Подчиненный

Ноябрь

Рико нервный. Он всегда нервный, но обычно это болезненная, агрессивная энергия, с которой он никогда не был способен совладать, и которая постепенно так глубоко пропитала его, что стала неотделима от его тела, характера, самой его сути — личности, как говорят. Личность. Ин-ди-ви-ду-аль-ность. Осознание, что у брата он есть — этот таинственный набор уникальных черт, возможно, есть душа? — не вызывало у Ичиро ничего, кроме желания поморщиться и забыть, о чем он думал минуту назад. Минуту назад он думал, а в следующую он чувствует — себя человечнее, чем в остальное время. Быть человеком неприятно. «Контрпродутиквно», — говорит Натаниэль, когда хочет поиздеваться. Наверное, Ичиро понимал, что малодушничает, но тридцать три года, положенные на то, чтобы заживо похоронить глубинное «я», не прошли впустую: он редко был уверен, что эти неприятные мысли ему не померещились, или что они — его, а не чужие. Наверное. Вот именно. Он не был уверен. В уголке глаза снова мелькнуло красное. Ах да, Рико. Сегодня, помимо обычной взвинченности, в нем, как молочная пена в горячей кастрюле, вскипает раздражение. Но Рико боится его, боится позволить себе вызвериться. Даже его шаги лишены спортивной упругости, он марширует по кабинету — три шага влево, три вправо — на прямых ногах, сместившись от Ичиро в сторону метра на полтора, чтобы меньше бросаться в глаза. Ему неуютно, но пять лет назад Рико не решился бы даже вздохнуть лишний раз в его присутствии. Ичиро ничего не сделал для этого семейного сближения, он вообще ничего не делал, позволив жизни Рико идти своим чередом, но эгоцентричная натура младшего брата вскоре приняла его равнодушие за благосклонность. Раз отец мертв и его диктатура сгинула вместе с ним, они смогут стать настоящими братьями — вероятно, на это Рико и надеялся. Воздух, отравленный его раздражением, терпко оседает на языке. Нет… это запах пота. — Еще немного, и у меня закружится голова. Говори. Рико перестает расхаживать. Он шумно дышит через нос, плечи тяжело поднимаются и опускаются, на груди кроваво-красной джерси — мокрое пятно треугольником, и волосы еще влажные. Ичиро лениво надеется, что ему показалось, и Рико просто не успел прийти в себя после того, как в разгар тренировки ему передали, что мистер Морияма хочет его видеть. Но тогда Рико уже ответил бы: «Нет, ничего, прошу простить», — а Рико молчит. «Нет, ничего» было бы ложью, а лгать он боится, лгать господину Морияма нельзя. Ичиро ждет, без любопытства оглядывая кабинет, который ему на полчаса любезно предоставил главный тренер. Это тесная, унылая комнатка, расположенная далеко от поля по соседству с инвентарной. Ему здесь никогда не нравилось. Совсем не то, что тренерская Тэцудзи Морияма в Эдгар Аллане. Но Рико больше не студент, и теперь на то, чтобы попроведать дорогих родственников, у Ичиро уходит в два раза больше времени, чем раньше. Хорошо, что на каждого хватает одного краткого визита в год. — Дэй! — выпаливает Рико, а Ичиро снова ловит себя на том, что забыл о нем. — Дэй? — С ним что-то… сделалось. Ичиро давит в себе желание сесть прямее и начать рассуждать вслух. «Может, ты его наконец довел? У кого угодно давно протекла бы крыша». Это было бы низостью с его стороны. Ичиро ничего не делает и снова ждет. — Он пассивный. Он молчит! Все время!.. Он… послушный. Будь Ичиро моложе, наверняка не сдержал бы смеха. — И тебе это не нравится? — спрашивает он. Рико дергается, секунду его безобразно корчит. Ичиро запоздало отводит глаза. Это и «да», и «нет», и ничто из этого. У Рико нет ответа даже для самого себя. Странное новое поведение Дэя его просто бесит. Но, видимо, их отношения вышли на очередной виток, раз у Рико больше не получается прогнуть свою «вторую скрипку» и вернуть жизнь на круги своя. Ичиро походя раздумывает: а не отправить ли Дэя к мозгоправу — проверить, не спеклись ли там еще оставшиеся колесики. Скандал ему не нужен. — Тебе ведь не понравится, если он начнет показывать характер, — безжалостно продолжает он. — В чем проблема? Рико кривит губы. Даже такому подонку, как он, тяжело смотреть правде в глаза. Его привязанность к Кевину Дэю чудовищна, но Ичиро знает: Рико хочет верить, что это любовь. Его бесит, что Дэй боится его, и бесило бы не меньше, если бы не боялся. Он считает, что является для Кевина тем же, чем Ичиро — для него самого. Да, Рико хочет верить… Он — подонок, и уже не имеет значения, родился он таким или его таким вырастили. Ичиро испытывал к нему необъяснимую жалость напополам с гадливостью. Вот, чем Рико был награжден, явившись на свет вторым… Контр-про-дук-тив-но. Когда Ичиро слышит в голове флегматично-насмешливый голос Натаниэля, дверь в кабинет как по часам растворяется. — Какая проблема? Он входит без стука. В руках — картонная переноска с двумя бумажными стаканами. Один он ставит перед Ичиро, второй, точным броском отправив переноску в урну, забирает себе и вольготно разваливается в кресле для посетителей. — Спасибо, — благодарит Ичиро. Натаниэль кивает и устремляет безразличный взгляд в пространство. Он не задает свой вопрос еще раз, не проявляет любопытства. Рико наверняка примет это на свой счет: равнодушие, которое бывший товарищ не пытался скрывать, всегда его задевало, — но Ичиро знает, что Натаниэлю действительно нет никакого дела до того, какие у Рико могут быть проблемы. И винить его за это трудно. Ичиро в полной мере осознает, насколько Рико не в себе, когда тот — вместо подчеркнутого игнорирования Натаниэля — враждебно цедит: — Ты не хочешь поздороваться со мной? Натаниэль поднимает глаза и миролюбиво произносит: — Привет, Рико. Он бесконечно спокоен. Его безумная жизнь удивительным образом воспитала в нем монашеское принятие мира таким, какой он есть, и безвозвратно умертвила инстинкт самосохранения. Если бы Ичиро достал сейчас пистолет и выстрелил ему в голову, Натаниэль не шелохнулся бы — разве что вздохнул бы с облегчением. Его расслабленность — во всем. Он не носит костюмов — на нем легкая полуспортивная обувь, холщевые штаны, толстовка и куртка с капюшоном. Он выглядит моложе своих лет, потому что никогда не стрижется коротко, оставляя крупно вьющиеся локоны у висков, чтобы меньше походить на отца. Только нижнее веко на правом глазу слегка подергивается через равные промежутки времени — этот нервный тик с ним уже лет десять. Состояние Рико на его фоне напоминает тихий психоз. — Что ты вообще тут делаешь? — он то ли шепчет, то ли шипит. — Если честно, я тоже не очень понимаю, — Натаниэль с вежливым интересом поворачивается к Ичиро. — Ты знаешь, какая сейчас обстановка. — Неспокойная? — он повторяет обтекаемую формулировку, которая в последние месяцы звучит на каждой встрече Ичиро с его помощниками и секретарями. — Да. За этим Ичиро и приехал. Лично предупредить брата, чтобы сидел тихо, и предоставить его обновленной охране. Надо было уходить сразу после, с досадой думает он, Веснински за смертью посылать. А что теперь? «Дэй!» — О, так я здесь, чтобы защищать тебя, — с понимающей улыбочкой кивает Натаниэль. Он не кривляется, не повышает тона, только приподнимает уголки губ — жест, сквозящий иронической нежностью. Ичиро привычны его повадки. В них нет ни протеста, ни злобы, ни обиды, ни страха. В двадцать Натаниэль убил своего отца и предшественника — и никто его не остановил. После он добровольно пришел к Ичиро, и они заключили сделку: Натаниэль остался, чтобы присматривать за Моро и Дэем, а Ичиро впервые в жизни обрел равного собеседника в лице человека, которому стало нечего бояться и нечего терять. Рико не мог их понять, и ему при желании можно было это простить: он не мог, с самого начала лишенный возможности научиться понимать. — Попридержи язык, ты нарываешься, — бросает он, и Натаниэль усмехается. — На что? Рико снова кривит губы и наливается краснотой — по шее вверх, как сыпь, расползаются крупные яркие пятна. — Ты можешь идти, — вмешивается Ичиро. — Продолжай тренировку. С уязвленным видом Рико вытягивается, расправляет плечи и кланяется. Выходя, он не хлопает дверью, она закрывается с тихим, скромным щелчком. Ичиро тоскливо и душно. — Куда дальше? — спрашивает Натаниэль. Он нетерпеливо крутит в пальцах стакан с кофе. — Что с тобой? — Ичиро встает. Его ополовиненный стакан летит в мусор. — Курить охота, — Натаниэль залпом допивает кофе и тоже поднимается. — С каких пор ты куришь? — Да прилично уже. На обратном пути они проходят через стадион. На поле только Рико и Дэй, потому что никто в мире не тренируется столько часов, сколько они. Ичиро дает им еще три-четыре года, Натаниэль ставит на два. Они оба стараются не думать о том, что будет дальше. Что Рико, что Кевин, сойдя с трассы, будут не лучше отпущенных по амнистии пожизненных осужденных: дезориентированные и никому не нужные. Завидев их в прямоугольной арке между рядами трибун, Дэй останавливается на половине движения. На нем нет защиты, только бутсы, майка и шорты. Пальцами он зачесывает назад мокрые волосы и, точно так же как Рико в кабинете, сначала распрямляется, а потом низко кланяется Ичиро. На стадионе холодно, у Ичиро мерзнет кончик носа и пальцы, но в косых лучах прожекторов он издалека видит, как от кожи Дэя валит полупрозрачно-белый пар. Ичиро сомневается, что это нормально. Натаниэль по правую руку от него переминается с пятки на носок. — Иди. Дэй отводит безжизненный взгляд от ботинок Ичиро, лишь когда к нему устремляется Натаниэль. Они не обнимаются, не жмут рук — Дэй только часто моргает и коротко отвечает Натаниэлю, почти не разжимая губ. Он красивый, отрешенно думает Ичиро. Жаль. Все равно что ребенком найти в парке непугливую бабочку, а потом услышать от взрослых, что она мертвая и лишь поэтому не пытается улететь.

Декабрь

После одиннадцати стадион пустеет меньше чем за час. Все разъехались: семьи членов совета директоров; спонсоры; заискивающие журналисты — их вопросы в основном о личной жизни и какие суммы со счетов гостей пойдут в благотворительные фонды; репортеры понаглее — их интересуют разного рода скандалы; полсотни действующих игроков — с первой по пятидесятую строчки рейтинга по стране, и еще полсотни выбывших… Для большинства из них Эвермор — альма-матер, они благоговеют перед его пугающе-притягательным очарованием, но никто не стремится задержаться в его стенах дольше необходимого. Каждый год большинство из них ведет себя вполне нормально, но Кевин всегда замечает тех, кто старается не встречаться ни с кем глазами. Он — один из них. С поля унесли последние столы и вымели сор. Рико, сунув руки в карманы брюк, одиноко стоит спиной к нему в центральном круге. Кевин расстегивает пуговицу на пиджаке, ослабляет галстук и спускается на родной глянцевитый корт. Они дома впервые за несколько месяцев. Рико оборачивается, заслышав его шаги. Достает руку из кармана — в ней что-то блестит. — Мне оставили ключи от раздевалки! — Эхо его голоса катится по стадиону, дробится, отражаясь от трибун, и еще несколько секунд затихает у Кевина в голове немым, колеблющимся шумом. Больше Рико не нужно ничего говорить. Кевин идет самой короткой дорогой. Он не задерживается, чтобы заглянуть в общежитие, не предается воспоминаниям. Его никогда не разбивала ностальгия, но, по правде, он и не знает, не присуща она ему от природы — или для него нет ничего, о чем можно было бы вспоминать с теплым сожалением. У двери, к которой его не сразу подпускает охрана, он нос к носу сталкивается с тренером Тэцудзи. Он постарел и выцвел — сероватая седина будто припорошена пылью. Кевин молча склоняет голову и не двигается, пока шаги и стук трости не стихают на лестнице за поворотом… В кабинете холодно: Нейт курит на подоконнике в открытое настежь окно. Тихо: ночь безветренная, — только перьевая ручка Ичиро Морияма шелестит по бумаге.

***

Ичиро ставит подпись за подписью и наслаждается тишиной. В морозном воздухе она кажется физически ощутимой, ему нравится шорох бумаги и треск сгорающей сигареты. Это вторая за десять минут: возвращение в Эвермор не без оснований сопряжено для Натаниэля с определенной тревогой — в его случае это приобретенный рефлекс. Но сегодня он весь вечер кажется Ичиро еще и более оживленным, чем обычно. Стук — два коротких удара. Ичиро слышит, как Натаниэль длинно выдыхает дым. — Завтра уеду. На рождество не жди, вернусь двадцать шестого, — заявляет он вдруг и без пауз резко повышает голос: — Войдите! Кевин Дэй вырастает на пороге — он такой высокий, что, сделав шаг внутрь кабинета, целиком закрывает собой дверной проем. В полутемном помещении это навевает жути, но, когда он входит в круг желтого света от настольной лампы, наваждение рассеивается. Его костюм немного помят, нарочно растрепанные волосы падают на глаза — они снова стеклянные, ничего не выражающие. Кланяясь, Дэй горбится, чтобы визуально казаться меньше. Тоже своего рода рефлекс. Выпрямившись, он смотрит Ичиро за спину: — Рико хочет сыграть двое против одного. Натаниэль соскакивает с подоконника, со стуком закрывает окно и подходит к столу. Ждет разрешения, непринужденно заложив руки за спину. — Час, — коротко предупреждает Ичиро, — и мы уезжаем. Натаниэль обращается к Дэю: — Подожди минуту. Он скрывается в соседней комнате. Дэй провожает его озадаченным взглядом, но скоро вновь опускает голову. Он двигается, как механическая игрушка, у которой кончается завод. В голове всплывают вопросы, ответы на которые Ичиро и так знает. Почему ты прячешь лицо? Почему молчишь, когда во время приветственного поклона негласно принято говорить «Господин Морияма»? Ты боишься или уважаешь меня? Чего ты боишься? Боли? Или смерти? Гнева Рико? А что будет, если Рико разозлится? Вопросы, задавать которые нет смысла. Ичиро замечает, что думает о нем и Рико очень похоже, за исключением того, что о Дэе почти ничего не знает, но и не видит в нем того страшного, что отвращает его от брата… Возможно, когда-то Кевин Дэй, в отличие от них троих, Ичиро, Натаниэля и Рико, был нормальным. — Кевин. Дэй мгновенно поднимает глаза. Ичиро не уверен, есть ли за их стеклом, за жалкой маской полной покорности хоть какая-то мысль. Воля? Сам Кевин Дэй. Или Рико вымотал этого человека настолько, что в нем не осталось ничего, кроме тупого страха и техники, отточенной до пресного совершенства?

***

Неловкости нет. Кевин Ичиро не интересен, а сам он делает что и всегда — отключается от происходящего, от пространства вокруг, от звуков и… — Кевин. Он поднимает полуслепые глаза с документов в руках Ичиро Морияма к его лицу. Не показалось: Ичиро тоже смотрит на него. Но больше ничего. Ичиро смотрит, пока не появляется Нейт, но даже тогда он медлит лишнюю секунду, а Кевин не решается отвести глаза. — Я что-то пропустил? — Нет, — Ичиро спокойно возвращается к бумагам. С собой у Нейта черная спортивная сумка. Кевин вопросительно хмурит брови. — Я предполагал, что вы позовете, — объясняет он и разворачивает Кевина за плечо: — Идем. Нейт не кланяется, и Кевин не успевает тоже, но это и неважно: Ичиро больше не обращает на них внимания.

***

Через пятьдесят пять минут Ичиро, надевая перчатки и застегивая на ходу пальто, думает о том, что лучше бы Натаниэлю выйти из раздевалки прямо сейчас. Как это всегда и происходит, его желание тотчас исполняется: Натаниэль появляется из коридора, которым в обычных обстоятельствах пользуются только Вороны. Он румяный и свежий после душа. Ичиро останавливается, когда за ним следом возникает Дэй, — и телохранители за его спиной запоздало тормозят, шаркая по гладким каменным плитам. Они негромко переговариваются, Натаниэль на шаг впереди держит голову вполоборота, голоса легкие — это мирная беседа. Дэй в форме, у него тоже румянец, но не от горячей воды и пара — он еще распален после игры; он — в фокусе, и ненадолго Ичиро забывается, наблюдая, как неуверенно подрагивают, но не улыбаются его губы, как бессмысленность в блестящих глазах парадоксально приобретает настроение: они теплые, печально-нежные, светло-зеленые… Ичиро моргает, осознав, что стал свидетелем чего-то интимного, тщательно оберегаемого и запретного. Но табу наложил не Кевин Дэй — наоборот, это ему нельзя… что? Это чудовищно, думает Ичиро. Натаниэль сверяется с наручными часами: — Еще три минуты. Ичиро в курсе. Он спрашивает у Дэя: — Где Рико? — В душе, — Дэй, неживой и потускневший, склоняет голову. — С ним охрана. Ичиро не удивляет, но напрягает его ответ. Дэй только что проявил проницательность… и чуткость. По отношению к нему. Ичиро мысленно задает вопрос и тут же сам подкидывает себе разгадку: для Дэя это рационально — поставить его в известность, дать отчет, Дэй привык отвечать на незаданные вопросы. Так не принято. Дождись, когда к тебе обратятся, — потом говори. Когда-то Натаниэль заявил со знанием дела: «Херня. Тебе, что, тоже нравится знать, что тебя ненавидят просто за то, как сильно боятся? Ты же не псих». Десять лет назад — Значит, ты уезжаешь. Насовсем? — спрашивает Жан звенящим шепотом. — Не знаю, — отвечает Нейт и трется подбородком о разбитое колено. Ночь. Они кружком сидят на полу в боковом коридоре, предназначенном для экстренного выхода из здания в случае пожара. В центре между ними лежит фонарик — слабенькая белая светодиодная палочка. Когда они вот так прячутся, Кевин сам себе напоминает одного из последних выживших на Земле после конца света. Было бы неплохо. Во всяком случае, лучше, чем сейчас. — Тебе не следовало так срываться, — шепчет он. — Даже если тебе разрешат остаться, Рико не простит, он все сделает, чтобы выжить тебя. — Ты уже сто раз это говорил, — Натаниэль язвит. — Почему ты не с ним, вообще? — Ему накладывают гипс. — Я в курсе. Ты почему не с ним? — Наверное, не хочет, чтобы я его таким видел. Он и на меня обижен. — Ха! Проще сказать, на кого он не обижен. Таких нет! — Вот именно! — с чувством подхватывает Кевин. — И ты это знаешь! Так зачем полез? — Он урод, — глухо отрубает Нейт. — Меня заманало с ним носиться. — Он играть-то сможет? — Жан снова подает голос. Он изо всех сил пытается скрыть, в каком он отчаянии, но все трое понимают: если Натаниэль покинет Эвермор, именно Жан останется крайним. Ему и так приходится тяжелее всех, а теперь… — Это неважно, — Кевин качает головой, — он будет, чего бы ему это ни стоило. — Надеюсь, нет. — В голосе Нейта ненависть, такая лютая, что Кевину хочется отодвинуться от него. Он не верит, что Натаниэль — малявка Нейти Веснински — жестокий. Нет, он не такой, но он стал злым, и его злость — вполне определенного толка: он зол на Рико, на мастера Тэцудзи, на Воронов, на родителей Жана, на Морияма, на взрослых вообще… — Пусть умоется собственными соплями, когда узнает, что его карьера закончится, не начавшись, и поймет, что без экси не сдался ни Тэцудзи, ни папаше. Они поставят на нем крест раньше, чем он все п… — Хватит! — Кевин и сам чувствует, как у него сдают нервы. — Ты только воздух сотрясаешь. — Не проблема. Могу хоть сейчас пойти и сломать ему вторую руку. — Тогда тебя точно убьют. Жан судорожно втягивает ртом воздух. Нейт сжимает его запястье и не отпускает. Несколько минут они виновато молчат. Потом Жан неверным голосом спрашивает: — А если серьезно, что они могут сделать? — Не знаю, — повторяет Нейт. — Может, отец возьмет меня обратно, если ему позволят. Но я не уверен, что он захочет меня забирать. Через неделю после его отъезда Кевин решается задать тот же страшный вопрос: — Ты знаешь, что с ним? Он у своего отца? В спортзале они вдвоем. До общего подъема еще полчаса, но уже неделю Рико и Кевин занимаются по утрам дополнительно. Кевин не помнит, когда в последний раз спал ночью больше трех часов. Рико выглядит не лучше: он весь красный от напряжения и боли, потому что ему рано заниматься в полную силу, но он никого не слушает. Он заканчивает подход, прикладывается к бутылке, проливая воду на майку… и вдруг с благодушным видом смотрит Кевину в глаза. Это жутко. — Мясника посадили недавно. Отец отдал Нейти помощнице Натана. Помнишь, мужеподобная блондиночка такая? Везде с этим верзилой рука об руку. Кевин чувствует, как его тело покрывается мелкими невидимыми иголочками. Ощущения самого себя в пространстве больше не существует. Он отшатывается, ноги не держат, и он падает на низкую скамью, больно ударяясь копчиком. Рико тихо смеется, не раскрывая губ. Пять лет назад Ичиро находит Натаниэля на крыльце террасы с внутренней стороны дома. Отсюда открывается прекрасный вид на сад и искусственный пруд, но природа Натаниэля не занимает. Он сидит ссутулившись, нервно дергает коленом и крутит в пальцах мобильник. Когда телефон мелодично пиликает, Натаниэль торопливо снимает блокировку. — От кого письмо? — Ичиро становится на среднюю ступеньку из трех и откидывается спиной на деревянную колонну напротив Натаниэля. — От Ре-… девчонки из новой команды Жана. Попросил ее отчитываться, как у него дела. — Почему от нее, а не от самого Жана? Натаниэль вскидывается — Ичиро понимает, что он очень старается не закричать. — Потому что позавчера я забрал из Эвермора полумертвое тело. Он так и не пришел в себя, я даже не успел поговорить с ним. — Ты нужен мне здесь, — спокойно произносит Ичиро. Натаниэль рывком встает и разворачивается, чтобы уйти в дом. — Так он очнулся? — спрашивает Ичиро ему вдогонку. — Да. — Натаниэль останавливается и мнется, будто хочет сказать что-то еще, но не может подобрать слов. Наконец он проговаривает: — Мы нашли отца Кевина, — так плавно и бесстрастно, что до Ичиро не сразу доходит. — От-ца?.. Что? — Ты не знаешь… — Натаниэль выдыхает, будто у него отлегло от сердца. — Выходит, это действительно было исключительно между Кейли и Тэцудзи… Когда я пришел за Жаном, нужно было забрать его документы. Пока я копался в кабинете у тренера, нашел старое письмо Кейли, ну, матери Кевина, ты должен знать. Она сообщила Тэцудзи, кто отец ее ребенка, но попросила не разглашать его имя. Не знаю, может, ей просто нужно было, чтобы кто-то знал ее тайну. Короче говоря, это тренер команды, которую я нашел для Жана. Ваймак. Кто бы мог подумать… — Он морщится и отворачивает лицо: — Я показал письмо Кевину. Представь себе. Его отец жив, и он так близко!.. Но я повез к нему не Кевина, а Жана. — Мы с тобой договорились. Кевин не может покинуть Эвермор. Натаниэль не смотрит на него. Он делает это не потому, что ему больно или трудно сдерживать слезы, а потому что он не может выдать Ичиро своего омерзения. Ведь на господина Морияма так смотреть нельзя.

Февраль

— Куда ты собрался? Я точно помню, что говорил: ты никуда не едешь. — Почему? — Натаниэль воровато замирает посреди гостиной. — Ты же у себя дома, что тут может случиться без меня за несколько часов? — Не забывайся. Ичиро со смутным беспокойством отмечает, что в последнее время Натаниэля снова ничего не стоит вывести из себя. Как не вовремя. Тот мелко моргает, делает несколько медленных, но неглубоких вдохов. Потом склоняет перед ним голову: — Прошу прощения, — и сразу после упрямо заявляет: — Но я поеду. — Зачем? — Он в больнице с растяжением и сотрясением мозга в свой день рождения! И в кои-то веки без Рико. — У нас второй месяц стычки каждую неделю. Только вчера в Куинсе убили одиннадцать человек. — Вероятно, это потому, что на прошлой неделе мы за вечер вырезали двадцать, — желчно возражает Натаниэль. — Я был там, напомню. Гадство. Сколько это еще будет продолжаться? Так и будем убивать друг друга, пока никого не останется? — Нет. Сначала будет затишье, а потом… — Что? — Что-то крупное. Не знаю… — Ичиро устало откидывается в рабочем кресле и с силой трет воспаленные глаза. Уже полгода кто-то копает под него, и обстановка на местах обострилась. Но подозреваемых слишком много, и впервые в жизни он чувствует себя настолько беспомощным и одиноким: это первый крупный кризис после смерти Кенго Морияма. — Но я не могу отпустить тебя, еще и одного, ты слишком заметная фигура. — Черт, тогда поехали со мной! В случае чего обещаю защищать тебя до последней капли крови и пасть смертью храбрых. Ичиро знает, что Натаниэль никогда не был ему верен, но сейчас что-то происходит — что-то меняется. Терпение Натаниэля иссякает, Ичиро понемногу теряет его лояльность. Он предполагал, что такое может произойти. Родители, воспитатели, няньки и надзиратели Натаниэля Веснински с треском провалились там, где обязаны были преуспеть: они допустили в его жизни наличие эмоциональных привязанностей и вырастили его абсолютно неуправляемым, — что в совокупности со сверхъестественной внутренней свободой и владением широчайшим набором навыков убийства и самопального шпионажа сделало его опаснейшим человеком из всех, кого Ичиро встречал на своем пути. Родители, воспитатели, няньки и надзиратели поплатились жизнями за свою ошибку. Нет, враг в лице Натаниэля Веснински был Ичиро не нужен.

***

— Хочешь чего-нибудь? — Мне не дают кофе. — На первом этаже есть кофе-бар, я принесу тебе. Ичиро Морияма, делавший вид, что не слушает, отрывается от серого нью-йоркского пейзажа за окном палаты и оборачивается. Пару секунд они с Нейтом сверлят друг друга взглядами: один — утомленно-строгим, другой — непреклонным. — Десять минут, — произносит Нейт, и Кевину кажется, что он украл реплику Ичиро. Когда он выходит из палаты, Кевин собирается привычно отключиться, но это происходит снова. Ичиро Морияма зовет его по имени. — Кевин. Он ждет чего угодно. Почему ты не смотришь на меня? Ты боишься? Или не уважаешь меня?.. Но Ичиро, указывая подбородком на его зафиксированное бандажом левое колено, спрашивает: — Как это случилось? Он не знает, куда деть глаза, и в конце концов решает смотреть на темно-синий шарф Ичиро. Под ним — белый острый воротничок рубашки и темный галстук. Ичиро не снял пальто — накинул больничный халат сверху. Мерзнет? Кевин холода совсем не чувствует, да и Нейт оставил свое пальто на спинке стула. — Я был неосторожен на тренировке. — Это сделал Рико? — Что? Нет! — Кевин вскидывает голову. Куда он там решил смотреть? Лицо Ичиро терпеливое и спокойное, он редко и как-то плавно моргает. Не сразу Кевин догадывается, что Ичиро ждет чего-то еще. Что он изменит свой ответ? Но Кевину нечего ему сказать. — Мы… мы ведь уже не дети. — Он неуверенно пожимает плечами. — А раньше он делал что-то такое? — Ичиро задает это жестокий вопрос, не меняясь в лице. Кевин не чувствует в себе сил дальше удерживать его взгляд. — У него довольно… боевой стиль. — Вот как. А что между вами сейчас? — Между?.. — Кевину хочется выбраться из собственной кожи. Куда ему смотреть?! В глаза — непочтительно. На свои руки — грубо. Кажется, это впервые, когда он общается с Ичиро Морияма напрямую. Наедине. Череп будто прошивают от виска к виску грубой шерстяной ниткой. Больно. — Рико обеспокоен твоим состоянием. Он сказал, что ты стал… послушным. От этого слова, произнесенного устами Ичиро Морияма, его голосом, у Кевина по загривку скатывается волна холодных мурашек. — Я… — Тебе ничего не будет за честный ответ. Кевин знает, какая реакция последует за его словами: он не умеет быть благодарным, он жалок, он забыл, где его место. Упреки звучат в голове голосом Тэцудзи Морияма. — Я заметил… — еще до того, как сказать это, Кевин понимает, что Ичиро раскусит его полуправду в два счета, но останавливаться поздно, — Рико в последнее время часто пытается меня… раздразнить. Он проделывал такое в детстве — подначивал нас. Если это был Натаниэль, дело почти всегда заканчивалось дракой. Они оба… никогда не отличались терпением, — рассказывает он, глядя на дверь палаты, за которой Нейт добывает ему некрепкий кофе в дорогом больничном баре. Будь на его месте Жан, счет за него наверняка включили бы в его долг. Ни Кевин, ни его родители, живые или мертвые, никому ничего не должны — однако он здесь, у окна его палаты стоит Ичиро Морияма, а вечером (он, конечно, приедет только после тренировки) будет стоять его брат. Если когда-нибудь правда об этой семье раскроется, имя Кейли Дэй тоже будет опорочено. Может, поэтому мама скрыла от отца, что ждет ребенка? Узнала обо всем и хотела защитить? Тогда почему оставила Тэцудзи Морияма письмо? Доверяла? Или это было единственным способом передать послание Кевину?.. Старые, давно наскучившие вопросы. Шерстяная нитка оборачивает его лоб и делает новый стежок, р-раз — холодное острие с влажным хрустом прокалывает его висок насквозь, два — прокалывает второй. Так или иначе, оградив от правды отца, своего сына она не спасла… — В отличие от тебя? — Что?.. — Эй, тебе плохо? Ичиро Морияма делает шаг вперед, и Кевин только теперь понимает, что держится рукой за голову. В висках пульсирует. Ичиро оглядывается по сторонам, будто ищет помощи. Хоть раз в жизни он приносил кому-нибудь стакан воды самостоятельно? Или прикладывал пальцы к запястью, чтобы измерить пульс? Вряд ли. Эта несвоевременная мысль вдруг смешит, и Кевин против воли издает какое-то сдавленное покашливание — оно мало напоминает смех. Рот кривится, как онемелый, — смеяться больно. Он не помнит, когда с ним такое было в последний раз. Он тянется за водой, но промахивается, и пальцы хватают воздух рядом. Ичиро неуверенно протягивает руку, чтобы подать ему стакан, но Кевин побеждает свою контуженую координацию раньше, чем Ичиро — свои сомнения. Хорошо, что стакан с трубочкой: не хватало еще пролить на себя воду перед Ичиро Морияма. Кевин и так перестал бояться лишь благодаря головной боли. — Кофе будет лишним, я полагаю. — Тон Ичиро ультимативный, но не приказной, а… чуточку сварливый? Кевин смутно подозревает, что близок к истерике, но едва ли его это волнует. Когда боль утихает и Кевин открывает глаза, оказывается, что Ичиро сидит на стуле Нейта. Он закинул ногу на ногу и чопорно сложил руки в замок на коленях. Почему-то сейчас смотреть на него проще, так что Кевин игнорирует нервный перестук сердца, приказывающий отвести глаза. Их встречи можно пересчитать по пальцам, да и преувеличением будет назвать «встречами» эти побочные продукты свиданий Рико с главой семьи. Для Кевина внутренний облик Ичиро — как полузабытый фильм в сильно искаженном пересказе; внешний — серия из полдюжины фотографий разных годов. Ему идет возраст. У него узкое лицо и брови вразлет, к тридцати годам его черты обострились, придав облику одновременно хрупкость и строгость. Он явно мало времени проводит на воздухе: его кожа не такая светлая, как, например, у самого Кевина, но неестественно бледная. Черные волосы, темная одежда — следовало бы ожидать контрастов, но Кевину кажется, что он смотрит на монохромную картинку. Он не может не сравнивать. Ичиро и Рико похожи и не похожи именно так, как бывают похожи и не похожи только братья. Рико носит черное в сочетании с ярко-красным, он ниже и шире в плечах, лицо у него скуластое, а людей пугает его привычка не моргать во время разговора, когда он не следит за собой; и глаза — их оттенок теплее и контур скорее округлый, но… Несмотря на то, что радужки глаз Ичиро сливаются с зрачком, а примечательная складочка в верхней части века придает его взгляду отстраненности, Кевин не видит в нем той непреодолимой тьмы, из-за которой он с детства избегает смотреть в глаза Рико… — Ты не ответил на мой вопрос. Технически он не ответил на два: от первого попытался увильнуть, второй прослушал, — но, очевидно, Ичиро нетрудно повторить нужный: — Что между вами? Честно. — Его манера общаться лаконичными, приказными фразами приятно отличается от высокопарной витиеватости речи Тэцудзи Морияма. — Не знаю, — Кевин не врет, — я просто… устал? Мне бывает страшно, когда его нет рядом, но как только он оказывается передо мной, я перестаю бояться его реакций. — Это все? — Да, — Кевин слабо жмет плечами. — А можно… тоже спросить? Ичиро коротко вскидывает брови. Они встают домиком — и этот жест такой человеческий, что у Кевина по спине снова бегут мурашки. — Спроси. — Почему вы здесь? Возможно ли, что он застал Ичиро Морияма врасплох? — Не знаю?.. — это звучит полувопросительно. Кевину совсем не хочется отводить взгляд. — Честно? — выдыхает он. Ичиро Морияма растерянно моргает, набирает в грудь воздуха — и… Дверь палаты открывается без стука. В руках у Нейта большой стакан — взял или большой американо, или латте, как Кевин и предполагал. Он ничего не говорит, но карикатурно удивляется, обнаружив, что Ичиро подсел к больному. Тот поспешно встает и направляется к выходу. — Это лишнее, — говорит он, забирая у Нейта стакан. Но Кевин уже третий день без кофе, он устал, у него стресс и дрожат руки из-за резко схлынувшего напряжения. — Пожалуйста! — зовет он. Ичиро оборачивается. Кривить рот в слабой полуулыбке больно. Мышцы отвыкли или не стоило повышать голос? — Я в норме. Честно. Нейт ревниво отбирает стакан обратно. Ичиро не спорит. Он отдает короткий приказ: — Полчаса. И выходит.

***

В каких случаях люди используют это слово? Когда умоляют. Когда люди умоляют? Когда им страшно. Кевин Дэй — страх во плоти. Ичиро знает, что Кевин боится его. Но. Оно есть, какое-то «но». Ичиро вновь переживает это — именно переживает: ему хочется поскорее перешагнуть через это, прокрутить время на минуту вперед, когда ему перестанет мерещиться его собственный голос под весом многолетних, тщательно утрамбованных пластов. «Пожалуйста!» — Пожалуйста… — одними губами произносит он, прислонясь спиной к двери палаты. Мимо деловито снуют медработники, шумно. Ичиро не знает, о чем он просит.

Апрель

— Как дела у Дэя? Ичиро начинает подозревать, что все не так просто. Это не насущные проблемы в череде таких же. Они подобрались к месту слома, привычный уклад жизни готовится оборваться. Це-зу-ра — высшее напряжение, выраженное через ничто. Нейт стоит над фортепиано, не касаясь клавиш. Играть он не умеет, но время от времени открывает его, когда ему скучно, и просто смотрит. Ичиро сто лет не садился за инструмент и уже боится ударить в грязь лицом, если попробует. Ему мерещится — теперь слишком часто. Что он понял и даже предугадал грядущее, но — на уровне бессознательного, а разум его принять эту данность пока не способен. — Нормально. Разрабатывает ногу, но не тренируется. — Все еще нет? — Во-первых, ему запретил тренер, во-вторых, Рико предупрежден, что, если будет перегружать его, я надеру ему зад.

Сентябрь

Кевин знает, что не умеет пить, поэтому никогда не пьет один. И собутыльник у него тоже всегда один. Все здесь привычно и удобно. Неподкупный контроль на входе, ненавязчивая музыка, несовременный интерьер в духе фильма «Матрица». Платиновые карточки особых гостей, тяжесть хрустальных стаканов, и Нейт, оказывается, знает, что такое дресс-код. — Мы стали как-то слишком часто встречаться. — Ты сам позвонил. Кевин знает, что у него проблемы, и потому старается прислушиваться к здравомыслящей части своего «я», когда она пытается найти плюсы в маниакальном контроле, под которым Рико держит его жизнь: дома, по крайней мере, напиться ему не позволят. В баре премиум-класса под присмотром Нейта — милосердно дадут, но проследят, чтобы он не перешел черту. Сам Нейт не фанат крепких напитков, а сегодня и вовсе цедит один виски со льдом весь вечер. Что бы там у него ни случилось, Кевин старается об этом не задумываться: проблемы Нейта давно перестали быть его проблемами. Он пьет неторопливо, с удовольствием отмечая, как расслабляется жесткий кулак, в котором он привык держать себя. Опьянение не обнаруживает в нем чего-то, что он предпочитает не показывать. Причина, возможно, в том, что скрывать ему нечего. Или скрыто оно так глубоко, что Кевин и сам о нем позабыл. Он устало и бездумно движется по заранее проторенной для него дороге, и все его усилия направлены лишь на то, чтобы держаться курса. Спиртное действует как анестетик для мозга. Когда им было по двадцать, не обошлось без парочки неприятных историй, но теперь Кевин безобидный алкоголик. — Где он? — Не знаю. Был дома, когда я уходил. — И что же, обошлось без истерик? — Он — Рико, а не ревнивая жена. Они одновременно фыркают в свои стаканы, и по тому, как сонно мерцают круглые белые лампы под высоким потолком лофта, Кевин понимает, что пора бы сделать паузу. Он отставляет стакан на стол. — И меня это успокаивает, — Нейт не дает теме прерваться. — Но я как-то почитал, что про нас пишут, — признается Кевин с пьяной полуулыбкой. Нейт картинно изображает, что его мутит. — Серьезно, это бред, что вы до сих пор живете вместе. Кевин пожимает плечами: — Ты недалеко от меня ушел. — Я числюсь личной охраной! — Ага, и комнатной собачкой заодно. Они дурачатся, хотя оба понимают, что их веселье — большей частью искусственное. — Напомни, почему вы так и не поженились? — С Теей? Не срослось. — Кевин чувствует, что ему нужен еще глоток. Тея — потеря, ударившая по нему сильнее, чем он ожидал. — Мы были близки, но недолго. Потом отдалились и… ну, понимаешь, ни она, ни я ничего не сделали. Да и ей так безопаснее… — Он доканчивает стакан целиком. — Она звонила в феврале. Спрашивала, как нога, может, ей приехать. — А ты что? — Сказал, что не надо. — Ясно. — А тебя как отпустили? — Принцесса спит в своей башне, а больше никто не имеет права меня удерживать. — Я все время забываю, что ты давно не на побегушках. — Да я тоже, особенно когда за кофе посылает. — Но… он скорее дракон, чем принцесса. — Черта с два. «Где мой синий галстук?!», «Почему так холодно, сейчас же закройте окна!», «У меня болит голова, найди аспирин!», — тонким голосом он категорически не убедительно передразнивает Ичиро Морияма, а затем с деланной напыщенностью добавляет: — А дракон — это я. — Где-то в твоем контракте точно прописано, что тебе запрещено разглашать такие вещи. — Да… за такие вещи могут и убить. — И меня тоже. Как свидетеля. — Виноват. — Да ничего. Ты сам-то как? Нейт, неуютно поежившись, устремляет взгляд на городскую панораму за стеной тонированного темно-зеленого стекла. — Ты говорил про контракт? Так вот по нему я состою при нем, исполняю непосредственные приказы и даже не думаю работать на кого-то еще. Я и не делаю ничего сверх этого, потому что мне по барабану. Тогда я зацепился за него, потому что он был лучше своего отца и их всех, и… наверное, мне будет жаль, если с ним что-то случится, — Нейт несколько секунд борется с собой, кусая губы: — но это больше не может продолжаться. Я не хочу так потратить время, которое мне осталось. — Ос-… Ты?.. — Кевин, трезвея так быстро, что его всерьез начинает подташнивать, приподнимается в кресле. — Я не болен! — быстро успокаивает его Нейт, и они оба нервно выдыхают. — Извини. Просто не рассчитываю дожить до старости. Учитывая обстоятельства. А ты? — Не знаю. Не хочу думать о том, что будет через год. Я уже в запасе две из трех игр. «Что будет делать заходящая звезда после…?» — так они говорят. — Читай поменьше дешевой прессы. — Ага… А как ты хочешь? Ну, что будешь делать? Нейт вдруг опускает глаза на свой стакан, где лед и алкоголь уже перемешались в неприличном соотношении три к одному. Он улыбается — робко, печально и мягко. Кевин догадывается. Ему становится радостно и одновременно — страшно и стыдно. Нос щиплет. — Ты кого-то встретил? Нейт понимает, каково ему будет услышать ответ. Он молча допивает теплый, разбавленный виски.