В следующем году...

      ‎Резко полились жгучие соленые капли из зарниц. Голос в трубке стал резать ухо, словно заточенный металл ножа отпиливает кусок масла, такого тягучего, липкого, противного, но в голове все вдруг становится подобно грому и буре, что разъедают мозг и начинают пилить черепную коробку, сверкающим грозе и молниям, периодически посещавшим его глазницы от сильного зажмуренного века…       ‎Почему все случилось так?

‎‎* * *

‎      Шото уехал в Америку. Ему предложили прекрасный контракт после окончания третьего курса ЮЭЙ и выпуска из академии. Стремившись подальше от отца, он с радостью согласился с предложением, увидев в этом возможность оторваться от папаши и стать более свободным и… ‎      Врет он все. Он хотел сбежать. Как все. ‎      Сбежал Нацуо. Не выдержал. Признался ему, что не хотел уезжать, но резко сменил мнение и решил уехать. Испугался, что будут презирать за связь со старшим братом. Испугался, и как трус, поджавшая хвост подзаборная псина, за собой еще и девушку свою увел. Дело ее, но рука Нацуо там точно где-то оставила отпечатки. Он полностью оборвал все связи с геройским обществом, казалось в моменте, фамилию жены возьмет, только бы скрыть связь с семейством Тодороки, да вообще с Японией.       ‎Сбежал Тойя. Он убежал от него на тот свет, так нормально и не поговорив с младшим братиком. Оставил с гнобящими до гроба, съедающими все нервные клетки и остатки здравомыслия, оставил со сгибающими до земли и ниже, так сильно давит это на сердце, на спину, мыслями и тем чувством, что Шото виноват в его кончине. Шото приложил обе ладони и ступни к тому, чтобы Тойя медленно умирал, находясь под трубками и стараясь выжать из своей глотки последние заветные слова, которые Шото так и не услышал. Мучился всю жизнь из-за его существования, презирал за неравномерную силу, завидовал, подобно маленькому ребенку, не понимал, почему папаша отказался от всех детей и уделяет внимание только ему, после понял, что обиды, собственно, не держал, не тянул всем туловищем, а потом решил свалить тяжелый груз убийцы на плечи того, кого на самом деле не мог презирать априори.       ‎Ушел Старатель. Остался Энджи в инвалидной коляске, просиживающий штаны в особняке, изредка выбираясь в социум для интервью или важных дел. Всемогущий в своей слабой форме стал эффективнее него в разы. Герой Старатель убежал, скрылся, забылся всеми, и лишь при упоминании «Кто был героем один?» его вспоминали. Чаще все вспоминали его при упоминании тирана-отца и отца злодея.       ‎Шото неосознанно решил сбежать. Укрыться от этого гневного натиска общества, постоянных жгучих сердитых глазюк, словно гадюки выискивают свою жертву. Скрылся Старатель, умер Тойя, но остался Шото, и ничего кроме приевшегося «сын Старателя» и «брат злодея и убийцы» он от общества не слышал все тяжкие два года обучения.       ‎Видимо, судьба у мужчин семьи Тодороки такая — сбегать. А женщины остаются. Как верные самки собак остаются и продолжают страдать из-за своей же силы воли. ‎ ‎      Шото убежал. Будем называть его переезд так. Были против буквально все одноклассники. Они понимали, что общество Японии давно прогнило и Шото морально тяжело пришлось два года прожить дальше. Они ценили его силу, ценили его выбор, но в глубине души сильно расстраивались.       ‎Последовав его примеру, убежала Очако. Оправдалась, и вполне убеждающе, что теперь помогает в разных странах маленьким детям с их причудами. Выглядело убедительно, но она сама бежала от места смерти той злодейки, что ее спасла. Она не могла забыть то, что внутри той кровожадной психички, оказывается, теплилась струйка маленького дитя, не получившего любви. ‎      Убежала Яойрозу. Сразу кинулась в другую страну с контрактами рекламы, модели и дополнительно работой в авангарде. Она говорила себе: «В Японии и так много хороших причуд, а моя может и за границей больше пользы принести». И была не права. Катастрофы продолжали случаться в Японии, страна эта все еще по статистике оставалась самой опасной для жительства страной, даже при наличии всех про-героев. Ее причуду стали использовать в совсем не геройских делах. Создавать мегаполисы, дома, парки, бижутерию, барахло, что скупалось на рынке — вот ее дела за границей.       ‎Убежал Серо. Недалеко бежал, оправдался «желанием попутешествовать», но дальше азиатских стран не ушел и закрепился в Тайланде. Там было мало обученных героев, так что он прославился там и вроде даже жил хорошо. Но сам знал, что бежал от ответственности. От работы, серьезных сражений в Японии. Он, понимая, что ведущие фигуры в их классе: Изуку, Кацуки и Шото, сразу понял, что дела до таких, как он, никому не было и не будет. Он понял, что такое война, и понимать больше не хотел.       ‎Сбежал Минета. Похожая причина, что и у Серо. Он боялся. Был бесполезен. Во всем терпел неудачу. А вскоре и сторчался, после выпуска, естественно. Серо об этом даже не узнал. Тору, что жила в Северной Корее теперь, и подавно. Он сбежал из геройства, поняв, что это не его конек. Полюбил одноклассников, горько расставался с ними и оказался самым восприимчивым к потерям и уходам, пускай и не навсегда.       ‎Но первым сбежал Шото, запустив вереницу уходов. И вернемся к нему.       ‎Убегая, Шото надеялся на лучший исход — в Америке будет плевать на его принадлежность крови к злодею, в Америке не будут говорить: «О, сын Старателя идет». В Америке все будет по-другому. Сбегал в надеждах, что там его прошлое и его связи забудутся. С Нацуо же прокатило! Сбежал во Францию и живет с девушкой припеваючи. Никто не знает о нем и знать сильно не хотят, не трогают.       ‎Шото не учел, что уже прославился на весь мир, подобно друзьям. Думал, а скорее мечтал, что это бредни и туда японское телевидение не попадет.       ‎Но мировые новости никто не отменял, а уж политики точно не оставались в стороне в те три года. ‎      Так вот. Шото сбежал, и я могу это сказать и даже не приукрасить. Давно подписанный с Америкой контракт академии вдруг рассмотрели и предложили не Бакуго, у которого развилась огромная мощь в плане причуды, менталитета, силы, ауры, не Изуку, знания которого подобно свиткам древних людей, в голове которого хранится столько опыта и воспоминаний, что впору писать полноценные тома его жизни и автобиографии, а его.       ‎Как только Шото сел на самолет, он подумал, что уже летел так однажды на остров в Калифорнию. Приняли его там хорошо, пускай он и был с отцом в то время. Значит, и во всей Америке так примут? Ну, да, он в это верит.       Зря.       С каждым новым днем Шото все сильнее жалел о своем выборе. В Японии не говорили ему в лицо (теперь) о его недостатках и родословной. Здесь же не стеснялись в выражениях. Думали, что он не понимает. А Шото учил их язык усердно, будто знал, что уедет сюда. А что в итоге? Изучение языка не окупилось. Теперь на патрулях и миссиях он только и слышит от людей, стажеров и про-героев, какой он плохой и тоже станет злодеем, доверять ему нельзя.       Каждый день, постоянно, раз двадцать за один патруль, он ловил косые взгляды, ловил презрение в глазах и лицах мирных жителей, которых Шото мирными не считал. Если в Японии от этой тенденции судить по родственникам уже отказались как раз на примере Шото, то в Америке все было ровным счетом наоборот. Появлялась логичная мысль: переубедил людей в Японии, отучу и тут.       Обратно вернуться он не мог. Его почти тошнило от мысли, что он вернется туда, где убил брата, убил свою семью, здоровье матери и доверие отца. Вернуться туда, где слезно ждала хоть кого-то Фуюми, откуда сбежал брат, наплевав на всех, он не мог. Каждый день, лежав в кресле и смотрев новости, в которых крутили проишествия, упорно не вставляя его туда, случайно включал левый канал, где обязательно шло обсуждение его приезда и личности в целом. Назвать это обсуждение личности язык не поворачивался. Больше трепа о его брате и отце, чем о нем самом.       Ребята из Японии не смотрели американское ТВ. А Шото смотрел. Как мазохист, наркоман, как самая отбитая на голову псина, нажравшись отравы, стала себя же грызть, только бы наесться, только бы загрызть. Как будто ненужное и дебильное самобичевание могло исправить ситуацию и отношение людей к нему.       А главное — Шото не понимал, что делает не так.       Ежедневно ходил на патрули, спасал животных, останавливал ограбления, задерживал преступников, помогал старушкам с тасканием их пакетов, он помогал везде. Он так отчаянно пытался заслужить к себе хорошее отношение, а потом на очередном ток-шоу какая-то старушка скажет:       — В нем есть что-то грязное. Брат — убийца многих людей, я не чувствую в его огне тепла. А отец? Тиран, так что этот парень точно травмирован. Кто мне обещает, что он не нападет на меня, когда я…       — ДА ЗАТКНИСЬ. — нервы сдавали.       И телевизор сдавался. В ремонт. Потому что удар пультом в экран от про-героя он выдержать не мог и не может в целом. Тодороки, видимо, либо не верит и проводит эксперимент «За сколько ударов телик уйдет на свалку», или он просто деньги пачками жрет.       Шото становилось физически плохо, а я сильно умалчиваю, что творилось в его душе. Патрули были всегда одинаковыми и в геройстве проблем не возникало, но что-то ему начинало мешать жить как обычный человек. Но нет, он все еще давился этой гордостью и попытками что-то кому-то доказать. Старался, лез из себя вон, так лестно улыбался, хотя боялся, вдруг и правда своей улыбкой он погубит людей. Старался, старался, как будто и правда стал проекцией вектора отца, но вектор отца был направлен под прямым углом. Его ось страдала от пустоты и одиночества, чувство, что рядом с тобой могли быть друзья, векторы которых помогли бы почувствовать себя живым и нужным, не покидало его. Но друзей не было. Ходили люди, незнакомые герои, но толку от них не было. Одно только.       Люди губили его.       Шото не был готов к этой стороне геройства. На первом курсе он подумал, что у геройства есть две стороны медали: ты спасаешь людей и ты молодец, но ты сражаешься на смерть с врагом и можешь умереть.       Шото забыл, что медаль не двухмерная, а трехмерная. И оказалось, что ребро медали не было тонким. Теперь медаль геройства не напоминала Шото плоский диск. Она была цилиндром.       Шото кончался. В нем что-то медленно сгорало, что-то внутри копошилось и старалось убежать от зловещего холодного огня, боясь своей же причуды, и тут же обжигалось о горячий лед. Тодороки боялся себя. Он не мог жить, как жил раньше.       Вернуться в Японию означало предать свои же принципы. А Шото стал очень упорным за время пребывания в чужой стране. На деле, он мог уехать в любой день в любое время. Контракт подразумевал под собой то, что он может свободно отказаться от жилья в этой стране и вернуться на родину. Никто не смог бы его задержать. Даже во время тяжелой войны Шото мог спокойно уехать в Японию и ни у кого не было бы возможности его официально обвинить.       Зато лично сразу появились причины. И этим людям в Америке только дай повод.       Что ж, верно, я рассказал, как обстоят дела у нашего Шото. А теперь передвинусь к основному рассказу.       Очередной день с патрулем. Гнойная рана, грозящаяся ежесекундо размочить душу Шото напополам вместе с остальными органами, снова была натянута до предела. Он, как обычно, патрулировал город в гордом, но давно привычном и обидном, одиночестве. Никто из стажеров или про-героев не имел желания находиться рядом с ним.       Шото оглядывался по стронам настолько лениво, что можно было подумать, что он на прогулке. Давно выученные улицы, выученные движения и поведение преступников, и пока никого такого не было видно в поле зрения Шото.       Вдруг к нему подходит маленькая девочка. Она плачет тремя ручьями и просит пойти за ней и помочь с котиком. Тот угодил в мусорный бак и не может выбраться.       Мусорный бак. Ладно, такого еще унижения не было. Рыться в мусорном баке он еще не пробовал. Оригинально, девочка, дай зачетку, пять поставлю.       Шото идет за ней, не отказывать же. Только он заворачивает за угол главной улицы и подходит к мусорному баку, не слыша копошения внутри, он начинает подозревать что-то более глубокое, чем простая проказа. Он поворачивается в сторону девочки и ему в лицо тут же прилетает помидор.       Блять.       Ебанный помидор.       Он стирает с глаз брызги мякоти и открывает один глаз. Тут же прилетает сгнившее яблоко прямо в лоб.       Они дети, Шото. Дети, дети, они играют, они глупенькие дети, помнишь первый курс, отработка, пять пиписек, помнишь…       Огурец. Тоже не свежий из магазина взятый.       Еще помидор прилетает в его только вчера выстиранный костюм. И еще. И еще…       — Ребята, вы чего делаете. — Шото молча принимает своей грудью летящие овощи и фрукты, смотря на мальчишек. У одного причуда — создавание еды? Ну, по крайней мере, он прекрасно справляется с созданием помидоров. Гнилые яблоки и огурцы все-таки на четверку.       Даже не вопрос звучит в воздухе, стукаясь о невидимые стены. Дальше не идет. Это скорее крик помощи к богу, в которого верить Шото перестал. Главное не вспылить, они ведь дети. Наверняка кто-то с именем Варвара снимает эту сцену и ждет, что Тодороки вспылит.       А Тодороки не вспылит. Плавали — знаем.       — Тупой Шото, тупой герой, а ну проваливай домой! — кричат детишки и продолжают кидаться в него продуктами.       Да пошло все.       Тодороки стискивает кулаки и опускает голову. Он просто уходит обратно по той дороге, по которой сюда пришел, ловя спиной еще пару красных лепешек. Последний прилетает банан, копил мальчик ульту, больно врезается в лопатку и падает вниз.       Он вытерпит. Похуже ранения терпел. Что он, мальчишка маленький, обижаться на такую проказу?       Вечером этого дня он увидит в новостях видео этого инцидента в эфире:       — Эта ситуация произошла сегодня на улице ***. Про-герой Шото никак не отреагировал на кидания в него предположительно помидорами, а эксперты даже увидели, что он сжал кулаки. И как можно доверять такому человеку, который при таких унижениях просто уходит, забывая про маленьких…       — СУКА.       Грохот упавшего телевизора заставляет жителей, заселившихся день назад в квартиру по соседству, съехать завтра же.       И это продолжалось. Унижения теперь стали его привычным делом, как чистка зубов утром и бритье щетины. Как позавтракать, но не плотно, кто знает, может сегодня его вырвет к чертям собачьим какому-нибудь забияке на голову.       Шото не расстроится такому исходу событий, но ест он все также мало.       Может, причина тому нехотение. Может, в голове начала закрадываться мысль ставить перед телевизором сетку. Может, хватит вообще кидать пульт и вообще все, что попадется под руку, в экран и потом переплачивать.       Его раздражает общество Америки. Полностью прогнившее, оно не оставило в душе двухцветного парня ни следа счастья и радости. Презрение, тоска, а различие во времени между Японией и Америкой не дает нормально пообщаться с друзьями. Не то чтобы они пишут ему, боятся побеспокоить, думают, Шото тут занимается важными делами на пути становления героем.       А он мусорки разносит и принимает лицом сгнившую продукцию.       Иногда Тодороки думал, что это один из множества шагов на пути становления героем. Пройти чере презрение, добиться уважения, молчаливого, гневного, но уважения к его силе, к его способностям, к его самопожертвованию.       Но в академии об этом не говорили, да и столь ужасных примеров путей про-героев Шото увы, но не замечал. Исключая отца, биографию которого он не сильно знал, но догадывался, что прошло все не очень гладко. А он следил. За каждым патрульным, за каждым, кто был в форме героя. Изучал, сравнивал, чем же он отличается от других, или реально дело лишь в родственных связях.       Обычно у него были маленькие задания, Шото понял, что учение в академии было лишним. Для работы, что он выполнял, не нужны были те три года. Все самое лучшее разбирали здешние выпускники.       Но вдруг, через месяц после начала открытой травли Шото, он наконец подумал: «Вот мой час». Что же заставило его так подумать?       Шото снова патрулировал какую-то оживленную улицу. Комитет по распределению героев понимал, что его причуда сильна, пускай ему как человеку не доверяли, так что решили на сегодня побаловать и поставить в более оживленное место, чем простые дворы или работы.       Резко Шото слышит треск, гул разлетается по всей улице и правая сторона тут же охлаждается носителем. Тодороки смотрит на накренившуюся ветку метро, видя, что та сейчас может упасть. Поезд уже остановился, но эвакуировать пассажиров было попросту невозможно.       Вот пробегает мысль: «Вот мой час, наконец», вот пробегает он сам, активируя лед. Причуда полностью останавливает падение поезда, чере пару секунд около выхода уже образовывается платформа для спуска людей, но вот незадача. Лед ломается под весом поезда и ломающейся ветки, так что его приходится обновлять, поддерживать, делать качественнее, хотя обычно в его масштабном выбросе льда используется легкий лед, не требующий много энергии.       Ситуация сос, нужно как-то вытаскивать людей, а без страховки — лишение лицении. Вот бы пригодился сейчас напарник ему, ой как пригодился. Шото достает рацию из пояса и тут же пытается связаться со своей компанией, где он работает. Агенство отвечает не сразу, но только в трубке слышится соединение и чужой голос, как Тодороки тут же начинает диктовать информацию.       — Улица ***, сломалась наружная ветка метро недалеко от станции ***, нужно эвакуировать пассажиров из поезда, но я не могу это сделать один, пожалуйста, пришлите помощь.       В трубке зевают и переспрашивают, что случилось. Его бедные, натянутые, как ткань при маленьком размере, как перетянутые струны гитары, которые сейчас порвутся, его нервы еще не теряют надежды быть целыми и вредимыми.       — Обвалилась ветка метро около станции ***, пришлите подкрепление! Жители в опасности! — Шото переходит на японский от страха… Перед всем. Перед жителями, перед обществом, перед собой. Снова лед хрустит и в трубке по ту сторону слышится тяжелый вздох.       — Будет тебе подмога через десять минут.       — Какие десять минут?! — орет в трубку Шото на японском, даже не стараясь что-то сказать на их языке. — Вы с ума спятили?! Тут люди упасть и умереть могут! — он все же возвращается на приевшийся дебильный английский.       — Так сделайте так, чтобы не упали, вы же герой.       «Герой» звучит как насмешка.       Шото хочется орать. Орать на каждого мимо проходящего человека за косой взгляд, орать на собак, что агрессируют на него из-за старушек-хозяек, орать на работников агенств, орать на каждое криво стоящее дерево, куст или скамейку. Орать на тех, кто строил это метро, орать на людей, что сидят внутри, орать, орать…       Или хочется плакать. Очень сильно.       Но он герой.       Нельзя. Не подобает. Засмеют сильнее. И тут найдут повод.       Шото делает борты на краях платформы. Сейчас ему не нужен огонь, лучше тело охладить, тело пока справляется. Снова подлатывает трещины во льду и говорит про себя: «Держись». За воздух, за остатки здравомыслия, за жизнь, которая лежит в его холодных и мягких руках.       К нему вдруг подходит мальчик лет семи, дергает за коробку на поясе и нагло спрашивает:       — А что ты делаешь?       Хочется послать. Далеко и надолго.       — Мальчик, отойди, пожалуйста, — выходит даже вежливо, — Тебя может задеть чем-то, а мне не нужен несчастный случай. — даже улыбку выдавил.       Мальчик ухмыляется и тут же бежит прямо под падающий поезд. У него есть вообще чувство самосохранения? Хоть толика! Ее бы сполна хватило, чтобы не лететь, как придурошный, под собственную смерть. Другой вопрос, а что ему, собственно, делать? Остановить слежку за поездом и взять неугомонного суицидника? А если кто-то его снимает, оставлять все как есть нельзя, куски льда таке падают и могут его ненароком задеть. Оплачивать компенсацию морального и физического ущерба не хочется, так что Шото решает просто пойти и оттащить оттуда мальчугана.       Шото, одним глазом смотря на лед, резко бежит к нему, слыша за собой удар упавшего куска льда. Осколки отпрыгивают от асфальта ему в спину, оставляя ушиб. Попадают в кондей. Терморегуляция тут же опускается до нуля и Шото остается работать почти без костюма. Он все равно добегает до ненормального парнишки и берет его под подмышку. Видит трещину наверху и тут же подлатывает ее новым льдом. В поезде орут и визжат, ходят и пытаются открыть дверь.       Тодороки, взяв мальчика поудобнее и оттеснив его от своего тела, потому что он начал вырываться, направляет тонкую струю и блокирует замок дверей. Если пассажиры начнут выходить, то могут подскользнуться и упасть. Лучше пусть сидят и не рыпаются, помощь же приедет.       Шото чувствует, что ребенок в его руках сильно мерзнет. На улице лето, он одет легко, но его держит Шото, который сейчас опустил свою температуру тела, так еще и в окружении льда стоят. Шото активирует огненную причуду левой рукой, согревая мальчика. Он возвращается бегом в безопасную зону, видя, как к нему навстречу бежит дама, размахивая зонтом.       — Блейк, Блейк! — Шото уворачивается от последнего взмаха зонта, отпуская мальчика и ставя его на ноги. — Ты зачем туда побежал?! Дурной что ли?!       Названный Блейк начинает плакать и тереть глаза руками. Бедный и несчастный, сейчас его сморозит что-то вроде: «Это Шото меня туда послал». Тодороки не удивится.       — Это он меня туда послал! Мне холодно!       Ахренеть. Ладно, Шото удивился его наглости. Дама цыкнула и посмотрела на Шото, который уже отвлекся на добавление льда в трещины. Шото чувствовал своим затылком ее напряженный и гневный взгляд. Естественно, она поверила словам своего родного сына, а кому еще верить? Взрослом парню, отучившемуся в самой лучшей академии героев?       — Я видела, как вы его спасли. Спасибо вам.

…

Что?

Спасибо вам, спасибо вам, спасибо вам, спасибо вам, спасибо вам, спасибо вам, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо…

      — А…       Как будто его цепь разомкнулась, ключ подняли, и ток перестал идти по проводам. Резко упало значение амперметра, лампа в его голове погасла и не хотела загораться. Будто его перезапустили, как компьютер, переустановили что-то внутри, как винду…       Он быстро начал вспоминать, что нужно делать в ответ на такие слова. Точно, Леди Гора сказала улыбаться. Не умрет ли эта дама, если он улыбнется? Может… Но он попробует, Леди Гора должна быть права.       — Не за что. — и Шото улыбается. Выходит само и неосознанно, он уже и забыл, что есть такое слово: спасибо. Улыбка стелится на бледном лице, и становится так свободно в легких, так пусто в кишечнике, и хочется вдруг взлететь или сделать сальто от счастья.       Сзади слышится звук упавшего куска льда и Шото на автомате дополняет его новым льдом. Лед становится крепче, но сил он тратит ровно столько же, сколько и на легкий лед. Ему так стало хорошо, что аж повлияло на причуду?       Резко он чувствует удар в щеку. Шото шатает, а потом он понимает.       Наваждение.       Этого не было.       Его мираж спадает, как падают капли воды во время ливня. Женщина, злая на него, стоит и готовит руку для второй подщечины. Глаза начинает жжечь, будто их облили кипятком. Как только он окончательно понимает, что это были его мечтания, в его щеку летит рука. Он ее останавливает, труда не составляет аккуратно взять запястье женщины и отвести от своего лица.       — Наглец! Еще и не отвечает. Бесполезный кусок дерьма.       Она разворачивается и цокает каблуками подальше отсюда, ведя за собой сына. Он показывает ему язык и шатает пальцами раскрытых ладоней у носа.       Конечно, почему он вдруг захотел к себе хорошего отношения?       Сзади действия повторяются. Шото латает дыру во льду, остужая себя заново. Нет, он не заплачет здесь, не при всех этих гражданах, смотрящих на его действия. Кажется, их снова снимали. Какой позор — получить от женщины подщечину. И он герой. Руку на мирного жителя не поднимет, но ему все четче начинает казаться, что мирные жители — не те, кто бьют своих спасителей.       Вскоре приезжает про-герой из их агенства. Он тут же освобождает все пассажиров, вальяжно расхаживая по платформе, которую Шото старается поддерживать. Людей становится больше, льду становится сложнее, так что Шото заменяет его тонким слоем очень крепкого льда поверх старого. Вдруг герой, имя которого Шото не знает и знать не хочет, склоняется к нему и кричит:       — Эй, Шошо, сделай лестницу, мне вручную их вниз стаскивать?       Наглый. Тупой. Блядский. Ненавистный… Вспоминается человек, который тоже так выражается. Не уж то они настолько похожи?       Вопреки мыслям, Тодороки сосредотачивается и выпускает хуеву тучу крепкого льда, выстраивая огромную винтовую лестницу с перилами и большими ступеньками, с которых если и скользить, то назад. Он, несмотря на ненависть к этому герою, все еще спасает людей вместе с ним, и лажать не хочется по многим причинам. Перечислять устанет.       Через двадцать минут, в течение которых понадобились дополнительные колонны для лестницы и платформы, все пассажиры и работники были эвакуированы.       В Японии эта операция заняла бы минут десять, а тут он провозился целый час. В Америке жуть как мало крупных проишествий, а Шото уже натренирован родной страной.       Герой, который ему помог, развернулся к подоспевшим журналистам и начал давать интервью. Странно, но перед ним была пустота и ледяная платформа. Перестарался со льдом. И кондей теперь чинить… Почему около него нет журналистов, камер, вспышек? Он красив, он спас жителей, что он снова сделал не так? Почему этого ублюдка с ракурса жопы снимают, а он стоит во льду и оказывается никому не нужный? А если бы его не было? Кто бы их спас? Да никто, Шото буквально отсрочил их смерть, а эта петушиная холка стоит и ржет в камеру, отмахиваясь. Шото слышит свое имя, и сразу его начинает тошнить.       Простояв пять минут, злостно смотря на того, кто забрал всю его славу в очередной раз, он поворачивается и, шатаясь, уходит в сторону дальнейшего патрулирования. День заканчивается точно также, как и все остальные. Отчет, рассказ о проишествии, незаинтересованные взгляды начальника и его разговор с любовницей под столом, ее стоны и очередная прелюдия.       Шото запретили говорить об этом. Начальник делает то, что хочет, а задача Шото — просто быть героем.       Шото очень хуево и очень хорошо справляется с поставленной задачей.       Парень возвращается домой к десяти. Его сильно шатает, язык заплетается, а в глазах плывет и двоится. Шото не пьет, никогда не пил, но кажется, он набухан в сраку. Героям пить на патрулях нельзя, да и в принципе им нежелательно пить. У Шото всегда был здоровый образ жизни, но именно сейчас он чувствует сильно желание опрокинуть в себя бутылку саке. И вторую желательно.       Шото облокачивается на косяк. В его доме привычно пусто — из-за работы и своего психического состояния Шото не может себе позволить найти партнера, завести котейку, пойти к психологу в конце концов. Стены квартирки, такой серой и неуютной, невзрачной и плаксивой, сдавливают легкие, заставляя кашлять. Тодороки хочет провалиться сквозь землю и больше никогда не жить этим днем сурка.       Но он живет.       Шото сползает по серой стене, думая, что эти обои надо переклеивать, но времени и сил нет, так что пусть дальше радуют его глаза своей невзрачностью и ненужностью. Шото пытается отвлечься на что угодно в этом всратом коридоре, но в итоге проигрывает и заставляет плохим мыслям влезть в голову.       Он словил мираж на патруле. Следствие это его невыспанности, голода, или просто слишком сильном давлении общества на него — вопрос открытый уже несколько лет, нерешенный столько же и прогнозирующий головные боли дальше. Вот так выпасть из мира это вообще опасно, а что, если это будет битва со злодеем?       Хотя какие злодеи, Шото бы себя побороть сначала.       Ладно, но он продолжает быть чуждым обществу. Либо ему скоро начнут говорить в лицо: «Вали к себе обратно, япошка», либо Шото покончит с собой. Вариант возвращения домой не рассматривается по многим причинам, и две главные:       Первое, он изменит себе же, отказавшись от принципов.       Второе, его там никто не ждет.       А Фуюми? А Фуюми строит свою жизнь с молодым мужчиной. А мать? А мама занята своим лечением и уходом за мужем. А как же…       Больше у Шото никого нет. Друзья могли давно забыть об их дружбе, да и не сказать, что у него были прям вот друзья. Да, веселили, да, помогали, но сам Шото пока не мог назвать их теми, к кому бы поехал. Нет, конечно, Бакуго, Мидория были его друзьями, но в верности их дружбы Шото сомневался. Его бы вряд ли кто-то приютил, а домой возвращаться он точно не будет. Слоняться по гостинницам позорно и…       Боже, Шото еще знает слово гордость? Как будто он не позориться ежеминутно каждый день. Даже сейчас, думая об этом, находясь в этой квартире, работая мусорщиком вместо обещанного героя и живя в этой стране, он позорится полностью и без остатка. Утопает в стыде и ненависти, и не пытается это остановить, напиваясь этим, словно водой из подземного ключа. Как будто у него еще есть чувство собственного достоинства, будто он еще кому-то нужен.       Нет, голова реально болит. Тодороки предпринимает попытку встать и направится к кухне, но тут же валится и опускается на колени. Ноги ватные и не держат, а во рту ощущение, что сейчас вырвет, словно после старта ракеты.       Еще одна попытка встать, и она успешна. Тут не надо строить из себя героя, в этой однушке Шото может побыть человеком, у которого что-то болит и это мешает жить. Тут не надо работать на износ, тут не надо кому-то что-то доказывать.       Шото доказывает это что-то себе.       Он доходит до кухни, с трудом достает аптечку и берет градусник. Верхняя одежда падает на пол, градусник оказывается зажатым подмышкой, а тело садится на кухонный стол. Сдвинуться сейчас равно обеспечить себе падение.       Он так хочет, чтобы рядом был кто-то, кто сможет ему помочь. Да хотя бы сказать: «Ты молодец, Шото», или «Я тобой горжусь».       Шото вытирает случайно вышедшие слезы слабости и тоски по Изуку, Кацуки, Яойрозу, Ииде, Серо. Они всегда ему помогали, поддерживали, не оставляли в беде, заступались и так по-дружески любили.       Кухня на его мысли отзывается жжужанием холодильника и мерным тиком настенный часов. В квартире мертвецки пусто, но чисто. Шото развлекается в свои выходные уборкой, да и в принципе его свободное время занято уборкой, уборкой, пробами в готовке, уборкой…       Шото больше нечего делать. Он не достиг мастерства решать кроссворды на английском, фильмы и сериалы перестали его интересовать с того момента, как он приехал сюда, ему не интересны вязание, бисероплетение, гончарный круг, выжигание, все это он может себе позволить, но ничего не делает.       Он может позволить себе хорошую квартиру, может позволить себе сходить в клуб и привести домой девушку на ночь, он может почти что все, но делает ровным счетом ничего.       Его вроде и устраивает его маленькая серая коробка, коробка кстати реально серая. Все цвета в этой квартире давно выцвели: обои были серого цвета, дизайн кухни был в черных и серых тонах, его кровать была застелена черным или серым бельем, изредка там можно было встретить белую наволочку, пол был выцвевшего коричневого цвета, и, наверное, коричневый в его квартире — единственный цвет, который хоть как-то выделяется.       Как давно его стали волновать цвета? Живет и живет, главное что крыша есть, а то такими темпами…       Его мысли останавливаются и бегут в разные стороны из-за пиликания градусника. Шото достает белый аппарат и дивится цифре:       — 45? — на лице некий шок. Вроде умеет контролировать температуру своего тела, но чтобы так…       В детстве он один раз заболел, и градусник постоянно прыгал с 30 до 40 градусов. Врач покачал головой и прописал таблетки, сам не понимая, что в таких ситуациях делать. Шото редко болел, знал меру использования, но сегодня все пошло коту под лапы.       Шото облажался уже здесь. Парень лег на стол, оставляя градусник лежать рядом с собой. Он так не хочет куда-либо вставать. Двигаться, делать, варить себе чай застилать постель… А рядом никого нет. И делать это придется самому.       Гнилое и противное одиночество забралось в его душу и укоренилось там своими цепкими продолжениями основного ствола. Питается его милисекундными наслаждениями, чувством удолетворения, без остатка потребляет все, что Шото уже буквально ощущает внутри себя этот вечный дубовый ствол. Пока Шото достает сахар и пакетик для чая, роняет всю коробку. Маленькие упаковки шелестят и падают на пол, словно листва с дерева. Шото ставит электрический чайник и облокачивается на стол, не в силах держаться на ногах.       А если бы был хоть кто-то, кто бы его обнял, поцеловал в загривок, потрепал волосы, сказал лечь в кровать и переболеть. Сам бы принес чай, позаботился, и Шото больше никогда бы не требовал от партнера чего-либо. На пять лет пятиминутной заботы сполна бы хватило.       Чайник быстро вскипает, Шото наливает себе чай и садится в кресло напротив телевизора. Привычный и приевшийся скорее обряд: нажать на кнопку пуск на пульте. Без этого он не может жить как без кислорода. Будто его останавливает от чего-то грандиозного просмотр новостей, пускай приятного там ничего нет.       Шото полностью стягивает с себя геройскую одежду, оставляя ее валяться где-то в углу. На кресле предусмотренно лежат черные шорты и серая невзрачная футболка.       Вся его жизнь после переезда стала серой и невзрачной. Никому не нужной. И футболка ему сейчас не нужна, он дома один, кого стесняться. Шото включает телевизор и тут же видит репортаж с места событий, где он был сегодня. Слова ведущего и очевидцев не радуют.       — Что вы испытывали, находясь в закрытом вагоне метро? — звучит за кадром голос в микрофоне.       — Было страшно. Мы слегка накренились, моя мама раком болеет, она могла и умереть от шока. Нас не вытаскивали минут двадцать, хотя герой был внизу. Только потом подоспел *** и спас нас, мы ему очень благодарны за это.       Были бы силы, Шото бы разозлился. Внутри него, наоборот, что-то щелкнуло, хрустнуло очень сильно и встало не на свое место. Он пытался их спасти, смерть отпугнул фактически, а они вот так. Подщечина, опять недовольные слова, Шото хватается руками за лицо и вслипывает.       Он уже очень сильно устал. Но продолжает морить себя этими унижениями и бордствованием.       Шото делает глоток, а после смотрит снова в свою комнату. Люстра блекло светит под потолком, кажется, свет от лампочки тоже сероватый идет, шторы задернуты, окна закрыты, от того так душно, он давно не пылесосил ковер, да и постельное пора бы поменять, а еще абажур заменить неплохо было бы.       Рука тянется к телефону, пролистывает контакты. Он не может так долго молчать. Несколько лет впитывать, как губка, рано или поздно губку выживают, а он лежит нетронутый под струей воды.       На экране вызов с надписью «Изуку Мидория».       «Абонент временно недоступен, перезвоните позже».       Почему? Он за несколько лет все-таки решился позвонить другу, а тут вот так? У них сейчас… Двенадцать дня. Почему тогда не отвечает?       Шото пробует еще раз, последний, и тут трубку берут.       — Алло. — слышится на другом конце трубки грубый голос. Это не Изуку.       — Алло? Бакуго, это ты?       — Тодороки? Не ожидал.       Секундное молчание, но оба не знают, что говорить.       — Чего звонишь?       — Где Мидория?       Они спрашивают одновременно. Шото слишком долго молчит, потому Бакуго продолжает первым.       — В реанимации. Нападение на ЮЭЙ изнутри, а он со своей причудой и смелостью не лучше батька твоего.       Он пытается отшутиться. Не сильно получается, но Тодороки становится почему-то лучше. Не понятно, как лучше — то ли душа расцветает мимозами, то ли тело становится легче.       Снова мираж? Видимо, да. В этой стране ему вряд ли может показаться что-то до одури хорошее.       — Держитесь там. — Шото молчит, и ему напоминают вопрос.       — Так чего звонишь? — хочется Бакуго сгрубить, но он умалчивает. По каким-то неведомым ему причинам грубить Тодороки он не хочет.       То ли потому что они оба изменились, то ли потому что это за несколько лет первый их разговор по телефону. Вдали друг от друга.       — Просто хотел поговорить.       Шото даже не врет. Его собственный голос ощущается чужим в этой квартирке, будто именно эта халупа должна быть самой тихой во Вселенной. Хочется замолкнуть на всю оставшуюся ему недолгую жизнь, но на другом проводе висит Бакуго.       — Ну так говори. — секундная заминка и вздох в сторону от трубки, — Со мной.       Бакуго расстроен, что Тодороки позвонил Изуку. Шото расстроен, что поднял трубку Кацуки.       Между ними все три года обучения висела эта непонятная неопределенность, которую каждый из них хотел обременить на потерю приставки не. Но каждый не решался. Боялся последствий, боялся, что все приложенные усилия в их дружбе сразу канут в небытие после пары слов, они просто боялись быть отверженными.       И уезжал Шото на метро, провожаемый лишь одиноким взглядом красных агатов. Бакуго не махал, не обнимал, он просто пожал руку и сжимал свои кулаки. Тодороки делал все то же самое, как иронично.       — Я сегодня поезд людей спас. — начинает Шото, обдумывая каждое слово. Вот так с Бакуго всегда, Тодороки страшно говорить наобум, не подумав. Боится реакции блондина. — Ветка метро сломалась, ну я ее льдом и удержал. — внутри органы переворачиваются, кадык кажется слишком огромным, или это просто ком чего-то застрял там.       Тодороки давно не говорил с кем-то. Люди огрызались на его слова, журналисты не замечали, агенство не прислушивалось, в конце концов, Шото покупал продукты на кассе самообслуживания, потому что на обычной кассе его никогда не спрашивали: «Пакет брать будете?» или «Наличными или картой?».       — Молодец. Я тоже сегодня грабителя схватил, кольцо хотел украсть. — отвечает Кацуки, взаимно поддерживая диалог.       Кому они врут, он все равно не клеится.       Они снова молчат. Шото взвешивает все за и против и продолжает.       — Правда, никому тут моя помощь не нужна. — Бакуго уже хочет что-то сказать, вбирая в рот побольше воздуха, но Тодороки продолжает, перебивая его настрой. — Тут вообще я не нужен. Знаешь, Бакуго, — слова даются тяжело. Это должен был услышать Изуку, но это не он. И реакция будет другой, и слова, и вообще теперь все другое относительно пары лет назад. — Я очень хочу вернутся в Японию, но не могу. — предатель — вода, она стекает по щеке. — Я никого тут не нашел, ни половинки, ни друзей. Я заболел и даже чайник нормально поставить не смог. — врет, он опять врет, хотя он слегка искажает истину. Это же дозволено, Бакуго же поймет.       Главное различие между Изуку и Кацуки в том, что Бакуго понимает все без слов, а Изуку эти слова требует и дополняет своими.       Может, то, что ответил не Мидория, к лучшему?       — Я не могу вернуться в Японию. Я боюсь. Боюсь всего. Но тут не лучше. Я не знаю, что делать…       Резко полились жгучие соленые капли из зарниц. Голос в трубке стал резать ухо, словно заточенный металл ножа отпиливает кусок масла, такого тягучего, липкого, противного, но в голове все вдруг становится подобно грому и буре, что разъедают мозг и начинают пилить черепную коробку, сверкающим грозе и молниям, периодически посещавшим его глазницы от сильного зажмуренного века…       ‎Почему все случилось так?       Шото всхлипывает. За несколько лет это первые пролитые слезы в осознаном состоянии, а не просто потому что нервы просят сойти с состава. Он впервые хочет разрыдаться, и чтобы его утешили и погладили по голове. Как мама раньше.       Но он один.       — Ты не один. — будто читая его мысли, отвечает Бакуго, сглатывая. — Ты разве не знаешь, что мы твои друзья?       Шото боится, что дружба утекла, как говно в канализации. Подобно ему, утек в Америку и пытается утонуть, но говно не тонет.       — Тебе некуда ехать? Едь ко мне.       Шото снова издает громкий всхлип, радуясь, что его вообще помнят и ждут.       — У тебя нет друзей? Есть я.       Шото забыл их обещание друг другу, забыл важные разговоры, забыл все.       — Ты боишься чего-то? Я защищу.       Бакуго повторяет их общее обещание как мантру, чтобы Шото вспомнил. Вспомнил те дни, когда счастью не было предела, когда началась белейшая и ярчайшая полоса на его черном полотне, когда Шото горел к геройствованиям, когда ему было в радость сражаться за мир бок о бок с Бакуго, когда он высвобождал свою силу, синергируя с Кацуки.       — Я всегда буду рядом. Помнишь? Или это были пустые слова?       Они поклялись быть парнерами, работать в команде, пойти в одно агенство.       А Шото его предал. И плачет еще до кучи. Это Бакуго нужно жалеть, это блондина предали, но почему-то все наоборот. Как обычно, все не так, как надо. Вся его жизнь не такая.       — Я не злюсь на тебя. — Кацуки слышит чужой плач в трубке, который Шото пытается отчаянно скрыть от чужих, но родных до боли, ушей. — Никогда не злился. — Бакуго вырос, и теперь вместо привычным криков и обзываний Шото получает поддержку.       Они будто поменялись, потому что нервным и психически неустойчивым теперь стал двухцветный.       — И я тебя жду.       — А как же агенство… — Шото сразу пытается найти лазейку, удостовериться, что он не самый плохой человек.       — Я работаю в агенстве Джиро и Каминари. Они меня не силком держат, а я все еще хочу открыть собственное агенство с тобой.       — А Киришима…       — Он уехали с Миной на другой конец Японии. Они поженились, дурень.       Тодороки шмыгает носом. Получается, самый плохой среди них не был тот, кто все взрывал и на всех орал, покрывал благим матом, кто постоянно был недоволен и постоянно придирался. Плохим оказался он.       — Харе реветь, принцесска. Я уже устал ждать.       И от этого Шото плачет еще больше и в голос. Телефон подальше от рта отодвигает, чтобы сильно не напрягать уши его друга.       Бакуго замолкает. Шото успокаивается. Шмыгая носом и осипшим голосом от рыданий, он наконец отвечает.       — Хорошо, я… приеду.