Прощай, моя любовь

***

Энид проснулась так резко, словно изнутри её вытащили на свет за плечи. Она села, не понимая — где сон, а где реальность. В груди стучало так, будто сердце пыталось выбраться наружу. Горло сжалось, кожа была влажной от пота. Она жадно хватала воздух, как человек, вынырнувший после долгого погружения. — Сон… Это был всего лишь сон, — прошептала она, почти умоляя себя поверить. Голова дёрнулась вбок — рядом Уэнсдей медленно поднялась с подушки. Волосы тенью легли на лицо, взгляд был туманный от сна, но внимательный. — Что-то случилось, mia lupa? — голос её звучал низко, мягко, с той особой интонацией, которую она хранила только для Энид. Та сглотнула. Постаралась дышать ровно. — Кошмар, — выдохнула она наконец и откинулась на изголовье, будто эта простая опора могла вернуть ей почву под ногами. Уэнсдей молча повторила её движение, как зеркало, и просто сидела рядом, позволяя тишине заполнить собой комнату. — Расскажешь, что видела? — спросила она чуть позже, осторожно, словно боялась спугнуть что-то хрупкое. — Потом, — едва слышно ответила Энид. Мысли роились, как пчёлы. Но это уже неважно. Уэнсдей рядом. Жива. Здесь. Они женаты. Всё хорошо. Она положила голову ей на плечо, и Уэнсдей тут же обняла её за плечи, притянув ближе, как будто могла оградить от любого сна, любой боли. Поцеловала в макушку — жест, который Энид знала наизусть и всё равно каждый раз чувствовала, как впервые. — Хочешь воды? — прошептала Уэнсдей, продолжая нежно гладить её. — Нет, — сонно ответила Энид. Тишина. Только редкие звуки ночного дома: щелчок дерева, шорох ветра за окном. Уэнсдей сидела молча, следя за чертами лица Энид, как будто пыталась запомнить каждый изгиб, каждую морщинку на лбу. Но вдруг... дверь приоткрылась с лёгким скрипом. В проёме стояли двое: мальчик с тёмными волосами и большими голубыми глазами, прижавший к себе потрёпанную плюшевую игрушку, и девочка с золотыми локонами, чьи тёплые карие глаза смотрели вперёд настороженно. Он держался за неё, как утопающий — за берег. — Что случилось, Tenebra? — спросила Уэнсдей, не повышая голоса. Её взгляд мягко скользнул от Энид к детям. — Люциферу снились кошмары… и мне тоже, — прошептала Аврора. Уэнсдей перевела взгляд на сына. Его глаза, полные страха, пронзали её, словно умоляя: спаси меня. Он крепко держался за сестру, как за спасательный круг в бурю. — Можно с вами спать? — голос мальчика сорвался, и в нём уже звучал плач. Уэнсдей кивнула, не колеблясь. Они бросились внутрь, будто за дверью оставались призраки. Люцифер, не отпуская игрушку, тут же забрался на кровать, вжал голову в материнскую грудь и прижался, как будто хотел раствориться в её тепле. Аврора замерла у края кровати. Стояла, будто что-то внутри боролось с ней. — Приходи, — сказала Уэнсдей. Аврора почти никогда не приходила. Она росла гордой, взрослой не по годам. Ей не нужно было утешение — по крайней мере, она так думала. Но этой ночью сон вцепился слишком глубоко. И она, немного поколебавшись, позволила себе один раз… просто быть ребёнком. Всего один раз. Словно молча заключив с собой договор, Аврора поднялась на кровать, устроилась рядом с матерью и несмело обняла её с правой стороны, прижавшись плечом. Уэнсдей сидела, обнимая свою семью с трёх сторон, словно удерживая мир на грани распада. Она держала их крепко — как будто только так могла быть уверена, что всё это не сон. Никогда бы она не подумала, что однажды будет прижимать к себе Энид и их детей с такой нежностью, которую когда-то презирала в других. Но они были исключением. Энид была исключением. Её любовь, её волчица. Её тихая буря. Её свет во тьме и её личное проклятие. Взгляд Уэнсдей скользнул по комнате и задержался на книжной полке. Между томами по судмедэкспертизе и древней алхимии стояли несколько фотографий в тёмных рамках — немые свидетели их пути. Первая — с выпускного. Она и Энид, рядом, в окружении родителей. Улыбка Энид была всё такой же: искренняя, сияющая, будто в ней светилась сама жизнь. Уэнсдей тогда ещё не понимала, что с ней происходит. Чувства были, как туман: неясные, пугающие. Она пыталась найти им логическое объяснение, словно это была аномалия — перечитывала книги, искала симптомы, статьи, исследования, словно любовь можно было диагностировать и вылечить. Пока однажды мать не сказала с привычной мрачной ясностью: — Любовь — это и болезнь, и проклятие. И лучшее, и худшее, что с тобой случится. Уэнсдей хотела отрицать. Убегать. Но каждый раз, когда видела Энид с Аяксом, что-то в ней клокотало. Хотелось разорвать его на части, вырвать язык за приторные «Эни» и за его нелепые предлоги подойти ближе. «Помоги с домашкой» — с какой домашкой, если Уэнсдей сама ей помогает? «Не могу найти свитер» — пусть ищет сам, с Ксавьером. «Организация мероприятия» — есть Бьянка. «Пойдём, покажу тебе цветы» — если это работает, Уэнсдей принесла бы ей тысячу растений: ядовитых, плотоядных, редких. Всё, лишь бы увидеть, как у Энид снова загорятся глаза. Однажды вечером Энид призналась: её мать, Эстер, хочет выдать её замуж — за мужчину, с которым та давно знакома. Гораздо старше, холодного и жуткого, как музейный экспонат. Энид же мечтала о другом: поступить в университет, стать дизайнером, путешествовать, изучать языки, дружить с людьми со всего мира. Она даже придумала имя для своей будущей дочери — Аврора. А мать сказала: "Как скажет муж — так и будет". Все мечты Энид были для её семьи странностью. А для Уэнсдей — священным заветом. Она запомнила каждую. Клялась себе: исполнит их все. Без остатка. В день выпускного приехали Эстер, Мюррей и тот самый «жених». Уэнсдей подошла к Энид и предложила сфотографироваться с родителями. Та согласилась. Снимок вышел идеальным. А через минуту Уэнсдей крепко схватила её за руку и повела прочь. Сначала Энид растерялась, но, заметив уголок улыбки на губах Уэнсдей, рассмеялась и побежала рядом. Так они сбежали с выпускного — в закат, в неизвестность, под одобрительный кивок Мортиши и Гомеса. Вторая фотография — выпускной из университета. Энид сияет, стоит вплотную к Уэнсдей, как будто мир снаружи их больше не интересует. После фото они поцеловались — впервые. Потом был самолёт. И Трансильвания. Замок, о котором Энид мечтала с детства. Именно там Уэнсдей встала на одно колено. Именно там Энид сказала "да". На третьем снимке — Энид до ушей улыбается, показывая кольцо. То самое. Четвёртая фотография — роддом. Энид лежит на койке, усталая, с влажной от пота челкой, но с улыбкой. Уэнсдей сидит рядом, мрачная, как громовая туча, с новорождённой дочерью на руках. Она смотрит в камеру так, будто готова уничтожить того, кто осмелится ещё раз щёлкнуть затвор. Мортиша настаивала на фото, и Уэнсдей нехотя согласилась. Сразу после снимка Энид прошептала: — Её зовут Аврора. Комната наполнилась радостью. Медсёстры унесли ребёнка на осмотр, родители вышли. Остались только они. Уэнсдей целовала Энид в пальцы, в лоб, в щёки — словно возвращая её к жизни. — Спи. Всё хорошо. Я здесь. Она бы лгала, сказав, что не боялась. На самом деле, она всё родовое отделение готова была обратить в пепел, если бы с Энид случилось хоть что-то. Она сидела рядом, пока та с криком сжимала её руку — оставив после родов на коже синяки, которые Уэнсдей не хотела лечить. Они были доказательством. Свидетельством силы. Свидетельством боли. И любви. Так они и стали семьёй. Стали Аддамс. Люцифер родился позже. Уэнсдей клялась, что второго ребёнка не будет. Она не хотела снова проходить через тот страх. Но Энид сказала, улыбаясь: — Всё будет хорошо. И Уэнсдей сдалась. Имя для сына выбрала она сама. Сейчас, обнимая их всех, слушая, как утихают вздохи и дыхание, Уэнсдей смотрела в полумрак комнаты и думала — она не знала, что за кошмар видел каждый из них этой ночью. Но знала точно: Если это пытка, она хочет быть её частью.