Подчиненный

— Знаешь, как умер мой отец? — спрашивает Ичиро, глядя в высокий, отделанный под бетон потолок. Он валяется поперек кровати в одной мятой рубашке, кое-как накрывшись перекрученным одеялом. Новая квартира Кевина — единственное в мире место, где Ичиро поступает и ведет себя противоположно тому, как был приучен с детства. Он обрастает новым пластом вредных привычек — и винит Дэя, но тот покорно принимает любые нападки и лишь лукаво — но скрытничая, чтобы не обижать его — ухмыляется, когда Ичиро, приезжая сюда поздним вечером, пренебрегает вешалкой для одежды и бросает вещи на спинке кресла, утром завтракает не за обеденным столом, а на диване, полуодетый и непричесанный, и без разрешения листает его ежедневник, закинув ноги Кевину на колени… У него оказывается ужасный характер, смешно: он об этом не знал. Все начинается с того дня, когда Ичиро понимает, что Кевин в самом деле не может на трезвую голову. Это жутко, потому что собственное тело ему не принадлежит: Кевин просто не понимает, что он один полностью им распоряжается. Спустя целую жизнь он дорвался, наконец, до того, что можно взять и никого к себе не подпустить, — а что делать с такой огромной властью над самим собой, он не знает. Его не стесняет нагота — ни чужая, ни собственная, он даже не кажется испуганным, когда Ичиро, внимательно вглядываясь в его лицо, расстегивает пуговицы на своей рубашке; он готов позволить Ичиро все что угодно, потому что Ичиро ни разу не дал повода усомниться в своей физической не-опасности… Однако он замирает, взбудораженный, но деревянный и робкий, как подросток. Ичиро понятия не имеет, что с ним таким делать. Он пользуется старой доброй коммерческой мудростью: кто умеет ждать, тот свое возьмет, — и решает вопрос поступательно. «Ты хочешь? — Да. — Хорошо. Но не забудь, пожалуйста, сказать мне «нет», если это изменится». В самом начале они часами мучительно близко лежат в постели полностью одетые, и Кевин смотрит на Ичиро с уморительной смесью желания, отваги и ужаса. Ичиро зол на всех и вся за то, что с ним сделали, но злость — плохой помощник, и он заставляет себя думать о том, что сделает он, когда Дэй допустит его ближе. Ичиро целует Кевина так, чтобы застать врасплох — это действует как пара кругов на американских горках: Кевин нервно смеется, и ему хочется еще. Ичиро ликует, когда ему удается забраться дальше снятой футболки, — слишком взволнованный, он забрасывает ее в угол комнаты, а в ответ на свою горячность получает удивленно вздернутые брови и румянец — Кевин выглядит польщенным. Рядом с Кевином Ичиро неожиданно чувствует себя слабым и неказистым, но эта мысль не уязвляет, а наоборот, странно веселит его. Надо же. Это словно путешествие внутрь самого себя — никогда не предугадать, что откроешь по дороге. Однажды оказалось, что и ходить далеко не нужно: вот он, обнаженный перед ним, раскрытый, без посредничества — алкоголя, кокаина, таблеток, у него тоже всякое в жизни было, — и ничего. Ичиро хочется рассмеяться от удовольствия, и чтобы сделать это, не нужно перешагивать через себя, это дается ему легко и приятно. Кевин теряется. «Что такое? — Нет, ничего». Ичиро ловит его на середине движения, когда Кевин, смущенно хмурясь, пытается отвернуться. «Я не над тобой смеюсь, честное слово. — Тогда в чем дело? — Тебе не кажется, что я немного… так себе? Уверен, у тебя были пассии куда симпатичнее. — Ичиро, господи, никогда не повторяй этого, умоляю…» Из соображений безопасности и — в немалой степени — собственного комфорта, выбор жилья для Кевина Ичиро оставил за собой. Он готовился настаивать, однако, наотрез отказавшись жить в его доме, в этом случае Кевин спорить не стал. Скоро Ичиро понял почему. Дэю, судя по всему, было без разницы, на чем спать и за каким столом есть; он оказался совершенно неприспособлен к нормальному домашнему быту — это отразилось и на убранстве его нового дома: спустя месяцы возмутительно дорогие апартаменты в Верхнем Вест-Сайде выглядят так же пусто и голо, как в день въезда, а разбавляют спартанскую обстановку только аккуратные стопки тетрадей и записных книжек в открытых стеллажах и постоянно пополняющаяся коллекция CD-дисков на полке под телевизором (Ичиро остается лишь удивляться, где Кевин нашел их в таком количестве за такое недолгое время). Однако это место ему подходит. Пространство лофта полностью открыто — здесь много воздуха и света, а в отдельных помещениях находятся только ванная комната, гардероб и прачечная. Кевин чувствует себя здесь гораздо свободнее, чем в компактных, квадратных комнатках, в которых всю жизнь обитает Ичиро. — Как? Свесив голову с кровати, Ичиро наблюдает, как перевернутый вечерний город — громоздкие башни из стекла и бетона — зависает над беззвездной чернотой. Зазубренные крыши и шпили рвут небо — сквозь длинную прореху, разбиваясь и оседая на бесчисленных глянцевых окнах, полыхает алым гаснущий закат. Кевин возвращается из кухни и садится рядом. Принес ему воды, вот умница, — но Ичиро не тянется за стаканом, а, подняв руку вверх, проводит ногтем по свежей, длинной розовой царапине на его голом плече. Кевин шипит и ставит стакан на пол — от греха подальше. — Ой… — Ичиро улыбается краем губ, не испытывая ни малейшего сожаления. Кевин похож на кота, которому нерадивый ребенок лезет пальцами в пушистые уши, — он дергает плечом, чтобы уйти от прикосновения, и на секунду Ичиро охватывает сильнейшее желание придушить его за то, что он такой красивый. Он использует Кевина как опору, садится, шелестя одеялом, а затем протягивает руку и слегка шевелит пальцами, чтобы ему подали стакан. Кевин молча наблюдает за ним, пока он пьет. Ему вообще нравится это — смотреть; причем рассеянное, праздное глазение — не про него, он изучает взглядом, впитывает все, что видит, как настоящий художник. Если Ичиро одним взглядом может заставить человека проглотить язык, Кевин тем же образом способен кого угодно уверить, что его любят. Это тоже немного в нем бесит. Ичиро вручает пустой стакан обратно и укладывается головой Кевину на бедро, утопая в головокружительной смеси отдушки от стирального порошка на домашних штанах и запаха его тела с тоненькой ноткой пота. Уработался, бедняга. — Это было весной. Ему поставили капельницу, он сидел на веранде: на свежем воздухе ему легче дышалось. В какой-то момент у него остановилось сердце. Он упал со скамьи и пролежал так ничком не меньше часа, пока врач не пришел проверить его. Это была полностью вина самого отца: он вечно разгонял всех, когда хотел побыть один, и не перестал, даже когда это стало опасно. Я в тот день был в отъезде. — Это ужасно. Ичиро фыркает. — Это жалко! — Считаешь, умирать тоже нужно с достоинством? — спрашивает Кевин и принимается перебирать его волосы. Ичиро избегает думать о том, как сейчас выглядит. Компрометирующе, надо полагать. — Конечно. А ты нет? — Нет, — Кевин отрицательно качает головой и задумчиво смотрит в окно. Красная ломаная полоска заката ложится на его лицо. — Смерть это просто смерть. В самой ее сути больше ничего нет, это конец — и все. — Даже если так, я предпочту умереть на своих условиях. — Это слишком сентиментально для тебя, — возражает Кевин. Однако любопытство одерживает в нем верх: — Например? Что за условия такие? — Ну, не знаю… — Ичиро пожимает плечами. — Было бы неплохо забрать тебя с собой. — Ты кровожадный, — вздыхает Кевин. Ичиро поднимается на локтях и ловит его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Тебе будет грустно, если меня убьют? Кевин вдруг смотрит на него с ужасом и подтягивает вверх, так крепко держа за плечи, что Ичиро становится больно. — Только… — грозит Кевин на полном серьезе: — только попробуй. К счастью, Дэй слишком осторожный — его напор никогда не длится долго. Ичиро с легкостью выворачивается из его хватки и успокаивающе гладит по щеке. Кевин жмурится и целует его в раскрытую ладонь. Похоже, в ближайшие годы Ичиро действительно придется постараться не умереть.