Стеклянный человек

Теплые руки на его плечах давят на обнаженную кожу согревая. Твердые. Уверенные. Как будто они всегда были здесь. — Что черт возьми ты творишь!?— глухо рычит Геральт стиснув зубы. — Не тот вопрос, Геральт, — хмыкает Гюнтер. Его руки перемещаются скользя, пальцы вдавливаются в напряженные мышцы у основания шеи Геральта, затем ниже, разминая область трапеции. — Ты знаешь, что я делаю. Но вопрос не “что”, а “зачем”, — он склоняется ближе, его теплое дыхание касается уха ведьмака. — Но ты не готов задать его. Ты не в лучшей форме, чтобы бросать мне вызов, так почему бы тебе не поберечь силы? Пальцы О’Дима чуть глубже вонзаются в узлы напряженных мышц, и тело Геральта инстинктивно сжимается в реакции. — Расслабься, — томно шепчет Гюнтер. — И дослушай сказку до конца. Возможно ты найдешь в ней… просветление. Геральт резко выдыхает, его мышцы напряжены под руками Гюнтера, но сопротивление постепенно тает. Ведьмак чувствует это — боль в ранах становится отдаленной, почти призрачной, тепло наполняет тело странным, чуждым покоем. Даже неловкое возбуждение, вызванное смесью жара, усталости и напряжения, исчезает, рассеиваясь, как утренний туман. Он хочет воспротивиться. Хочет скинуть вес ладоней Гюнтера, вырваться из коварного оцепенения овладевшего им. Но хочет ли, или просто думает, что должен? Боли больше нет. Напряжение уходит. На его место приходит глубокое непозволительное расслабление. Осознание приходит тихо как шепот в глубине сознания: ему больше не нужно сопротивляться. Эта мысль должна его напугать. Но вместо этого она дарит ощущение… свободы. Бремя контроля — вечная необходимость держать тело в боевой готовности, разум острым, а бдительность постоянной — вдруг исчезает. Вместо него возникает чувство, почти неузнаваемое. Доверие? Нет. Не доверие. Покорность. Тревожное облегчение — возможность хоть на миг позволить кому-то другому нести этот груз. Руки Гюнтера уверенно продолжают движения, его голос — словно нить, вплетается в тишину. — Видишь, Геральт? Иногда так проще. Не нужно делать выбор. Не нужно сражаться. Просто... отпусти. Веки Геральта дрожат и смыкаются. Его дыхание замедляется. Ему больше не нужно сопротивляться. Он знает, что мог бы. Но разум становится легким, неприлично свободным, а напряжение в груди тает, словно лед под теплым пламенем. — Не беспокойся, — Гюнтер шепчет, его голос скользит по нервам, как шелк. — Ты в умелых руках. Просто слушай, ведьмак. Дай мне сделать остальное. И впервые за долгое время Геральт не борется. В наступившей тишине он почти чувствует свободу. Руки Гюнтера ласково скользят по его шее, слегка щекочут за ухом, касаясь чувствительной кожи, затем ладони накрывают его глаза. Геральт чувствует, как его волосы чуть шевелятся от теплого дыхания, когда Гюнтер шепчет: — И вот время, моя любимая игрушка, повернуло вспять. Тьма наваливается, поглощая Геральта и мир вокруг него. Он чувствует как падает в пустоту, лишенный веса и ориентиров, все глубже погружаясь в темную бездну. Тело его растворяется вместе с самоощущением. Чужие чувства бьют в него потоком — паника, ярость, отчаяние — пульсируя в венах, словно неутихающий гул боевого барабана. Он видит глазами стекольщика как реальность вокруг трескается и разворачивается в обратном направлении. Холодная неподвижность безжизненного тела его дочери исчезает, острые осколки разбитого стекла собираются в рамы. Кровавые подтеки на полу отступают, утекая вспять, как пролитые чернила возвращаются в свою чернильницу. Геральт чувствует все это. Теперь он — стекольщик. Сердце бьется в бешеном ритме. Легкие горят от прерывистого дыхания, разум едва удерживает связь с реальностью. Время ускоряет ход назад. Огонь в мастерской гаснет, за окном солнце бежит по небу на в обратном направлении. И вдруг, резкий толчок — и он снова в рыночной суете стоит у прилавка, воспоминание наваливается на него, слишком плотно облегая, как чужая кожа. Сердце колотится. Нет, не его. Сердце стекольщика. Горе еще пылает в нем. Страх все еще держит цепко. Но под этим пульсирует нечто иное — шепот возможности. Часы откручены назад. Момент еще не упущен. Посреди произносимой фразы он застыл, стоя перед покупателем, располагающим жестом демонстрируя аккуратно расставленные на прилавке изделия. Человек перед ним — важный клиент с тугим кошельком и еще более тугим нравом — кивает в ответ, проводя пальцем по краю бокала. Этот момент он знает. Слишком хорошо. Сейчас начнется торг. Долгий. Изматывающий. Покупатель заберет все его оставшееся до заката солнца время торгуясь за каждую мелочь. Время, которого у него нет. Его нутро сжимается, страх вновь запускает свои когти в его кишки. Без лишних слов он резко разворачивается оставляя заказчика посреди торга. “Эй, погоди, что на счет?...” — кричит тот вслед, но стекольщик не не думает останавливаться. Он окидывает взглядом рынок в поисках выхода. Его взгляд падает на лошадь — крепкий гнедой, привязанный у фруктовой лавки. Это не его конь. Но ему плевать. Его фургон сейчас бесполезен, товар не имеет значения. Имеет значение только время. Он оставил ее одну. Одну, потому что настояла. Одну, потому что в деревне всегда было спокойно. Одну, потому что нужны были деньги. Рынок сливается в размытое пятно, когда лошадь срывается с места, лавируя между лотками и напуганными людьми. Возмущенные крики, проклятья, топот. Он не оборачивается. Руки вцепляются в поводья, пальцы дрожат, но он не ослабляет хватку. Только вперед. Быстрее. Еще быстрее. "Лена..." Он почти не слышит собственного голоса. Имя глохнет в гуле копыт, растворяется в панике, раскаленной в его груди. В голове — ее лицо. Ее улыбка. Ее взгляд. Ее крошечная ладонь, машущая ему на прощание, когда она уверяла, что справится одна. Солнце уже низко. Длинные тени ползут по полям. Дорога знакома, каждый изгиб, каждая выбоина. Но что-то не так. Тревога стягивает грудь, когда он замечает следы в земле. Тяжелые. Разрозненные. Чужие. Сапоги. Не крестьянские, не торговые. Движутся толпой, без порядка, но быстро. Он знает, что это значит. Тропа резко поворачивает. Он дергает поводья, вжимаясь в седло, когда впереди открывается вид. Дым. Не его дом. Еще нет. Но слишком близко. Он осаживает лошадь, замедляя шаг, чтобы не привлечь внимания, взгляд его скользит по просветам в кустах. Костер. Палатки. Блеск оружия, прислоненного к деревьям. И они. Шестеро, может, семеро. Собравшиеся у огня, перекидывающиеся словами, которые не нужно различать, чтобы понять суть. Смех — резкий, грубый, обжигающий, словно удар по коже. Грудь сдавливает, когда его взгляд падает на телегу у кромки лагеря. Не его. Но слишком знакомая, чтобы спутать. Украденное добро. Пальцы дрожат, когда он соскальзывает с седла, ведет лошадь за деревья, привязывая ее вне видимости. Он двигается бесшумно, каждый вдох короткий, неглубокий. Сердце колотится, почти выдавая его своей громкостью. Тело стекольщика не приспособлено для этого. Мышцы ноют после безумной скачки, руки крепкие, но знающие ремесло, а не бой. Но он не останавливается. В его ладони зажат нож — маленький, не слишком острый, инструмент, созданный для нарезки хлеба, а не для убийства. Он сжимает его так, что костяшки белеют, деревяшка рукояти грубо впивается в ладонь. Он знает, что не один. Темнота шевелится внутри, теплой волной растекаясь по груди. Зловеще-ласковая, убаюкивающе-тягучая. Ее шепот обвивает его мысли, мягко и ласково. "Этого ты хочешь? Я помогу. Не бойся." Пальцы сильнее сжимают рукоять ножа, и дрожь в руках исчезает, сменяясь пугающей уверенностью. Он делает шаг вперед, его дыхание неглубокое, но ровное. Свет костра ложится на его лицо, отбрасывая длинные тени. Как только он переступает границу лагеря, один из разбойников поднимается, широко и насмешливо скалится приветствуя незваного гостя. “Гляньте-ка, кто тут у нас! Потерялся, ягненочек?” Стекольщик не отвечает. Выражение его лица спокойно, шаги неторопливы. Ухмылка бандита на мгновение исчезает, на его лице мелькает замешательство. Прежде чем он успевает что-либо сказать, нож вспыхивает в свете костра. Стеклодув делает выпад, глубоко вонзая лезвие в горло мужчины. Глаза бандита расширяются от шока, кровь хлещет ему на руки, колени подгибаются, и он валится на землю. Остальные вскакивают с мест, их крики заполняют лагерь, оружие вырывается из ножен. Стекольщик поворачивается готовый к встрече, сердце колотится в груди, но прежде чем они до него доберутся, мир смещается. Время замедляется. Разбойники застывают, их движения вязнут в воздухе, удары остановлены на полпути, будто их держат невидимые нити. Вспышки огня вытягиваются в долгие светящиеся полосы, а потрескивание пламени превращается в далекий, затяжной гул. И в этом безмолвии он слышит лишь свое собственное дыхание. Спокойное. Ровное. Темнота внутри довольно вибрирует, голос ее глубокий, сладкий, шелковистый. "Не теряй время. Закончи шедевр." Он движется методично, позволив темноте направлять его. Топор второго разбойника разрубает его же позвоночник. Копье третьего пронзает его горло. Тетива лука превращается в удавку, затягиваясь вокруг шеи бегущего мужчины. Кинжалы, дубины, даже сломанная ножка стула — все оборачивается против своих владельцев, превращаясь в орудия казни. Он замирает перед последним, замершим в воздухе подскакивая со своего места у костра.Чаша похлебки, которую он держал, перевернулась, ее содержимое застыло в воздухе: капли бульона, куски мяса — нелепая, насмешливая сцена на фоне резни. На лице разбойника застыло чистейшее изумление: рот слегка приоткрыт, глаза широко распахнуты, в них ошарашенный ужас. В его руке — всего лишь простая деревянная ложка, ничем не примечательная, кроме гладкого, отполированного временем черенка. Гюнтер склоняет голову, и из его груди непроизвольно вырывается короткий горький смешок. Абсурдность момента поражает его. Последнее оружие, такое простое, такое безобидное по своей конструкции. Он подходит ближе и выхватывает ложку из крепкой хватки бандита. Она кажется легкой в его руке, совсем не похожей на тяжесть оружия, которое он держал в руках несколько минут назад. Темнота внутри довольно мурлычет, голос ее низкий, задумчивый, проникающий прямо в разум: "О да, мне нравится эта идея!" Его рука больше не дрожит. Ни малейшего сомнения не осталось. Он сжимает ложку крепче, придавая ей нужный угол, а затем, без колебаний, вонзает ее глубоко в глазницу разбойника. Звук — влажный, с хрустом, сдавленный, когда дерево пробивает глаз и кость. Лицо бандита остается замерзшим во времени сохраняя нелепую гримасу, когда стекольщик выпрямляется озираясь. Вокруг него время затаило дыхание, мир погрузился в жуткую неподвижность. Глухие удары тел, один за другим, падающих в траву, прокатываются эхом, когда время вновь обретает ход. Этот звук остается с ним, даже когда впереди появляется мирная деревня, нетронутая хаосом. Он пришпоривает коня, чувствуя, как его сердце учащается в предвкушении. Его дом появляется в поле зрения. Тихо. Слишком тихо. Он соскальзывает с коня, почти падая, и бросается к двери, его окровавленные руки дрожат, путаясь с засовом. Тишина внутри давит, оглушает. Его сердце пропускает удар. “Лена!” — его голос хриплый, отчаянный. “Лена, где ты?!” Мгновение — и ничего. Дом мертвенно неподвижен, пуст. А потом... слабый, неуверенный голос: “Папа?” Его колени подгибаются, напряжение в груди разламывается, хлынув наружу, будто прорванная плотина. Он падает на пол, а Лена выходит из темноты, ее хрупкая фигурка дрожит от неуверенности. Ее большие глаза ищут его лицо, метаются к пятнам крови на его одежде, к его дрожащим рукам. “Папа?..” — шепчет она снова, едва слышно. Он тянется к ней, распахивая руки, его пальцы судорожно дрожат. Она жива. Целая. Настоящая. Из его груди вырывается всхлип — сырой, рваный. Лена кидается к нему, обхватывает его за шею, и он сжимает ее в объятиях, держит так крепко, как только может, как будто боится, что стоит ему отпустить — и она снова исчезнет. “Спасибо,” — он хрипит, слова срываются с его губ, становятся мольбой, заклинанием, повторяются снова и снова. “Спасибо. Спасибо. Спасибо.” Чувства нахлынули — облегчение, боль, любовь — спутанные, необъятные, всепоглощающие. Слезы текут по его лицу, капают на ее волосы, когда он прижимает дочь ближе. Ее маленькие пальцы цепляются за его плечи, ее тепло пробирается сквозь его затекшую кожу, возвращает его из края пустоты. Где-то внутри него тьма шевелится. Сначала — тихо. А потом... Она урчит, мурлычет довольной вибрацией, пробуя новый вкус. Она не понимает. Не до конца. Но она чувствует. Через него. Облегчение, любовь, очищающее освобождение. Эмоции текут по жилам Гюнтера, как густой мед, и тьма жадно пьет каждую каплю. Она удивлена. Довольна. Обычной горечи нет, нет страха, нет отчаяния — лишь что-то теплое, живое, странно насыщающее. "А…" — шепчет она, тягучим, удовлетворенным голосом, извиваясь в его мыслях. — "Так вот каково это." Но стекольщик не слышит. Он потерян в моменте. В его руках — вся его вселенная. А тьма... Тьма гудит громче, питаясь его эмоциями, упиваясь интенсивностью их единения. А затем, словно смакуя редкий деликатес, она снова шепчет: "Нет, мой дорогой Гюнтер... тебе спасибо."