Подчиненный

Январь

Ощущение, что на него смотрят, — жуткое во сне и давно опостылевшее ему в реальности. Отчетливое. Пробуждение выходит резким и сопровождается тяжестью в груди: кажется, во сне он задержал дыхание. Сколько раз просил так не делать. — Рико? Тело бросает в жар. Он садится на постели, откидывая одеяло, холод липнет к коже и возвращает его в настоящий день. А точнее, ночь. Рико мертв. Он видел, как парамедики грузили его на каталке в скорую. Ему одному из первых сообщили, что он скончался от полученных травм по пути в реанимацию. Он бросил горсть холодной земли в его могилу. В черном провале дверного проема за полуоткрытой дверью, прислонясь к косяку и скрестив руки на груди, стоит Ичиро. Он пришел за ним спустя две недели, в последнюю ночь года, вчера. — Я увидел свет из комнаты, подумал, ты не спишь, — говорит он, толкая дверь. — Думаешь, это по-детски? — замечает Кевин, с силой проводя руками по лицу. Пальцы собирают на лбу и висках капельки холодного пота. Ичиро безразлично пожимает плечами: — Мне казалось, ты не боишься темноты. — Я и не боюсь. Просто не люблю в ней просыпаться. — Я зайду, ты не против? — не дожидаясь разрешения, Ичиро проходит в комнату и садится в обитое темно-синим жаккардом кресло рядом с кроватью. — Ты принял меня за Рико? Почему? — Это его привычка. Садился рядом, пока я сплю, и глазел. Меня это всегда будило. Ичиро кивает, хотя Кевину не ясно, что он понял из его слов. Домашний костюм из дорогой, тонкой, лоснящейся ткани. Нога на ногу, руки в замок на животе. В этой позе он нисколько не похож на брата и до крайности напоминает своего собственного психотерапевта, к которому до этой зимы по наводке Нейта ходил и Кевин. Ичиро собирает вокруг подобных себе, потому что отличных от себя не выносит. Из всех только мы трое и выбивались из его окружения: отчасти потому, что нас ему навязали, отчасти… почему? Что за причуда — заставить Нейта всюду таскаться за собой, а потом так легко отпустить? И возиться со мной от скуки Ичиро не стал бы, ему и скучать-то некогда. Но тогда что? Мы — суррогат кого-то родного и близкого, кто должен был быть рядом всю жизнь, или где-то глубоко он испытывает перед Рико вину, но, не способный искупить ее перед ним, пытается сделать это перед нами? Но тогда — для нас или для себя? Для себя, конечно. Мы люди все делаем в первую очередь для себя… Однако Ичиро и вина? Он ведь всегда действует, прежде хорошо подумав, и вряд ли о чем-то жалеет. Дрожь отступает — Кевин снова ничего не чувствует, но сон уходит. Откидываясь спиной на подушки у изголовья кровати, он спрашивает: — Тебе хоть немного жаль? Что он погиб. Или тебя беспокоит только… — он не может найти слов, которые не прозвучали бы нагло. — Моя пошатнувшаяся власть? — подсказывает Ичиро. — Да, в общем… Взгляд Ичиро теряет фокус. Он не столько отвечает на вопрос, сколько рассуждает сам с собой: — Скажу сразу: я не жду, что ты поймешь меня. Ты и не должен, собственно… Рико никогда не был важен для меня. Ему не повезло с самого начала, и мне было жаль его не больше, чем любую другую сиротку в этой большой стране, — а иногда и меньше. Но я не мог и не хотел ничего менять. Если быть непристрастным, от него было больше хлопот, чем пользы. И ты должен признать: не только мне он доставлял проблемы. — Прямо заглядывая Кевину в глаза, он добавляет: — А кто-то даже скажет, что он заслужил такую смерть. Кевин моргает несколько раз и смотрит на свои руки, лежащие на коленях поверх пухлого черного одеяла. — Это же не ты устроил? — Нет. У меня не было повода. Наверное, это не плохо, когда для убийства нужен, как минимум, повод, думает Кевин. И хорошо, наверное, что я этим поводом не стал… Хорошо же? — Это мог быть Нейт? — Мы, кажется, договорились, что ты не будешь упоминать… — Да к черту! — Кевин сам не знает, откуда у него взялись силы отбросить одеяло и пересесть к краю кровати. — Если ты притворишься, что его нет, реальность это не изменит. Он есть, и он ушел. И… — запал иссякает внезапно, как мчащаяся по летнему небу гроза. Кевин с ужасом осознает, что к горлу подступают слезы: — Я… думал, что он хотя бы попытается связаться со мной… Почему он не пришел? Ичиро не двигается. Шевелятся только его бледные губы, они говорят: — Я дал слово убить его, если посмеет вернуться. — И ты сделал бы это? Правда? — Да. Насильно Кевин проталкивает воздух через спертое горло. — Я тебе не верю. — Странно. Из всей вашей компашки ты всегда мне казался самым рассудительным. Не я придумываю правила, Кевин. Хочется встряхнуть его за плечи, содрать с лица глумливое, прохладное спокойствие. — А если я захочу уйти, меня ты тоже убьешь? — спрашивает Кевин сиплым шепотом. Ичиро не отводит от него черного взгляда. Потом на секунду прикрывает веки. Это как смена пленки или карточки в диаскопе. Вот так он и существует: не живет, а функционирует, выбирает, какую картинку из набора показать. И сейчас он уйдет от ответа. Но все это — ложь. Кевин знает. Потому что Ичиро отпустил Нейта. Потому что Ичиро пришел за ним вчера. Кевин наклоняется и берет его за ледяное запястье. На миг сбивается с мысли, впервые замечая, как в комнате холодно: он по привычке открыл окно, потому что часто задыхается во сне. Тянется к Ичиро второй рукой и накрывает его ладони — сцепленные в замок, они легко помещаются в одной его. — Или скажи правду, или вообще не надо ничего говорить. Ичиро молчит. Он стряхивает его руки и отодвигается. Кевин встает, чтобы захлопнуть форточку. — Ты специально сидел и мерз? Мог попросить закрыть окно. — А зачем ты открыл его? Зима же. Тон Ичиро неожиданно натянутый. Кевин оборачивается и, увидев его, холодного, отстраненно-напряженного, понимает, что уже не злится. Не потому, что злости нет, а потому что нет сил зацепиться за нее и увязнуть, он и зол, и нет, и устал, и совсем не хочет спать, он чувствует все сразу и не чувствует ничего. Пропитавшаяся потом майка елозит по коже, он обходит Ичиро, стягивая ее на ходу, и скрывается в примыкающей к комнате ванной. Там бросает майку на пол, умывается холодной водой, а, когда возвращается, Ичиро так и сидит, забившись в кресло и вперив хмурый, отсутствующий взгляд в стену над кроватью. — Эй, — тихо зовет Кевин, встав поодаль за спинкой кресла, — ты не хочешь пойти спать? Он ожидает услышать ворчливое и едкое «Не хочу», но Ичиро без слов встает из кресла и подходит к нему, заглядывая в лицо. Руки он держит скрещенными на груди. Ладно, думает Кевин, ладно, какая разница, если ничего не говорить, то не о чем и беспокоиться, мы так нуждаемся в словах, что если их нет, можно ничему не верить, даже если хочется, даже тому, что он не ушел, и тому, что, если я сделаю то, что сделаю, он меня не оттолкнет. Ночь ничуть не хуже виски — она все оправдает. Он поднимает руки и едва касаясь ведет ладонями вниз от его плеч к локтям. Ичиро холодный, как мертвец. Его лицо острое и суровое. Его спокойствие, непоколебимое даже в такую минуту, успокаивает и Кевина. Сейчас он тихо выдохнет и скажет, что ему делать. — Я как раз собирался, — отвечает Ичиро запоздало. Кевин плотно закрывает глаза, наклоняется, и они легонько сталкиваются лбами. Ичиро перехватывает его руки и ведет, это так просто — Кевин следует за ним вслепую. Они ложатся на соседние подушки лицом друг к другу, Ичиро накрывает их одеялом. Единственный телесный контакт между ними — его холодная ладонь у Кевина на щеке. Ичиро проводит большим пальцем по его закрытому веку, по виску, будто рисует слезную дорожку, и спрашивает шепотом: — Ты видишь что-нибудь? Кевин берет его руку, опускает к своей шее: кожа там горячее, — и ощущает собственный пульс. — Нет, абсолютно ничего.

***

Ичиро ошибался. Он ожидал, что перелом, как бы он ни выразился, пройдет для него гладко, ведь он всегда был наглухо защищен от внешних катастроф и не переживал внутренних. Но его не покидает стойкое ощущение, что он едва избежал полного развала мира — что для него еще ничего не кончилось. Кевин остается и целыми днями бродит по дому потерянным призраком. Ичиро наблюдает за ним, сажает за свой стол, держит под руку, ведя прогуляться по парку, остается поблизости. В одной постели они больше не спят, и, хотя около полуночи Кевин тихо просыпается от кошмаров, — Ичиро знает об этом, потому что вообще почти не спит и вечером порой задерживается за полуоткрытой дверью в коридоре у его спальни, — он не вмешивается. Кевин не выказывает никаких желаний и ни от чего не отказывается. Ничего не говорит и не задает вопросов. Он не знает, что ему делать, или как раз размышляет об этом? Ичиро не признается себе ни в чем, кроме того, что не хочет ничего предпринимать. Но и этого достаточно, чтобы не спать по ночам. Однажды он уже поступил так — и вот, где они оказались.

***

Он остается. Порой это словно сон. Порой — словно жизнь после смерти. Это лабиринт, а не человеческое жилище. У Морияма ничего никогда не бывает по-простому. Кевин блуждает и теряется здесь каждый день, но Ичиро, как и подобает хозяину, непременно находит его, причем всегда в тот момент, когда Кевин отчаивается найти дорогу до выделенной ему комнаты или хотя бы до какой угодно знакомой части дома. Здесь все смешалось: монументальная старомодная мебель и скользящие двери-перегородки, разделяющие части дома, кирпичные стены и шелковые расписные ширмы, тяжелые мохнатые ковры и тончайший столовый фарфор. Он и себя чувствует дорогой декорацией: прислуга слишком хорошо справляется с приказом «не беспокоить», ухаживая за ним, как за хрупкой, безмозглой вазой. В первые дни Кевина не интересует и не беспокоит, где он находится и что делает. Способность задумываться временно атрофировалась. По утрам он просто встает, умывается, берет из шкафа новую одежду, которая волшебным образом появилась там ночью, просто выходит из комнаты и по пути в неизвестность просто встречает Ичиро, который, положив руку ему между лопаток, подталкивает его в сторону столовой и ведет завтракать. Если днем Ичиро уезжает, Кевин, так и не разобравшийся в устройстве дома, бродит наугад. Иногда ему попадаются запертые двери, но, что за ними, его не интересует, он просто идет дальше, а если находит знакомое помещение, задерживается там: сидит в кресле, стоит у окна, скользит взглядом по корешкам книг на полках… Не сразу — на второй или третий раз — он обращает внимание, что кабинет Ичиро в его отсутствие никогда не бывает заперт, хотя Кевин точно помнил, что осенью он открывал его ключом. Если Ичиро, возвратившись, не натыкается на него в каком-нибудь коридоре, то чаще всего находит именно здесь. Кевин и не думает приближаться к столу и стеллажам с документами — он обосновывается в одном из больших, мягких кресел в дальней от окна половине кабинета и сидит так часами, повернувшись к окну. Обычно Ичиро хладнокровный и собранный — никогда не угадаешь, чем он был занят весь день, но через неделю после появления Кевина в его доме он возвращается немного другим. Кевин дремлет в кресле, когда слышит быстрые шаги за стеной. Уже стемнело: он просидел в кабинете до ночи. Ичиро входит, рывком открыв дверь, тормозит на пороге, будто не ждал увидеть его (а может, действительно забыл о нем), но ничего не говорит и отходит к столу, неловко дергая и стаскивая через голову галстук и расстегивая верхние пуговицы рубашки. Падает в свое крутящееся кресло и поворачивается к кабинету спиной. Кевин поднимает взгляд: в саду за окном золотятся присыпанные снегом пушистые ели. Кевин ждет еще около минуты, потом встает, морщась от тянущей боли в заживающем плече (до него совсем недавно дошло, что все эти недели оно болело), и осторожно выходит. Случилось что-то или нет, Ичиро явно предпочтет побыть сейчас в одиночестве. Гнев человека с фамилией «Морияма», кем бы он ни был, вызывает у Кевина подспудный трепет — и, наверное, всегда будет вызывать. Но, не достигнув и конца коридора, он слышит за спиной шорох, с которым открывается дверь кабинета, и шаги: один… второй… — они звучат неуверенно. Кевин оборачивается. С той стороны коридор заканчивается большой, застекленной двустворчатой дверью — иссиня-черную фигуру Ичиро подсвечивает проникающий через нее неяркий свет садовых фонарей. Он стоит в такой прямой, жесткой позе, будто вознамерился врасти ногами в паркет. Руки в карманах брюк, откинутые полы пиджака топорщатся в разные стороны, из укладки выбились и росчерками легли на лицо черные прядки, острый треугольный вырез расстегнутой белой рубашки похож на трещину, расколовшую его тело пополам. Он молчит, но Кевин чувствует его взгляд в полумраке. Кевин идет обратно. У Ичиро плотно сжаты губы, а взгляд, хоть и знакомо цепкий, но беспокойный, ищущий. Кевин не знает, стоит ему что-нибудь сказать или лучше подождать, что будет дальше. «Как твой день, милый? Проблемы на работе? Выглядишь усталым». Кевин смаргивает и прячет нервную ухмылку, надеясь, что Ичиро не думает о том же. Грудь щекочет смех, хотя было бы неплохо прямо сейчас разрыдаться. Прохладными пальцами Ичиро берет его за подбородок и поворачивает обратно к себе. Кевин хочет перехватить его руку, но вдруг получает легкий шлепок по пальцам и от удивления на секунду забывает, что нервничает. Он убирает руки за спину, а Ичиро ведет подушечкой большого пальца по его челюсти вверх и задумчиво смотрит в глаза. Он подается вперед и на этот раз их губы встречаются неторопливо, тихо, как под водой. Естественное ощущение времени ломается, это очень долгая минута. Кевин больше не храбрится, он опускает веки и позволяет целовать себя, потому что, кажется, Ичиро это для чего-то нужно. Тот кладет холодные ладони Кевину на шею — не давит, а просто для равновесия, — делает шаг вперед, прижимается грудью, животом, бедрами — это кажется большой уступкой с его стороны… И тут сердце Кевина срывается, на его месте болезненно расширяется огромная пустота, он проваливается, падает… упирается ладонью в стену, чтобы не свалиться на пол по-настоящему. Он не может вот так. Не может. Ичиро не спрашивает «Что случилось?» Он осматривает Кевина как больного лихорадкой, придерживая его за голову. — Я провожу тебя, идем.

***

У него был долгий день. Слишком долгий. Слишком долгая неделя, слишком долгий месяц, год, последние лет двадцать… Он зверски устал, но сон не идет. Уже какой день он держится на ядерной смеси эспрессо и коньяка, которую по вечерам безуспешно пытается перебить снотворным. При этом его разум чист и трезв; все чаще Ичиро не может не задумываться, что так его наказали. Так будет и сегодня. Он отводит Дэя в его комнату и уходит к себе, готовясь к бессмысленному бдению до рассвета, но то ли усталость и злость дошли до предела, то ли слишком долгий день против его воли заставляет поставить точку именно сейчас… Ему ужасно холодно, пока он идет в темноте, кутаясь в кашемировый свитер, и его бесит, что по дому гуляет сквозняк и что свитер такой мягкий и приятный на ощупь. Он думает о забытых окнах и обстриженных горных козах, чтобы не думать о том, что ждет его за приоткрытой дверью чужой спальни — там горит желтым светом ночная лампа и слышится шум воды. Кевин в душе. Ичиро заботит не столько сделанный почти выбор, сколько собственные чувства по этому поводу. Кевин выходит из ванной комнаты в облаках пара, распространяет свежий, мыльный аромат, — теперь они двое после душа пахнут одинаково. Полотенцем ероша на ходу мокрые волосы, Кевин идет к окну и настежь открывает одну из створок. Морозный ветер с тоненьким свистом проносится по комнате. У Кевина низко сидящие на бедрах штаны пропитались водой, а на его груди и плечах Ичиро может пересчитать каждую капельку. Он мерзнет от одного его вида. Ичиро остается незамеченным, пока Кевин не стягивает с головы полотенце. Он вздрагивает, комично хватаясь за сердце, а опомнившись, поспешно закрывает окно. Ичиро так и сидит неподвижно в кресле, борясь с желанием поежиться. Кевин спрашивает еще немного всполошенным голосом: — Ты чего прячешься? — Да разве так прячутся. — Ичиро указывает на разобранную постель: — Сядь. Кевин глядит на него настороженно, но послушно садится, перекинув полотенце через колено. Наверняка оно еще хранит тепло воды и его тела, на ткани штанов останется пятно. Ичиро чувствует покалывание в ногах и кончиках пальцев, его тянет к Дэю не в последнюю очередь потому, что он горячий и об него можно погреться. Тянет буквально: Ичиро еще не готов, но поднимается из кресла, подходит, встает между его разведенных ног и берет лицо Кевина в ладони. Ох, как было бы легко, если бы ему хотелось всего-то поэксплуатировать Дэя в качестве постельной грелки. Ичиро видит: Кевину стало лучше — и поэтому он наконец-то снова боится. Брови и ресницы у него сырые, кожа влажная и теплая, Ичиро собирает с нее тающие теплые капельки. Это ново, необычно, странно — не так, как бывает в реальности. Или бывает? Но Ичиро не верит в нее, в эту бессмертную человеческую панацею, в… Он наклоняется, и Кевин вздрагивает. Ичиро слегка напрягает руки, чтобы удержать его голову и не дать отстраниться. Плохо скрывая панику, Кевин виновато шепчет: — Ичиро, я не… Конечно, ты не можешь. Ведь ты не знаешь точно, чего я хочу. И понимаешь, что не думать о последствиях уже не получится. Ты боишься обязательств передо мной. Мы теперь слишком близки, чтобы остаться безымянными ночными любовниками, — и слишком далеки, чтобы… — Помолчи. — Выходит не грубо, но резковато — Кевин цепенеет. Ичиро не уверен, что вообще сумеет выдать нужный регистр, он никогда ни с кем так не говорил. Он гладит его по вискам, прочесывает пальцами челку, не торопит, дожидаясь, когда Кевин вздохнет ровнее и — пусть неуверенно, но сам, без понуканий — посмотрит на него снизу вверх. — Я ничего тебе не сделаю. Это всего-то третий поцелуй, но Ичиро кажется, что их были сотни. А чем больше получаешь, тем больше хочешь еще… Он растягивает до невозможности каждое движение, каждый отнятый вдох и выдох, осталось только что-то физическое, бессознательное, осязательно-чувственное. Жаль будет ничего не запомнить — еще ничего не кончилось, а Ичиро уже знает, что эти мгновения рассеются белым паром: у него не будет сил их удержать. Но Кевин не расслабляется, как недавно в коридоре. Не отвечает, опасливо-скованный и подозрительный. Что ж. Напоследок Ичиро крепко прижимается к его сомкнутым губам и отпускает. Кевин смотрит на него выжидательно и — ему мерещится — жалостливо. — Тебе есть что сказать мне? — спрашивает Ичиро. — Или нужна еще неделя? — Я не понимаю. — Что ты собираешься делать дальше? Кевин вжимает голову в плечи, собирает в горсти штаны на коленях и молчит. Ичиро не отступается: — Или ты ждешь, что я придумаю, чем тебе заняться? — А ты не станешь? — спрашивает Кевин странным тоном. — Это — то, чего ты хочешь? Серьезно? Ответь честно, что ты почувствовал, когда осознал, что его больше нет? Внезапное, подлое упоминание Рико — пытка для него. Но проблема больше не в Рико, его больше нет, нет тела — нет дела. Давай, Кевин, включи голову, пойми, какое одолжение я тебе делаю, какой подарок. — Облегчение. Для Дэя подвиг признать это, хотя и некому его оценить. Не все и не всех можно понять, Кевин. И пусть в твоей голове все сложно, практическую пользу приносят вещи простые, ты мне поверь. — У тебя был экси, — говорит Ичиро. — Да, — соглашается Кевин, — но что теперь? Рассматривая его утомленное, потерянное лицо, Ичиро размышляет о разного рода травмах. Таких, как они, учат, что раны делают человека сильнее. Здравое зерно в этом есть, однако вся штука в том, что абсолюты — дело гиблое. При всей своей разности Кенго и Тэцудзи Морияма всю жизнь оставались максималистами — и это объяснимо: выживает сильнейший. Горькая правда. Кевин Дэй не должен был выжить, по крайней мере, не своими силами. Ичиро понимает, что Кевин, больше смерти боясь новой клетки, не станет сопротивляться, если попытаться запереть его в ней. Но это будет не принятие с его стороны, а смирение. Он нуждается в твердой руке, которая будет держать его целым, потому что без нее, без контроля, он развалится, не умея обходиться своими силами. Во власти Ичиро сделать его рану глубже — и она оба это понимают. Кевин, видимо, думает о том же: — Я, честно, не думал, что ты придешь. Отчасти я надеялся, что этого так и не произойдет. Надеялся, но ничего не сделал. Вот как, Дэй, у тебя достаточно гордости, чтобы признать, как сильно ты хочешь жить, и так мало смелости, чтобы осуществить это простое желание. — Значит, ты хочешь уйти? — ровным голосом спрашивает Ичиро. Пауза. Кевин склоняет голову к плечу. В этом жесте проскальзывает, но не дает себя разглядеть что-то на редкость живое и мощное. Ичиро узнает в нем того Дэя, который предпочитает не держать язык за зубами. — По-моему, мы много додумываем друг за друга… — замечает Кевин так спокойно, будто они беседуют о погоде. — Тебе не кажется? Ты думаешь, что понимаешь меня, а я ищу тебе оправдания. Я боюсь тебя, а ты — того, что чувствуешь ко мне. Пропустив половину мимо ушей, Ичиро цепляется за последнюю фразу: — А ты? Ты боишься? — Твоих чувств? Или своих? — Выходит, у тебя есть чувства ко мне? — Мы играем в слова? — В них не так играют. — Твоих боюсь, — отрезает Кевин, — а со своими я как-нибудь справлюсь. Как нелепо близко они друг к другу. Совсем неподходяще для этого разговора. Ичиро склоняется к нему и с нажимом проговаривает: — И это подводит нас к первому вопросу. Ты хочешь уйти? — А разве я могу? — в глазах Кевина искреннее недоумение и даже обида. Тишина. Ичиро отвечает спокойно: — Ты свободный человек. Ты давно мог уйти. — Не мог! — Кевин встает. Холодное, мокрое полотенце падает Ичиро на ноги. Он отшатывается. — Разве? — Рико бы этого так не оставил. — А что бы он сделал? Кевин в замешательстве моргает и как рыба беззвучно открывает и закрывает рот. Ичиро продолжает: — Кевин, ты не питомец, не игрушка, ты даже не служишь мне, и ты достаточно умен, чтобы не пытаться создавать мне проблемы — хотя об этом я подумал бы в последнюю очередь. Ты волен уйти. Кевин скептически хмыкает. Смотрит куда угодно, только не на него. — И ты не будешь удерживать меня? — Нет. — И я могу не возвращаться? — Можешь. Тишина. Что-то в тоне Ичиро заставляет Кевина встретиться с ним глазами. Он высокий и сильный, его плечи в кои-то веки расправлены, а глаза… через них на Ичиро обрушивается неверие — мощное, не укрощенное, как природный катаклизм, как потоп… Так, наверное, чувствует себя обманутый ребенок. — Ичиро, — с тихой настойчивостью произносит Кевин, — ты хочешь, чтобы я остался? Ответ у него готов. Быть человеком, Ичиро. Сказки для неудачников. — Мне не нужен очередной должник в твоем лице. Не смей жалеть меня, как жалел Рико. Кевин хмурится и в этот раз сам подходит к нему ближе: — Честно? — Не смей, — угрожающе повторяет он. Еще секунду Кевин внимательно вглядывается в его лицо. — Когда я могу уйти? — Хоть сейчас. Скажи Джеймсу, куда тебя отвезти. — Хорошо. Кевин отходит и, ничуть не стесняясь, переодевается. Из его вещей здесь только костюм с похорон, его он и надевает. Не достает из гардероба даже заказанное специально для него пальто — это кажется Ичиро ребячеством, однако он ничего не говорит. Ичиро остается в комнате и наблюдает, присев на кровать туда, где только что сидел Кевин. Полностью одевшись, тот поворачивается к нему в последний раз: — Я трус. Может быть. Но ты, Ичиро, ты так боишься боли, что веришь, будто не испытываешь ее. Я понимаю: ты не привык. — Тебе пора, Кевин. И Кевин уходит. Ичиро сидит в изножье кровати, пока не перестает чувствовать и мыслить, и тяжелая голова не клонится к груди. Тогда он перебирается выше, укладываясь на ту половину постели, где в первую ночь спал Кевин, кое-как заворачивается в одеяло и закрывает глаза. Он никогда не позволит себе большего. Он спит как убитый, а когда просыпается, на улице горит ледяной, ослепительно-ясный, как взмах стального ножа, зимний полдень.

Февраль

Они встречаются на нейтральной территории. Кевин и прежде бывал в Париже, но в новых обстоятельствах, свободным от расписаний и чужих решений, он ловит то неспешное течение старинной европейской столицы, какое всегда трудно ощутить в крупном городе. Блуждая по улицам, он чувствует себя больным, но умиротворенным, как в детстве с температурой под одеялом, когда кто-то заботливый ставит на прикроватную тумбочку стакан теплого молока. Поздним утром в большом бистро на пересечении двух широких бульваров посетителей мало. Он приходит вторым. Жан ждет его за столиком. Кевин протягивает руку, но Жан встает, тянет его к себе и обнимает. Они берут кофе. — Как ты уехал? — Срок контракта подходил к концу, Нат исчез, я не знал, что делать, но осенью ко мне пришли и объявили, что мой долг полностью погашен. Я собрал чемоданы сразу после прощальной вечеринки и на следующий день уже был в Европе. — Это Нейт устроил. — Да, я тоже так думаю. От него нет новостей? — Как в воду канул. — Это хорошо. — Тебе можно вернуться? — В Штаты? Как я понял, можно. И я вернусь. Но сначала хотелось съездить домой. Не думаешь тоже? — О чем ты? Утро выдалось промозглым, но к полудню распогодилось, и через прорехи в мохнатых облаках солнце гладит Париж теплыми, золотыми лучами. Кофе хорош именно так, как бывает хорош кофе, который варил не ты. Из кухни в зал просачиваются пробуждающие аппетит ароматы. Жан улыбается безмятежно, как девяностолетний хосписный старик, у которого не осталось органов, не пораженных метастазами. Он улыбается этому дню, потому что сожалеть о чем-то — трата времени. — Ты собираешься навестить Пальметто? — У меня никогда не было дома в Пальметто. — Но там твой отец. Знаешь, он женился пару лет назад, но детей они так и не… — Я знаю, — перебивает Кевин. Жаркие солнечные лучи бьют в лицо, он прикрывается от них и от Жана ладонью. — Возможно, у него нет детей, потому что ему хватает проблемной мелюзги на излете пубертата, с которой он работает. — Кевин, но у него есть дети. — Я не… — он качает головой, солнце слепит, — не готов об этом говорить. — Ладно, — Жан оступается, — не будем. Тогда можешь рассказать, что случилось? Я так и не смог связаться с тобой, пока ты не позвонил. Когда Кевин заканчивает скупо рассказывать о похоронах и своем отъезде из США, Жан спрашивает: — Так ты скорбишь? Отвечать страшно. Слова встают в горле комом. — Я… не знаю. Прости. — Возможно, тебе стоит позволить себе это, — Жан пожимает плечами, — скорбь, то есть. Знаешь, из всех нас ты всегда был лучшим. Хорошим человеком, я имею в виду. Рядом с тобой все мы знали, что чего-то стоим. — Думаешь, я могу?.. — Скорбеть? Конечно. Кто же тебе запретит? Он улыбается безмятежно, как… Нет. Нет, думает Кевин, Жан не болен. Больше нет.

Весна

Кевин путешествует, безоглядно растрачивая деньги, накопленные за годы карьеры, когда для него не существовало ничего, кроме экси и Рико. Покидая Эвермор, он забрал все вещи матери, которые Тэцудзи прибрал себе после ее смерти, в том числе дневники и фотоальбомы. Кейли всю жизнь была заядлой путешественницей. Он покупает новую камеру и повторяет ее маршруты. Встречается с людьми, которых она знала и которые любили ее, а заодно фотографируется с подростками в аэропортах и даже становится виновником небольшой давки в торговом центре... Он напивается вдрызг и следующие сутки проводит над унитазом, устроив себе лежбище в — слава богу — совмещенной гостиничной ванной, потому что страшнейшее похмелье не заставляет себя ждать. Пару раз он целует незнакомцев, но в этом больше нет ничего веселого… Почти все время он думает о родителях. Возможно ли, что Дэвид Ваймак по-настоящему знал Кейли? Или это была случайная — служебная, если это применимо к их профессии — интрижка? Они любили друг друга? Ваймак может рассказать Кевину о ней что-то, чего он еще не знает или уже не помнит? Какой он человек? Что сказал бы, встретив Кевина на пороге своего дома? Как отреагировал бы, узнав, что у него есть сын, и они потеряли почти тридцать лет?.. Поначалу он ждет подвоха: оборачивается на улицах, вздрагивает, когда в гостиничный номер стучится горничная, ждет звонка с неизвестного номера… Но Ичиро держит слово. Кевин думает о нем почти все время.

Июнь

Он для смеха покупает туристический разговорник, который ему совершенно не нужен, и летит в Японию. Обещает себе, что это напоследок. Его тянет домой, но рёкан, в котором он остановился, и душистый сад с террасой — словно чудесный сон или покой после смерти: расставаться невыносимо. Дни складываются в недели…

Август

— Кев, привет. По голосу Жана он понимает: что-то случилось. А как иначе — у них же вечно что-то случается. Но участившийся стук сердца не унять. — Я слушаю, — говорит он в трубку после секундной заминки. — Мне только что позвонила Рене. Рене Уокер, если ты помнишь… — Жан сглатывает. Кевин представляет, как он сжимает челюсти, собираясь с силами. Он помнит это так хорошо, будто они никогда не расставались. — У Ваймака обширный инсульт. Его состояние удалось стабилизировать, но сейчас он без сознания, и врачи не могут сказать, придет ли он в себя. А если придет… — Его голос с сильно прорезавшимся акцентом стихает, и Кевин, не чувствуя пальцев, в которых держит телефон, боится не расслышать окончание фразы. — Неизвестно, будет ли еще… в общем, будет ли он собой... Южная Каролина плавится под беспощадным летним солнцем. Белое здание больницы рябит в раскаленном воздухе на фоне жгуче-голубого неба. Жан встречает его в излишне кондиционируемом холле. Он берет Кевина за плечо, ведет так до лифта и не отпускает, пока они не поднимаются на нужный этаж. В одиночной палате на узком диванчике в пятне солнечного света сидит женщина. На ней летние туфли и хлопковый костюм: капри и рубашка с коротким рукавом, — выгоревшие бледно-золотистые волосы заплетены в косу, загорелая кожа выцвела от горя, морщинки на лбу и вокруг глаз совсем ее не старят. Вот она, настоящая семья Дэвида Ваймака. Она встает им навстречу, когда Кевин с Жаном входят в палату. — Эбби, это Кевин. Кевин — это наша Эбби, — представляет их Жан. — Я очень рада знакомству, — тепло приветствует его Эбигейл и по-мужски подает ладонь для рукопожатия. Она держит его чуть дольше необходимого — Кевин догадывается, что она ищет в нем черты Ваймака. Напрасно. Он пошел в Кейли. Непослушными пальцами Кевин выцарапывает из бумажника и протягивает ей хрупкое, зачитанное письмо матери. Эбигейл читает его, не отходя, будто знает, что Кевину не нравится с ним расставаться, а, возвращая письмо, заключает его руку в лодочку своих маленьких, мягких ладоней: — Пойдем. Конечно, они не совсем незнакомцы. В свое время Кевин знал всех тренеров страны в лицо и по именам, а Ваймак, помимо прочего, еще и отличился тем, что увел у Тэцудзи Морияма не состоявшуюся в конце концов звезду, — Кевин до сих пор считает, что Эндрю Миньярд имел все шансы стать легендой. Вопреки обыкновению, Ваймак гладко побрит и слишком аккуратно причесан, но кома еще не оставила следов на его лице. Кевин берет его за руку — неподвижную, теплую и грубую, с шершавыми мозолями на ладони. Сон Ваймака это не тревожит. Кевин не верит своим глазам. Он снова все сделал не так. — Давай присядем, — через некоторое время мягко предлагает Эбигейл. — Поговорим. Они проводят несколько дней в душной, натопленной солнцем палате. В основном, за разговорами. Дэвид уходит, так и не очнувшись, когда сероватые больничные стены омывает постепенно испаряющаяся с рассветом розовая прохлада раннего утра. Стойкая Эбби роняет безмолвные слезы на умиротворенное лицо мужа, целуя на прощание его лоб и щеки. Кевин стоит, оглушенный и никем не замеченный, у стены, пока врачи проводят все предписанные ритуалы. Небо ясное, погода солнечная и жаркая. Август — сезон свадеб. Эти похороны многолюдные и, как ни странно, оживленные. Ученики Дэвида Ваймака — публика своеобразная. Они плачут и улыбаются сквозь слезы, толкаются и обнимают друг друга, склонившись голова к голове; кое-кто не стесняется подпивать из фляжки и делиться с соседями… Кевин не знает, куда ему деваться, и занимает место в дальних рядах. Эбби не плачет. Когда на нее никто не смотрит, ее лицо напоминает погребальную маску, но, когда к ней подходят, чтобы обнять, пожать руку и сказать слова утешения, она улыбается каждому, словно родному ребенку. Кевин смотрит в небо, чтобы не заплакать, когда гроб опускают в землю, и прячется в тени деревьев, когда все начинают расходиться. На него не обращают внимания. Эбигейл жестом подзывает его к себе. Вдвоем они молча стоят над могилой. Дэвид Винсент Ваймак. Муж и отец. Любящий и вечно любимый. Кевин несколько раз читает эпитафию, прежде чем до него доходит ее смысл. — Он полюбил бы тебя всем сердцем, — говорит Эбигейл, — я точно знаю. Она оставляет его одного. Ноги слабеют, Кевин падает коленями в сочную, ярко-зеленую, кисло и пьяняще пахнущую траву. Ему так больно, что он едва может дышать. А когда за спиной раздаются неспешные шаги, у него нет сил обернуться. Опоздавший встает с ним рядом. Краем глаза Кевин видит массивные черные ботинки с металлическими набойками и край брюк со сборкой по шву. Оригинально для похорон. Он поднимает голову. В небрежной позе, с сигаретой за ухом и нечитаемым выражением на лице над ним стоит неслучившийся товарищ по команде, бросивший экси сразу после выпуска Эндрю Миньярд. — Он должен был всех нас пережить, — произносит Эндрю. — Старый предатель. — Нас? — непонимающе выдыхает Кевин. — Кучку неудачников, которых ты только что видел, — Эндрю кивает на тропинку, ведущую с холма к парковке. Кевин кое-как встает на дрожащих ногах и качает головой: — Неудачник здесь только один. Разница в их росте ошеломляющая — Кевин башней возвышается над Эндрю, — но под его бесстрастным, изучающим взглядом чувствует себя маленьким и жалким. Наглядевшись, Эндрю шарит в кармане куртки и отдает Кевину допотопный кнопочный мобильник: — Свяжись по нему, если будет нужно. Кевин принимает телефон чисто на автомате. — С тобой? — Нет, — Эндрю морщится, — со мной не надо. Ну, мне пора, бывай. Он направляется вниз по дорожке. У подножья холма Кевин замечает крошечную женскую фигурку. Он узнает ее по платью: во время церемонии молодежь обращалась к ней с той же детской нежностью, что и к Эбигейл. Пройдя уже приличное расстояние, Эндрю вдруг останавливается и снова поворачивается к Кевину с довольно раздраженным видом: — И еще он просил передать тебе кое-что! — Кто? Что передать? — Что он тебя любит, — с кислой миной отвечает Эндрю, затем решительно разворачивается и больше не оглядывается. Женщина дожидается его, и они уходят вместе. Кевин долго лежит в ярко-зеленой траве и покидает кладбище в мягких, ласково-синих сумерках. Вся его жизнь — дань сожалениям, он тащит ее как крест, мотаясь по стране, потому что остановиться и вздохнуть ему страшно. Все становится резким, чистым — теперь он все помнит и не может забыться. У него нет ни адреса, ни телефонного номера. Он снова и снова открывает единственный контакт, вбитый в телефонную книгу мобильника, что дал ему Эндрю. «N A W». Свяжись, если будет нужно. Весьма красноречиво.

Сентябрь

На подъездной дорожке перед домом припаркован незнакомый внедорожник. Ичиро на мгновение забывает, как сильно у него болит голова, — а это немалое достижение, потому что боль — чуть ли не единственное, о чем он вообще думал весь сегодняшний день. Он с мазохистским наслаждением кормил боль самими мыслями о боли — его это развлекало. — Господин Ичиро, — старый главный домоправитель по своей старой памяти всегда обращается к нему только по имени, — у Вас гость. Его впустили, как Вы и приказывали на случай его приезда. — Кто? Если Веснински, то он сидит сейчас привязанный к стулу с дулом пистолета у затылка. Если… Нет. Невозможно. — Он на веранде, ждет Вас. Ичиро торопится выпутаться из тесного пиджака и не сразу справляется с обувью. Он жалеет, что почти ничего не ел сегодня: голод усугубляет мигрень, его мутит. Он отмахивается от попыток помочь ему, а после — по стенке, опасаясь, как бы голова не закружилась — идет вперед. По полу тянет холодком, значит, выход на веранду оставили открытым. Дело к ночи. Пятна бледно-желтых фонарей светятся в полумраке звездными туманностями: отсюда глаза Ичиро почти не различают темных чугунных силуэтов на фоне деревьев. Тихо, слышен только стрекот ночных насекомых и неведомый глухой гул, издаваемый будто самой темнотой, днем такого не бывает. Он похож на фермера в этих кошмарных горчичных ботинках, джинсах и светлой рубашке навыпуск. Ичиро присматривается, ища признаки чего-то ужасного, но, за исключением наряда, Кевин выглядит хорошо. Волосы подстрижены короче, чем раньше — так его безыскусная, элегантная, истинно голливудская красота слегка померкла, обнажив в чертах лица что-то угловатое, юное, не успевшее вовремя выгореть. Гладко выбритый и с виду необычно бодрый (даже как-то некрасиво с его стороны выглядеть так в конце дня), он действительно кажется моложе. Вот только взгляд теперь сумрачный, почти суровый. Ичиро не выходит на веранду, а останавливается у порога, на всякий случай держась за косяк. — Боишься, что я пришел тебя убить? — спрашивает Кевин. — Это не в твоем стиле. В воздухе скапливается ночная свежесть, но деревянные доски на полу веранды еще хранят тепло ушедшего дня. Ичиро чувствует себя глупо, волоча ноги в одних носках до деревянной скамьи чуть поодаль. В конце жизни Кенго просиживал на ней часами. Ичиро не прожил еще и половины его срока, но уже чувствует себя стариком. Кевин следует за ним, но через несколько шагов останавливается и встает у перил. Снова между ними пропасть в целых десять футов. — Как ты узнал этот адрес? — спрашивает Ичиро. Когда Кевин в ответ молчит, он предполагает сам: — Натаниэль? Дэй утвердительно кивает, избегая его взгляда. — Я так и думал. Знаешь, весной он связался со мной. Анонимно, конечно, — рассказывает Ичиро, и вот тут Кевин сразу вскидывает голову, готовый внимать. — Те люди на стадионе, хочешь знать, кто это был? — Молчание Кевина Ичиро воспринимает как «да» и продолжает: — Как тебе известно, Натан Веснински служил моему отцу. Это правда. Но действовал он вполне свободно, и своих людей, верных только ему, у Мясника за долгое время его... хм, скажем так, активности... набралось немало. После его смерти, его убийства, многие из тех, кого мы не смогли найти, залегли на дно... — Хочешь сказать... — Да. После того, что они сделали с Рико, Натаниэль провел несколько месяцев, подчищая собственные хвосты. Он отомстил за вас. Умудрился не попасться: ни мне, ни им. Кевин часто моргает и обхватывает себя за плечи, хотя Ичиро уверен, что ему не холодно. — Спасибо, что рассказал. — Я слышал о твоем отце, — произносит Ичиро, тяжело опускаясь на жесткую скамью. — Мне жаль. Кевин долго смотрит на него, решая, видимо, стоит верить в искренность его слов или не стоит. Потом молча кивает. — Ты пришел с чем-то конкретным или?.. — спрашивает Ичиро. Рассматривая его с прежним хмурым выражением, Кевин замечает: — Ужасно выглядишь. — Не уверен, что готов притвориться, будто не слышал этого. — Я серьезно. Что с тобой? — Ничего. Кевин, ты же не за этим пришел, давай ближе к делу, — просит Ичиро устало. — Может быть, и за этим. В два шага Кевин преодолевает пропасть между ними, садится перед Ичиро на одно колено и хочет коснуться его, но Ичиро не позволяет, жестко отведя его руку в сторону. Как он допустил это? Как случилось, что человек перед ним больше не считает нужным опускать глаза и ждать разрешения? Он не знает, отражаются ли мысли на его лице, но Кевин явно понимает что-то: он не встает, не отодвигается, но часто моргает, кусая губы, и вздыхает так, будто старается сосредоточиться, но у него это плохо получается. — Я хочу знать, почему ты сказал мне уйти. Ичиро кажется, что Дэй ждет какого-то определенного, особенного ответа. Он говорит ту правду, в которую зимой заставил себя поверить: — Потому что ты хотел этого. — И только? — Да. Кевин нервно, с досадой смеется. — С каких пор тебя заботят чужие желания? Предлагаешь поверить, что ты просто взял и?.. — он беспомощно разводит руками. — Я не понимаю. — Ичиро чувствует себя таким разбитым, что даже не злится. — У тебя есть претензии? — Есть! — выпаливает Кевин так громко, что Ичиро хватается голову. — Если бы тогда ты велел мне остаться, я смог бы примириться с этим: у меня не было бы выбора!.. Но ты любезно мне его предоставил. И что мне было делать? Сквозь разноцветные пятна перед глазами постепенно проступает его лицо — за те секунды, что Ичиро, ослепленный болью, ничего не видел, оно разительно изменилось. Не угрюмая холодность, а острая, непоправимая боль смотрит на него и безжалостно смешивается с его собственной. Мир не перевернулся с ног на голову, не раскололся на куски, но уже так долго Ичиро все равно что отравлен — и уже давно он подозревает, что причина и источник всего он сам и есть. — Я отпустил, а не выгнал тебя, — говорит он шепотом, потому что физически не может повысить голос. — Ты мог уйти, но мог и остаться. — Вот именно, — Кевин тоже плохо владеет голосом. — Знаешь, чего я боялся? Что, если встречусь с ним, захочу выбрать его больше, чем остаться с тобой. — Он судорожно вздыхает и поднимает глаза к потолку. — А теперь я никогда не узнаю… Чушь? Отнюдь. Ичиро напоминает себе: когда-то Кевин Дэй был нормальным. Ему пришлось бы выбирать между Ичиро и отцом. И — надо быть с собой честным — у Ичиро не было шансов. Кевин не был создан для его мира. Вполне вероятно, что Кейли Дэй заблуждалась, доверившись не тому тренеру по экси, но благодаря ее ошибке Кевин сейчас здесь, в руках Ичиро… и он не знает, как справится с этим, если придется отпустить Кевина во второй раз. По щекам Кевина катятся две слезинки. Ичиро вспоминает прошлый раз, когда он плакал — тоже из-за чьей-то смерти. Он обхватывает его лицо — кожа теплая, мягкая — замерзшими, дрожащими от усталости ладонями и заставляет посмотреть на себя. — Ты винишь меня в том, что тебе пришлось выбирать? Кевин жмурится и накрывает его руки своими — горячими и мозолистыми. — А кто виноват? — Я напомню тебе кое о чем, — с расстановкой произносит Ичиро, наклонившись. — Я не «любезен». Я предоставил тебе выбор, наступив себе на горло. Тебе стоило бы сказать спасибо. — Я не могу... — как в бреду шепчет Кевин. Но речь не о «спасибо» и даже не о жертве Ичиро. — Больше некуда пойти, ничего не осталось. — Ты забываешь, как еще молод. Вся жизнь впереди, — увещевает Ичиро и удивляется, как легко ему дается это — утешать. Может быть, потому, что он честен? — Нет, — Кевин отчаянно мотает головой, — не начинай. Ичиро вдруг не нравится, что он стоит перед ним на коленях. Он берет Кевина за руки и тянет вверх, чтобы усадить рядом с собой на скамью. — Да. Ты никогда не узнаешь. Но я приму тебя, если ты решишь остаться. И не стану останавливать, если потом передумаешь. — Почему? Сверчки, шум ветра над крышей, молоточки в висках. Ичиро через силу дышит глубоко и ровно. Он наклоняется к Кевину — будто может в нем спрятаться от всего этого, а Кевин вдруг с готовностью принимает его — одна рука на плече, вторая — под затылком. Ичиро упирается лбом в его теплый висок и, слишком восприимчивый от боли, чувствует, как быстро, упрямо бьется под кожей чужой пульс. Кевин живой, он пережил все, что на него свалилось. Чувствовать по-настоящему — не думать о чувствах, не предполагать, что должен чувствовать, не потому, что так положено — это больно — нестерпимо, оглушительно, душаще, физически больно. Люди слабы духом и телом. Можно натренировать мышцы, можно сделать так, чтобы тебя любили, можно добровольно играть по правилам, придуманным не тобой, можно дописывать правила, можно придумать свои — можно все, но, что ни делай, ты останешься слабым, всего лишь человеком по сравнению с тем, что тебе дано испытать. У Ичиро нет средств бороться с этим. Он просто не знает как. Это сродни последнему акту отчаяния, поступку никчемного страдальца, сующего взведенный пистолет себе в рот. Под пальцами — жесткий лен его дурацкой рубашки. Закрыв глаза, несуразно скрипучим шепотом Ичиро отвечает: — Потому что я не солгал тебе: мне не нужен должник или игрушка. Я презираю ложь в любом виде, и меньше всего я хочу, чтобы мне лгал ты. — Скажи это, — просит Кевин. — Кевин Дэй, ты свободен делать, что захочешь. — Хорошо. — Тихий голос у самого уха. Ичиро кажется, что Кевин украдкой улыбается ему в волосы. — Я хочу остаться.

***

— Тебе больно? — Осторожно, костяшками пальцев Кевин гладит его виски и скулы. — Обычная мигрень. Кевин ошибся. Ичиро не просто не боится боли — он живет с ней так же, как сам Кевин. Вот так, думает он, ты и становишься взрослым — понимаешь, что больно будет всегда, и живешь дальше.