Лирическое отступление

      Неясные образы роились в темноте яркими пятнами, разрезая пространство цветными вспышками недавних воспоминаний, оглушали слух чужими голосами и вгоняли в тревогу видом малоприятных лиц. Очень больно и холодно, слишком быстро и шумно. На плечи давит груз взваленной ответственности, спину сковывает сильное и бесконтрольное чувство животного страха. По виску течёт пот, шею сдавливает удушье, во рту непробиваемый сушняк.       Сном это можно было назвать с трудом. Тело отказывалось отдыхать, повышая температуру, насылая в неясное сознание образы страха и отвращения. Не спасало даже положение: каждый поворот головы означал лишь новый кошмар, в целом, длящийся так мало, что запомнить его было невозможно.        Это выматывало физически. Набитая мыслями голова просто не успевала со всем этим потоком мириться, заставляя мужчину мучиться дольше, чем следовало. Остывшая грелка уже не спасала. Её нежное тепло не могло успокоить, подарить почти низменное доисторическое чувство безопасности. Оставалось находиться наедине со своей тревогой, бродя в полудреме, без возможности просто отключиться.       На наручных часах солдата, несшего ночную вахту щелкнул четвёртый час утра, когда Штокхаузену удалось заснуть крепче. Не зря это время считают роковым предрассветным часом. Однако, волшебной сонной пилюли у немца не было. Мысли сами собой перетекли от череды смутных и нервных образов, в сторону чего-то более элитарного и личного. Снилось светлое и мягкое лицо русского хирурга, вызывающее нерациональное доверие одной мягкой улыбкой и теплом карих глаз. Его тёплые руки утешающе проходились по ранам, внимательно лечили и создавали нереально яркий контраст, из-за которого этим рукам хотелось поддаться и пусть они делают всё, что им вздумается.       Во сне было хорошо. Чужая русская речь была проста и понятна, присутствие этого мужчины рядом не вызывало страха, скорее наоборот, подначивало открыться, довериться, принять на слово каждое обещание. От этого становилось невыносимо приятно.       Увы, неуместно нежный и тихий сон продлился без малого ещё три часа, и к большому сожалению немца разбудил его не Дмитрий, а русская медсестра. Ах да, он в плену, он один, его ждет операция.       Холодные пальцы паники за собственное безрассудство схватили его за горло, как часами ранее, в собственном сне. Зачем он согласился так быстро оперироваться? Да, повреждение мучительно. Но вот так просто без сомнения ложиться под нож на чужбине? Что ж, герр Штокхаузен, вы никогда не отличались умом и сообразительностью. Как только совести хватило податься в СС...       Операционная выглядела жутковато. Его подвели к холодному железному столу, пока врачи что-то бубнили по-русски себе под нос, скрывая эмоции в масках. Кто-то из бригады явно негодовал коллегам о том, на кого они тратят ресурсы, неприкрыто осуждая решения Димитрия Сергеевича пока того не было рядом. Однако глава организации очень быстро явился лично, сверяясь с наручными часами в нервном предвкушении. Будто не было никого другого, способного подлатать рядового пациента. Дмитрий желал сделать всё сам, раз взял на себя ответственность за Штокхаузена.       Одевшись по форме, хирург скользнул в проём взглядом по телу пациента, занятого анестезиологом.       — Всё готово? Как пациент?       — Готово, Дмитрий Сергеевич, препарат уже введен, инструменты обработаны. Сейчас уснёт и можете приступать, — отозвался ассистент, прежде чем Сеченов встал за стол и был готов к работе.        Ничего серьёзного и сложного в этой операции не было. Умножайте на то, сколько сложнейших операций ежедневно приходилось проводить нейрохирургам НИИ мозга для солдат, получивших осколочные в голову.       Гематома оказалась глубокой, больше, чем прогнозировал академик. Без должного лечения в экстремальных условиях она быстро убила бы главврача Берлинской больницы. Единственное, что смущало самого Сеченова во время операции, это неустанно бившееся в ускоренном темпе чужое сердце. Кортизол в крови оказался повышен, на лбу пациента выступил холодный пот. Но никаких иных изменений или препятствий к манипуляциям не было. Дмитрий периодически напряжённо поглядывал на монитор, изрядно нервирующий его звуками.       Операция была завершена молниеносно, как показалось увлеченному Сеченову. Время пролетело так незаметно, что по завершении пришлось потрясти головой, ворча что-то про невовремя очнувшуюся усталость.       Хирург быстро назначил интенсивную терапию и на том спасение ныне товарища было завершено. По расчётам, на восстановление не должно было уйти больше двух недель.       Естественно, академик уже предвкушал причитания своего друга. «Дима — это нецелесообразно! Дима, он расходный материал! Снова ты думаешь о чувствах кого-то слишком много» — Несуществующий монолог Захарова жужжал в ушах фоном, успешно накручивая Диме нервы.       Пульсирующая головная боль не помешала доходчиво объяснить медсестре, что его нахождение рядом с пациентом сейчас необходимо для личного присмотра за состоянием. Наученная опытом споров с начальством женщина лишь повела бровью и вручила Сеченову железный поднос со всем необходимым для обхода пациентов, раз на таких добровольческих началах её лишают большей части работы.       Ждать чужого пробуждения без дела было бессмысленно. Поэтому Сеченов сначала справился о состоянии других пациентов этого крыла, а после медленно опустился на стул напротив постели своего недавнего кудрявого беспокойства.       Мужчина занял себя увлекательным исписыванием листа бумаги сравниванием анализов крови, дожидаясь. Иногда Дмитрий все-таки открывался от нервозной писанины, чтобы пройтись взглядом по чужому телу: по ровно вздымающейся груди, по бледноватой влажной коже с точками родинок, по необременëнному тревогой лицу с недрожащими ресницами и приоткрытыми сухими губами.        Просыпался Михаэль с трудом, как это часто бывает после тяжёлого наркоза — с лёгким бредом на немецком, с тревогой от кружащегося перед глазами мира, с сильнейшим сушняком. Хотелось прочистить горло, но плотные бинты, опоясывающие живот не дали бы и возможности согнуться.       — Вы очнулись, — довольно тихо сказал знакомый голос. Дима в тот же момент заметил движение, расслышал участившееся дыхание, наклонился и подсел ближе, мягко приложив руку ко чужому лбу. Тропить он не стал, дав Михаэлю возможность сфокусировать взгляд расширенных зрачков на его тёмном от скудного света лице. Чужие губы в нервном движении смыкались, но не производили ни звука. Рука хирурга со взмокшего лба скользнула к щеке в незаметном жесте. Дима удивлял сам себя, испытывая непривычный и смешанный поток нежности к лежащему.       — Как себя чувствуете?       Соображать внятно и отвечать что-то кроме несвязных немецких словечек вялым непослушным языком было преступно сложно. Чужие слова просто отказывались переводиться и укладываться в ватных мыслях, поэтому ответа Сеченов не получил.       От растущей в груди радостной причастности становилось неожиданно легко. Давно академик не ощущал чисто человеческих и, самое важное, положительных эмоций. Они впитывались им жадно, пару раз сбив ему дыхание. Как же все-таки контрастно ощущать хоть что-то, после нескольких лет холодного отчуждения, погруженной в науку сосредоточенности, врачебной вины за каждого не спасённого на операционном столе... Сейчас просто приятное эндорфиновое насыщение, взявшееся будто из неоткуда.       Уголки губ Михаэля слегка приподнялись, когда он, слабо контролируя порыв, ласково прижался колкой от щетины щекой к теплу чужой, ещё не убранной ладони. Сеченова отрезвил этот жест. Забытая на чужой щеке рука сейчас мягко выпрямилась, осторожно касаясь пальцами кожи. Михаэль, мучимый головокружением, прильнул к ней слабо и устало, а после прикрыл глаза и сжато выдохнул.       Неожиданный жест вогнал в краску. Больно заныло где-то под сердцем от такой картины: просто ищущий ласки человек, до того казавшийся таким же скупым и чёрствым на эмоции, как и сам Сеченов, нашел свой источник. Между ними было достаточно параллелей, но сейчас Дима испытывал ноющую жалость от глубоких дум о том, насколько много сейчас в мире вот таких людей, как Михаэль. Их силы брошены на спасение, а самих их спасать просто некому. Такие редкие, буквально бессознательные жесты выворачивали тонкую душонку академика НИИ наизнанку и сворачивали обратно.       Убрать руку было преступлением. Оставалось осторожно гладить притихшего пациента по щеке, повинуясь странному порыву слишком сентиментального характера. Михаэль приходил в себя крайне долго, но Дмитрий терпеливо ждал, пытаясь говорить с почти не понимающим его человеком.       — Я должен был понять, что вы были напуганы к моменту операции, — признал Сеченов, говоря совсем уж тихо, в основном для себя. Теперь ему был понятен учащенный ритм чужого пульса. Простой человеческий страх не проснуться.       Михаэль приоткрыл глаза снова, фокусируясь чуть лучше и старательно вглядываясь в лицо над ним.       — Можете быть спокойны, — продолжил Сеченов, вдыхая почти что с надеждой, — пока вы мой... коллега, с вами ничего не произойдёт, это я могу вам гарантировать.       Увы, свободное время, и без того растянутое до неприличия почти часовым сидением у койки, кончалось. Немец приходил в себя постепенно, вовремя стал осознанно контролировать свои руки, а то неровен час сбил бы рядом стоящий стул и непредвиденно поранился.       Свою руку Сеченов отнимал как-то виновато, предложив вместо неё нагретый край подушки. И уже напоследок, уходя, он услышал совершенно тихое:       — Danke schön...       — Пожалуйста, Михаэль, — шепотом выдохнул обернувшийся на проходе учёный. Его губы тронула улыбка. Определённо этот пациент вызывал у него ряд приятных и тёплых эмоций.       Восстановление заняло время. Однако многим меньшее, чем предполагал Сеченов. Раз в два дня он приходил осведомиться чужим состоянием и не брезговал делать перевязки самостоятельно. В эти моменты его привычное сосредоточение разбавлялось тихими разговорами с Штокхаузеном. Иногда о погоде, иногда о подопечных, справляющихся с новыми обязанностями под крылом Захарова, иногда о ходе восстановления.       Но сегодня Михаэль был молчалив. Привычно терпел смену с каждым днём уменьшающихся повязок, покрывающих шов, но молчал.       — Если снова будет сильно болеть, то поставим капельницу. — Дмитрий, провел пальцами по узелкам последнего слоя бинтов, придерживая второй бок, словно это могло снять боль ноющих швов. В их надёжности он не сомневался, но судя по сжатому выдоху немца это не было удовольствием.       Ещё несколько "целебных" прикосновений академика и можно было лечь. Наверное, руки мужчины были просто тёплыми для своего волшебного эффекта. Ассоциация с недавней теплой и уютной грелкой заставила вовремя отвлечься и успокоиться. Боль медленно отступила, позволяя перевести взгляд на Сеченова, которым Михаэль, к собственному стыду, залюбовался.       Немец искренне не понимал, как можно ему одному уделять столько внимания с неприкрытой искренностью. И по наивности Шток думал, что это у Сеченова просто подход такой — непосредственный,отцовский, но случай, когда из коридора послышался его весьма жаркий и неприкрытый на ругательства спор о судьбе одного из сотен несчастных остудил его представление о святом гуманисте. Тогда что в нем — Михаэле Штокхаузене — заставляет чужие глаза поблескивать неприкрытым интересом? А ведь он сам не лучше. По наивности доверчивый Михаэль сразу был готов сдаться и — делайте с ним, что хотите? А может дело в том, что Дмитрий просто харизматичный?... За столько месяцев одиночества и постоянного страха за свою жизнь волей-неволей начнёшь ценить каждого в той или иной степени доброго человека в своём окружении. Михаэль падок на жалость к себе, как любой смирившийся со своим званием слабак.       Понять этот феномен было сложно. Они оба были измучены годами войны, потерями и одиночеством и только сейчас, в этом внезапном друг для друга знакомстве, позволяли себе слабости в виде минуты покоя.       — Постарайтесь сильно не напрягаться, Михаэль, ваше тело и так ослаблено, а процесс восстановления забирает остаток сил. — Наконец тот присел ровнее, сжав в руках аптечку.       Обычно, после этого академик уходил и возвращался только спустя двое суток, однако сейчас он был остановлен вопросом.       — Почему вы так добр'ы? — Прямо спросил немец.— Я слышал, что говор'или ваши коллеги. Мы здесь никто и многого не заслуживаем. Я ожидал такого же жёсткого отношения, но вы др'угой.       Дмитрий свёл брови к переносице и вздохнул обречённо.       — Михаэль, ну вы ведь тоже врач, человек в конце концов. Мы равны. Я не могу себе позволить опуститься до того, что откажу человеку в медицинской помощи, просто потому что это политика! Я взялся за ваше лечение бескорыстно, но для общей пользы. Тем самым вы стали моим, хоть и зарубежным, пациентом. И нет в этом никакой иной подоплёки.       Тонко чувствующее эго было задето чужим сомнением. Дмитрий встал со стула, забирая с тумбы планшет с листами.       — Рекомендации стандартные, отдыхайте и не напрягайте торс. Поправляйтесь.       Тихий холод его слов отрезвил. Михаэль скромно кивнул, сжимая пальцами покрывало под собой. Ужасно было расставаться с ним вот так — после неудобного вопроса. Но оставалось лишь мучительно ждать, терпеть очередные перевязки, не видеть больше Дмитрия и в сердцах скучать по той участливости, какую проявлял к нему этот загадочный русский хирург.       Ещё через несколько дней Михаэль встал на ноги. В тот день когда он всё-таки вышел из палаты, ему разрешили встретиться с подопечными. Девушки были рады видеть его живым, прекращая свои переживания. Они могли снова начать работать именно с ним, а не с русскими через переводчика.       Некоторые из врачей боязливо признались, что после пропажи шефа, решили, что того разобрали на органы. Михаэль на это только резко чертыхнулся. Мог ли Дмитрий и в самом сделать с ним такое? Не стал ведь, помог поправить здоровье, в условиях ограниченных ресурсов поставил на ноги. Он видит в нём выгоду, а значит он останется жив, по крайней мере, пока полезен.       В работу пришлось вливаться очень быстро. В составе дополнительных рук — подай, принеси, отойди, не мешай. Забавно было слышать ломанные немецкие указания от русской бригады, смирившейся с положением. Всё равно их приходилось выполнять беспрекословно, неволей втягиваясь в ежедневные обходы раненых фронтовиков, частые перевязки с чётким указанием на экономию бинтов и бесконечные сборы анализов.       Для Михаэля дни текли слишком медленно. Люди приходили, уходили, лечились, умирали, отправлялись на операции... Его успокаивало только то, что они действительно в безопасности. С каждым днём им всё меньше угрожали оружием. Они далеки от руин Берлина и не имеют риска быть похороненными прямо под растрескавшейся брусчаткой.       Удивительно для Штокхаузена, язвительно окрещëного по простому "Мишей", было считать дни без встреч с Дмитрием. Тот был смертельно занят — решал дела НИИ где-то в Москве, из Москвы сразу ехал на операции, а из операционных спешил собрать свою научную когорту.       День, когда двое врачей наконец-то пересеклись в коридоре и одновременно сказали: "я вас искал" — был пожалуй самым долгожданным. Дмитрий выглядел взволнованным и старательно отводил взгляд от чужого лица. Пресекая встречные фразы, он подхватил немца под локоть и спешно увел в ближайшую лабораторию. Те стояли открытыми и готовыми в любой момент принять пациента или, как сейчас, взволнованных хирургов.       — Михаэль, нам нужно поговорить, — сказал Дмитрий, отпуская коллегу и нервно перебирая в пальцах красную ручку. Он сделал глубокий вдох, сбивая напряжение. — Сядьте, будьте добры, вы на ногах целыми днями.       Михаэль озадаченно похлопал глазами и сел напротив академика, складывая руки на выздоравливающем колене. Последнее время он стал хромать гораздо меньше, что не могло не радовать. Штокхаузен проследил за руками хирурга, парящими над каким-то планом в блокноте, и невольно залюбовался. Он поднял глаза достаточно поздно.       — Я вас слушаю.       — Михаэль, вы станете моим ассистентом на следующей операции? — Прямо спросил Дмитрий. — Боюсь, кроме вас мне некому помочь: бригада и так делится надвое в пару операционных паралельно. Провести все манипуляции да черт с ним даже втроем будет равно тому, что мы молодого человека к смерти приговорим заранее. Мне необходима ваша помощь как никогда. Я знаю, вы справитесь. Об успехах вашей группы мне даже То-... Харитон Радеонович говорил, а он, поверьте, слов на ветер не бросает.       "Станете моим ассистентом?" —Звучало однако забавно. Михаэль не имел ни права, ни возможности отказаться, это понимали все, кроме, очевидно, Сеченова, так учтиво просящего его о таком участии. Но Дмитрию вообще, кажется, на многое в отношении Штокхаузена не всё равно. Это категорически смущало.       — Какой диагноз?       Дмитрий нервно облизнул губы и зарылся пальцами в листы своего хлипкого блокнота.       — Сержант прямиком с фронта. При подрыве танка получил ожоги третьей степени в области левой руки... А так же получил черепно-мозговую травму, требующую скорого вмешательства. — Дмитрий говорил торопливо, водя обратной стороной ручки по строчкам. Он спешно присел на край стола, делясь записями с немцем так, будто тот мог разобрать скорый медицинский почерк с рядом русских прописных завитушек.       — Черепно-мозговыми я займусь сам. Работы там немного, но она требует тонкости. А вот рука... Вы знаете, я не уверен в том, что прогноз по её сохранению положителен. Сейчас некроза тканей не происходит благодаря полимерной среде, в которой рука, так сказать, сохраняется. Но прогноз неумолимо отрицательный. Я бы попросил вас заняться ампутацией.       Михаэль неволей вспомнил это грязное и выматывающее занятие, сопровождаемое скрежетом собственных зубов и фантомным тошнотворным чувством. Сеченов вовремя отвлёк его, перелистывая записи на достаточно условную, схематичную зарисовку повреждений пациента. Это давало хоть какое-то представление о том, что предстоит увидеть, и с чем придётся работать.       —... Как вы понимаете, — продолжил Дима уже гораздо тише, всматриваясь в то, как Шток скользит глазами по заученному до дыр мысленному анатомическому атласу, — проводим одновременно, чтобы выиграть время. И чтобы не держать пациента под наркозом слишком долго. Что скажете, Михаэль? — Теперь Сеченов смотрел только на него, ожидая не то реакции, не то слов. Сосредоточенное лицо хирурга напротив выглядело до тяжести на сердце очаровательным.       — Здесь показана область повр'еждения, но по степеням. — Внезапно ответил немец, всматриваясь в листок. — Если будет возможно ампутир'овать только часть конечности, то есть... — Не суеверный Михаель провёл пальцем по собственной ладони, находя нужную точку и осторожно отсекая половину сустава, затем глянув снова, проведя ниже. —... Мне нужно видеть, чтобы понять насколько это нужно. Но, боюсь, кисть и пр'едплечье это самое малое, что пр'идётся отнять.       Сеченов выдохнул до жути слышно, с облегчением и опущенными резко плечами. Чужое согласие понятно без слов. Очарование, нахлынувшее на хирурга от того, как скоро Михаэль включился в работу, заполнило его щеки и горло странным нежным теплом.       Непроизвольная улыбка была собственноручно подавлена из-за серьёзности темы.       — Я в вас не сомневался, коллега!       Академик порывисто пожал врачу руку, вглядываясь в его глаза с неприкрытой чистой человеческой благодарностью и примесью чего-то особенного. Чего-то, что Михаэль не успел распознать, но успел ощутить одним ударом сердца. Оба нервно сглотнули.       — Пациента осмотрим чуть позже — ему нужно время на восстановление. Внесу вас в графу о действующих хирургах сегодня же. А пока у нас есть время, пойдёмте — покажу операционную со знакомого ракурса. — Лёгкой вежливости хватило на искреннюю улыбку. И вновь рука протянута прямо и настойчиво. Принять ее было лучшим ответом.