Стеклянный человек

Геральт не помнит, когда и каким образом он смог развести костер. Все, что он помнит, как раненный и изможденный после последнего боя с лешим, он почти ползком пробирался к лагерю. Однако знакомое потрескивание и резкий контраст между холодом за спиной и жаром в ногах говорят ему, что он у огня. Он медленно открывает глаза, чтобы обнаружить, что лежит на земле, прислонившись к бревну. Его доспехи покрыты грязью и запекшейся кровью. Во рту горькое послевкусие эликсиров, токсины приглушают боль, при этом тормозя и затуманивая ум. Когда впервые он замечает лицо Гюнтера О’Дима, он вовсе не уверен в его реальности. Стеклянный Человек сидит напротив у огня, возится с небольшим котелком, помешивая что-то пахнущее весьма заманчиво и ароматно. Гюнтер выглядит спокойным и безмятежным как всегда, впрочем что-то в нем изменилось. Он одет в свой обычный наряд, но слегка разоблачен, как для отыха. Никаких сумок через плечо, нет обычного кожаного ворота с капюшоном, только простая желтоватая туника со знакомыми яркими синими полосками, опоясывающими бицепсы и запястья. Геральт моргает, его взгляд плывет. Он не уверен как долго Гюнтер уже здесь. Он не припомнит, чтобы приглашал его. — Не просил я компании, — бурчит Геральт, хрипло и устало. О’Дим поднимает взгляд от котелка, слегка улыбаясь уголками рта. — Да ладно тебе, Геральт. Предпочитаешь истечь кровью в одиночестве или дать своим чудовищным эликсирам прикончить тебя? Кроме того после нашего последнего... кхм, приключения эти формальности нам не нужны, согласись? Геральт морщится, его рука инстинктивно сжимается вокруг пустой фляги Раффара Белого на боку. — Чего ты хочешь? — Хм… Чего ж я хочу всегда? — весьма бодро начинает Гюнтер. Он окунает ложку в котелок, пробуя суп. — Поговорить, поделиться… помочь, конечно. Его взгляд переключается на раны Геральта. — Но сейчас тебе бы поесть. Быстрее поправишься. Геральт настороженно смотрит на суп, подозрение маячит где-то на задворках его сознания, но он не спорит. Он слишком устал для спора. Когда О’Дим сует миску ему в руки, тепло от нее согревает пальцы, возвращая ощущение реальности. Он делает глоток. Насыщенный, пряный вкус, хорош почти слишком. Тем не менее, он не позволяет себе совсем уж расслабиться. Прежде чем Геральт успевает сделать еще один глоток, Гюнтер осторожно перехватывает миску, погружая ложку в бульон. — Ты потерял слишком много крови, — мягко говорит он, слегка укоряя, словно нерадивого ребенка. — Дай помогу. Ложка зависает перед ним и на мгновение Геральт морщится, в мозгу всплывает сцена с бедолагой в таверне и точно такая же ложка торчащая из его глазницы. Замершее время. Бесстыжий выпендреж О’Дима. И вот он здесь, кормит его с этой своей ложки, словно выхаживает раненого щенка. Геральт скрипит зубами, в глазах вспыхивает гордость, но все же он не сопротивляется. Суп касается его губ, горячий и соленый, и он глотает. Гюнтер наблюдает за ним таким мягким, обезоруживающе нежным взглядом, и это смущает еще больше, чем его обычные ухмылки. В свете огня черты лица Гюнтера кажутся мягче, еще добрее. Обманчиво приятными. Словно уютное мерцание углей скрывающих куда больший и опасный жар. Геральт долго рассматривает О'Дима, прежде чем хрипло поинтересоваться. — Твое лицо… оно случайное? Или ты его у кого-то позаимствовал? Ложка Гюнтера зависает на полпути, губы медленно растягиваются в самодовольной улыбке. Он с нарочитой аккуратностью отставляет миску к краю костра. — Позаимствовал? — медленно вторит Гюнтер, словно пробуя языком слово на вкус. — Какой элегантный выбор определения. Нет, мой дорогой ведьмак, это лицо мое — по крайней мере настолько, насколько что-либо может принадлежать такому как я. Он придвигается ближе, делая жест в сторону руки Геральта. — Но если тебе уж так любопытны лица, давай сперва убедимся, что твое останется в целости, хм? Эти раны не заживут как следует если о них не позаботиться. Геральт слегка напрягается, когда О’Дим опускается на колени рядом с ним, в его руках, словно по волшебству, появляются чистая ткань и маленький стеклянный пузырек. Ведьмак отодвигается, но Гюнтер умиротворяюще поднимает руку, его улыбка смягчается, становясь слишком ласковой, что не может не беспокоить. — Ладно тебе, Геральт. Позволь мне помочь. К чему тратить твои зелья на инфекцию, когда здесь я, могу все сделать в лучшем виде. Его кожаные доспехи валяются в траве — когда же он успел их снять? Холод пробирается под голую кожу, вонзается в плечи, тянет по позвоночнику ледяными пальцами. Геральт резко выдыхает, но сдается: его тело слишком изранено, чтобы спорить. Он настороженно наблюдает за тем, как Гюнтер макает ткань в жидкость — в нос ударяет резкий запах спирта. Первое прикосновение к его коже обжигает, и он стискивает зубы, но манипуляции Гюнтера уверены, точны, раздражающе нежны. Он работает методично, очищая кровь и грязь с глубоких порезов, словно не впервые занимается таким. Ткань медленно скользит вдоль боков, вдоль рваных ран, запекшихся после сражения, затем выше, по обнаженному торсу, стирая темные полосы засохшей крови. Гюнтер неспешно прикладывает свежие бинты к порезам, накладывает повязку на ребра, движения его рук плавные и ловкие. — Ты не ответил, — тихо бормочет Геральт, не отрывая глаз от лица Гюнтера. — Лицо. Говоришь, оно твое, но каким образом? Почему именно этот облик? Господин Зеркало слегка склоняет голову, на его губах появляется слабая улыбка. — Ах, но разве не в этом вся прелесть? Немного таинственности делает вещи интересными. Он продолжает свою работу, прикладывая ткань к другой ране, вытирая кровь с эффективностью, которая кажется слишком привычной. Геральт едва заметно вздрагивает, когда пальцы Гюнтера проходят по краю одного из глубоких порезов на боку, и задерживаются на мгновение, как будто в искушении. На мгновение его воображение рисует картину, слишком четкую, чтобы быть случайностью: как эти пальцы, столь уверенные, столь умелые, погружаются глубже в плоть, скользят под ребра... Но О’Дим не делает этого. Вместо этого он бережно берет конец бинта и начинает обматывать его вокруг торса. Движение неспешное, выверенное, требующее почти объятия — и когда его рука скользит за спину ведьмака, его грудь едва ощутимо касается плеча Геральта. Лишь на долю секунды. Геральт не шевелится, но чувствует, как в этом мимолетном касании скрыто больше, чем должно быть. О’Дим тянет бинт крепче, накладывая следующий слой, и снова его ладонь скользит по спине Геральта, чуть медленнее, чем требовалось бы. Его движения абсолютно уверены. Безупречны. Ни одной лишней секунды, ни единого намека на неловкость — но ведьмак знает: он мог бы сделать это быстрее. — Что ж, раз уж ты так искренне просишь, возможно, я должен тебе уступить. Позволь мне рассказать тебе историю, Геральт. Сказку о человеке... и о лице. Он ненадолго замирает, затем поднимает взгляд от ран Геральта и встречается с его глазами. В отблесках пламени выражение его лица меняется, становится задумчивым, почти мечтательным. — Но сначала окажи мне услугу: закрой глаза. Геральт хмурится, но не двигается. — Зачем? — Поверь мне, — мягко отвечает Гюнтер, но в его голосе появляется обычная острота. — Я хочу, чтобы ты увидел это по-настоящему. Почувствовал. Истории, мой дорогой ведьмак, нужно проживать, а не просто слушать. Геральт колеблется, его инстинкты кричат, что не стоит этого делать. Но усталость, тяжесть токсинов в крови и странное, почти нереальное ощущение момента размывают сопротивление. Медленно, нехотя, он закрывает глаза. — Хорошо, — тихо мурлычет О’Дим, его голос скользкий, бархатный. — Теперь... слушай. Давным-давно, жил-был человек, простой стекольщик. Назовем его Гюнтер, для простоты. Он не был каким-то особенным — да, умел работать руками, но в остальном ничем примечателен не был. У него была мастерская, жена и дочь по имени Лена, свет его жизни. Не богатый, но счастливый. Довольный. А довольство, Геральт, вещь редкая. Но ты ведь знаешь: счастье, оно такое же хрупкое, как стекло. Геральт вздрагивает, тепло огня с трудом прогоняет холод, глубоко проникший в его тело. Его глаза остаются закрытыми, сознание затуманено усталостью и ядом эликсиров. Сначала он почти не замечает прикосновения — пока что-то мягкое и тяжелое не ложится ему на плечи. Одеяло. Шерстяное, толстое и теплое. Глаза Геральта едва подрагивают под сомкнутыми веками, проблеск осознания вспыхивает где-то на грани сознания, но он не протестует, когда О’Дим аккуратно укутывает его. Движение неспешное, нежное, пальцы Гюнтера ненадолго касаются его шеи, поправляя край ткани. В затуманенном разуме ведьмака всплывает мысль: как кокон. Она задерживается, липкая и нежеланная. Паук, обволакивающий свою жертву, методичный, осторожный. Иллюзия заботы, скрывающая ловушку. Но Геральт слишком устал, чтобы бороться. Тепло слишком приятно, а голос Гюнтера, похожий на шелковую нить, продолжает тянуть его глубже в паутину. — Тебе бы он понравился, полагаю, — продолжает Гюнтер, и в его голосе звучит лёгкая задумчивость. — Хороший человек, по всем меркам. Честный. Трудолюбивый. Он любил своё ремесло, превращая стекло в бокалы и витражи, хрупкие, но прекрасные. Но больше всего он любил свою семью. Слова накрывают Геральта, так же как тяжелое теплое одеяло, их размеренный ритм погружает его глубже, заставляет забыться. Пламя потрескивает, заполняя короткую паузу в рассказе Гюнтера. Геральт шевелится, одеяло шуршит у него на плечах. Он не отвечает, но его дыхание замедляется, тело постепенно расслабляется под тяжестью тепла и слов. — И все же всё хорошее, — голос Гюнтера становится тише, почти заговорщическим, — не может длиться вечно. Видишь ли, его жена, та, что была якорем его маленького мира, умерла от болезни, с которой побороться он не смог. Он похоронил её сам и поклялся быть сильным ради Лены. Он работал, превращая стекло в изящные кубки и сверкающие окна, и каждую каплю любви, что в нём осталась, отдавал этой маленькой девочке. Наступает пауза. Геральт чувствует, как воздух меняется, как нечто неосязаемое тянет его глубже в историю, не позволяя отстраниться. — Видишь ли, Геральт, счастье, — мягко говорит О’Дим, — оно не просто хрупкое. Оно быстротечно. И однажды, пока он был в отъезде, продавая свои товары, беда настигла его снова. Слова вплетаются в сознание Геральта, словно нити, сплетающие петли. Голос Гюнтера — это ритм, пульс, он убаюкивает, тепло одеяла и огня становится таким всепоглощающим, что даже боль в ранах стирается, уходит на задний план. — Да, именно в тот самый день, когда он оставил ее одну, уверенную в себе, настаивавшую, что в десять лет она уже достаточно взрослая, чтобы справляться самой, в деревне, где все всегда было спокойно... Именно в этот день мародеры пришли в его дом. Жестокие люди, привыкшие брать то, что им не принадлежит. Когда стекольщик вернулся, его ждала... скажем так, не радостная встреча. Резкий треск огня и Геральт вздрагивает, его веки напрягаются от внезапного звука. Он не видит едва заметной улыбки Гюнтера, когда тот наклоняется ближе. — Не открывай глаза, — снова шепчет О’Дим, его голос как бархат. — Слушай внимательно. Ты слышишь это, Геральт? Ты видишь это? Тот самый момент, когда стекло разбилось? И Геральт видит. В его уме, в самой глубине его души, осколки начинают разлетаться. Первое, что он замечает, — это запах. Резкий, металлический, несомненно — запах крови, смешанный с пеплом. Он стоит в мастерской, незнакомой, но в своей. Вдоль стен тянутся стеклянные панели, некоторые разбиты, их зубчатые края мерцают в тусклом свете, проникающем сквозь разбитое окно. На полу разбросаны инструменты, покрытые чем-то темным, влажным. Его сердце колотится. Нет, не его — этого человека. Оно бьется неровно, рвано, как будто готово разорваться в груди. Его руки дрожат, когда он делает шаг вперёд, ботинки хрустят по битому стеклу. «Лена?» Голос, хриплый, дрожащий, заставляет его замереть. Это не его голос. Но он его знает. Он слышал его раньше — гладкий, шёлковый, пронизанный уверенностью и угрозой. Но этот голос другой. Сломленный. Задушенный страхом. Это голос Гюнтера О’Дима. Нет. Не совсем. Это голос человека. Того, кем он был до того, как стал чем-то другим. Звук этого голоса пробирает Геральта до самых костей, разрывая вязкий туман, что держит его в плену. Паника в голосе, боль — они чужды ему, и в то же время до жути знакомы. Он хочет отстраниться, вырваться из этого видения, но оно удерживает его крепче стальных оков. Мастерская затаила дыхание. Это не просто тишина — это крик, громче любого звука. А затем он видит это. Рука. Маленькая, бледная, неподвижная. Торчит из-за верстака, и время словно замедляется, когда он делает шаг вперёд. Ноги ватные, тяжелые, дыхание застревает в горле, между судорожным вдохом и предательским, неразрешенным криком. "Лена..." Голос снова звучит, хриплый, срывающийся. Имя ломается на середине, застревает в горле. Этот голос не принадлежит тому О’Диму, которого Геральт знает. Но это он. До того, как стал собой. Геральт обходит верстак — и вот она. Лена. Десять лет. Её платье порвано, испачкано засохшей кровью, волосы спутаны и запачканы грязью. Широко раскрытые, пустые глаза устремлены в потолок, её лицо застывает в безмолвной мольбе о помощи, которая так и не пришла. Человек — Гюнтер, до того как стал Гюнтером — падает на колени перед ней, его руки зависают в воздухе, боясь прикоснуться. Боясь не коснуться. Из его груди вырывается звук — хриплый, рваный, полувсхлип, полувой. "Лена, нет, нет, нет..." Голос срывается, слова ломаются, рушатся, превращаются в отчаянный, бессвязный поток. Он поднимает её голову, слишком легкую, слишком неподвижную. Слёзы капают на её щеки, но грязь остаётся. Ужас не смыть. Горе стекольщика накрывает Геральта, словно разорвавшаяся плотина, затопляя его с головой. Он чувствует это. Физически. Агония скручивает его грудь, душит его изнутри, заставляет его собственную душу трескаться, как ломающееся стекло. Это боль, которой Геральт никогда прежде не знал. Она глубокая. Всеобъемлющая. Бесконечная. Он не может дышать. Его дыхание сбивается, становится рваным, поверхностным, словно само горе крадёт у него воздух. Геральт пытается очнуться. Пытается двинуться, пошевелить руками, вырваться из-под невидимой тяжести, пригвоздившей его к земле. Но тёплое, мягкое, удушающее одеяло, окутывающее его, только усиливает ощущение плена. Его пальцы цепляются за ткань, слабо ищут выход, но тело отказывается повиноваться. Оно слишком тяжёлое. С усилием он разлепляет глаза. Тусклое свечение костра возвращается в поле зрения, размытое, дрожащее. Холодный воздух обжигает его лицо, напоминая, где он находится. Или где должен быть. Его сердце всё ещё бешено колотится. Боль чужого человека всё ещё сидит у него в рёбрах. По ту сторону огня Гюнтер О’Дим сидит спокойно. Он просто помешивает суп, словно ничего не случилось. На его лице невозмутимость, лёгкий изгиб губ — почти нескрываемое удовольствие. Геральт моргает, прогоняя слезы. Голос срывается с его горла, хриплый, сломленный. — Что...? — Не сопротивляйся, — О’Дим перебивает мягко, как будто успокаивая непослушного ребёнка. — Горе должно быть пережито, Геральт. Даже если оно не твое. Геральт сжимает зубы. Пытается шевельнуться, убрать с себя это одеяло, но не может. Оно слишком тёплое. Слишком тяжёлое. Слишком неправильное. Голос О’Дима, низкий и спокойный, снова проскальзывает в его мысли, отвечая на них. — Ах, боги? — Гюнтер вздыхает почти мечтательно. — Конечно, он звал их. Как он мог не звать? Они были всем, что у него осталось. Он повторял их имена, как молитву, с каждым разом всё громче, отчаяннее. Он кричал, пока голос не сорвался. Бил кулаками в стены своей мастерской, в разбитое стекло, пока не срезал кожу в кровь. Гюнтер делает паузу. — Но они не ответили, — он кривит губы в усмешке. — Они никогда не отвечают. Огонь взрывается всполохом искр, поднимающихся в воздух, исчезающих в темноте. Гюнтер откидывается назад, его голос становится мягче, но в нём теперь есть нечто тяжёлое, давящее. — И тогда его голос стих. Его слова обратились к бездне. К темноте, что всегда скрывается в промежутках между богами и людьми. Он звал небо — но небо молчало. И он позвал тени. А тени... тени всегда отвечают. Огонь играет на лице Гюнтера, отражаясь вспышками в его глазах. Геральт смотрит на него, его мышцы сжимаются, холод пробирается под кожу несмотря на жар костра. — Ты, — Геральт выдавливает, голос хриплый, почти шепот. Его глаза сужаются. — Это был ты. Гюнтер поднимает бровь. И улыбается. — Я? — он склоняет голову, голос лукавый, дразнящий. — Хочешь увидеть сам? Геральт слегка кривится; он не уверен, что хочет снова погружаться в слишком уж реальную картину прошлого. Его первая, не скрываемая реакция, кажется, слегка разочаровывает Господина Зеркало. Но любопытство... то самое, что однажды и погубит ведьмака, берёт верх. О'Дим продолжает, не дожидаясь нерешительного ответа. — А затем они пришли — тени. Без громкого появления, без вспышки света или оглушительного раската грома. Просто... присутствие. Скользящее в уголках его разума, просачивающееся в комнату, как дым. Геральт чувствует это, едва уловимое и тревожное, словно что-то неосязаемое давит на границы его восприятия. Он вздрагивает, и кокон из одеяла вдруг кажется ему клеткой. — Они говорили без слов, — продолжает Гюнтер. — Шёпот в его мыслях, обвивающий его отчаяние, обещая то, о чём он умолял. Время. Второй шанс. Способ спасти её. Губы его едва заметно раздвигаются, обнажая зубы, которые почти хищно сверкают в отблесках огня. — Это даже не было вопросом. Его сердце было слишком разбито, разум затуманен. Он не спрашивал, как. Не спрашивал, почему. Он лишь задал единственный вопрос:«Что я должен отдать?» — Дай угадаю, — хрипло, но уверенно произнес Геральт. — Ценой была его душа. — Разумеется, — непринужденно отвечает Гюнтер. — Но это было не всё. Был один весьма важный нюанс. Геральт моргает, ловя дыхание, пламя перед ним размывается, смазывается. Одеяло на его плечах вдруг тяжелеет, тепло становится удушающим, и прежде чем он успевает осознать происходящее, мир рушится вокруг него. Тьма закручивается в воздухе, поднимаясь над рассыпанными осколками стекла, густая и удушливая. Она движется с неестественной грацией, не просто клубится, а словно ползёт по полу, поднимаясь по стенам, стекаясь к человеку, который распластавшись на коленях держит на руках свое мертвое дитя. "Ты должен впустить меня," — раздаётся голос, мягкий, как шёлк, но прорезающий разум, словно клинок. Он не звучит в воздухе, а струится изнутри, вползая в его мысли, вгрызаясь в трещины его горя. Человек — стекольщик — поднимает голову. Мокрое от слез лицо искривлено от боли, губы дрожат, когда он хрипло шепчет: "Я сделаю все. Бери что хочешь. Просто верни ее." Тьма движется быстрее, затягивая его в свою бездну, накрывая, обволакивая его кожу, проникая внутрь. Сначала холод — обжигающий мороз, что расползается по лицу, рукам, груди. Но затем — глубже. Она вползает в его рот, душит его. Горькая, сухая, как зола. Тело судорожно вздрагивает, когда тьма втекает в ноздри, заполняя лёгкие. Давление растет, становится невыносимым, разрывает его изнутри, прокрадывается в уши — и шепот превращается в оглушающий гул, заглушая его собственные крики. А затем тьма добирается до глаз. Веки дергаются, зрачки расширяются, когда поток теней впивается внутрь. Они жгут, прожигают его зрение, превращая мир в бездну из дрожащих огней и теней. Он царапает пальцами свое лицо, его руки трясутся, но уже поздно. Тени не просто вторгаются — они прорастают в него, просачиваясь сквозь кожу. Чувство невозможно описать, словно тысячи игл прокалывают каждую пору, проникают в плоть. Его тело горит, каждая нервная жилка кричит, когда тьма пожирает его. Боль накрывает волнами, безжалостными и непрекращающимися. Но сквозь мучения проскальзывает другое — странное, чужеродное удовлетворение. Оно ползет по венам, карабкается по позвоночнику, опьяняющее, дурманящее ощущение силы, рождающееся в самой глубине этой пытки. Он глубоко вдыхает, его тело дугой выгибается от последнего толчка тьмы, и вдруг — ничего. Тишина. Остановка. Стеклянный человек падает на пол, его грудь судорожно вздымается, он жадно глотает воздух. Его руки дрожат, пальцы царапают все еще окровавленный пол. Мир плывет перед глазами, сознание зависает на грани обморока. Но он чувствует это. Тьма внутри него. Двигается. Скользит. Смотрит. Его губы раздвигаются, и из них вырывается звук — наполовину всхлип, наполовину смех. Голос все еще принадлежит ему, но в нем теперь что-то чуждое, резонирующее, чего раньше не было. Боль отступает, но ее место занимает нечто более глубокое, более мощное. Он опирается на колени, его руки теперь твёрдые, дыхание ровное. Геральт опускает взгляд на дрожащие пальцы, наблюдает, как тени под его кожей дрожат и растекаются, словно разлитое масло. А затем они улыбаются. Геральт резко приходит в себя, его грудь вздымается в беспорядочном дыхании, когда видение рассеивается. Его пальцы судорожно вцепляются в одеяло, костяшки белеют, сердце бешено колотится в груди. Он хрипло рычит, разрывая кокон из тёплой ткани, высвобождая себя, будто новорожденный вырывается из пеленок. С рывком он садится, его торс обнажен, не считая туго перевязанных бинтов на ранах. Его тело пышет жаром, капли пота сверкают в дрожащем свете костра. Он проводит рукой по всклокоченным волосам, дыхание сбивчивое, неровное. И к своему ужасу чувствует, как тесно в кожаных штанах, совершенно неуместная эрекция, вызванная… чем? Ощущением силы? Воспоминанием о чужом удовлетворении? С хитрой ухмылкой через костер на него смотрит Господин Зеркало. — Ну-ну… — протягивает он, его глаза мерцают, полные насмешки. — Я бы предложил подоткнуть одеяло, но, похоже, ты и так слишком разгорячен. Мне стоит быть польщенным? Геральт сверлит его взглядом, стиснув зубы. — Не нарывайся. — О, да я бы и не посмел, — отвечает Гюнтер с усмешкой, медленно помешивая содержимое котелка. — Просто... знаешь, ведьмак, я не ожидал, что мой маленький рассказ оставит тебя таким... возбужденным. Геральт резко выдыхает, сжимая край бревна, пытаясь вернуть себе самообладание. — Заткнись. Гюнтер тихо посмеивается. — Как скажешь, мой дорогой ведьмак. Хотя должен признать… отчаяние тебе идет. Геральт с трудом сглатывает, его горло пересохло. Он заставляет себя поднять взгляд на Гюнтера. — Что было дальше? Ты помог ему? Он пытается подняться, его пальцы вцепляются в землю, но ноги его предают. Тело тяжёлое, неподатливое, жар костра и эхо увиденного всё ещё сковывают его движения. С разочарованным рычанием он падает обратно под бревно, его дыхание сбивается от досады. Щёки вспыхивают, но вовсе не от усталости. От смущения. Гюнтер замечает это. Конечно, замечает. Он всегда замечает. Господин Зеркало поднимается плавно, неспешно, его движения безупречно размеренны. Он обходит костёр, пламя отбрасывает длинные, извивающиеся тени по его лицу. Прежде чем Геральт успевает возразить, Гюнтер оказывается позади него, его рука ложится лёгким, почти неощутимым прикосновением на плечо ведьмака. Жест скорее собственнический, чем успокаивающий. — Я помог, — Гюнтер выдыхает прямо в его ухо. Его пальцы лениво скользят вниз по старому шраму. — Как могу помочь и тебе. — Не нужно, — сквозь зубы выплёвывает Геральт, его голос все еще резкий, несмотря на слабость. Он дергается, сбрасывая руку, но Гюнтера это не особо беспокоит. — Ах, какое пламя... — О'Дим усмехается, мягко качая головой. Затем обеими руками обхватывает плечи Геральта, и его пальцы плавно начинают разминать напряженные мышцы. — Все, что было нужно... — продолжает он, как будто ведьмак и не протестовал, — ...это повернуть время назад. Совсем немного. Достаточно, чтобы сделать правильный выбор. Оказаться в нужном месте. Успеть вовремя.