Стеклянный человек

Геральт распахивает глаза с рваным вдохом, его дыхание сбивается, когда реальность вновь собирается вокруг него. Мерцающий свет костра пляшет по поляне, и ночь кажется одновременно зловеще неподвижной и давящей, живой. Он дрожит — но не от холода, хотя воздух кусается, цепляясь за его обнаженные руки и спину, а от чего-то внутреннего. Эхо чужих ощущений цепляется за него, как паутина, не давая стряхнуть их. Восторг. Благодарность. Эмоции шевелятся в нем, чужие, нежеланные. Он не понимает их до конца, и именно это беспокоит его больше всего. Это похоже не просто на эмпатию, а на то, как если бы он прожил человеческие чувства, но через какую-то странную призму чуждого восприятия, словно их пробовали на вкус. От осознания этого по его спине пробегает озноб. По ту сторону огня Гюнтер О’Дим сидит, пугающе спокойный, обхватив ладонями дымящуюся кружку. Отблески пламени выхватывают желтые блики в его глазах. Он неспешно делает глоток, пристально разглядывая Геральта. — Ты вернулся, — говорит Гюнтер, его голос легкий, но прорезает тишину, как нож. — Хорошо. Я уже начал думать, что... слегка перестарался. Геральт тяжело опирается на бревно, его мышцы напряжены, тело все еще гудит от последствий того, что он только что пережил. Его пальцы дрожат, ищут что-то — мечи, флягу, хоть что-нибудь знакомое, чтобы зацепиться за реальность. Но нащупывают только край одеяла, небрежно валяющегося на траве. Губы пересохли, мысли сбиты с толку, но одна идея пробирается сквозь хаос — история еще не закончена. Он сглатывает, встречаясь взглядом с Гюнтером. — У меня есть вопросы… — хрипло произносит он. Гюнтер улыбается, но он не отвечает сразу. Вместо этого он слегка подается вперед, протягивая металлическую кружку Геральту. Ведьмак бросает на нее подозрительный взгляд. Тепла костра уже недостаточно, чтобы развеять холод, вновь подкрадывающийся к нему. Неохотно, но он берет чашку, позволяя жару напитка пропитать его пальцы, затем осторожно подносит к губам. Напиток сладкий, пряный, незнакомый, но странным образом успокаивающий. Гюнтер, устроившись пониже, удобно прислоняется к бревну, ближе к пылающему огню. — История действительно еще не окончена, — задумчиво отзывается он. Геральт прищуривается, пальцы крепче сжимают чашку. Тепло напитка растекается по груди, но не рассеивает напряжение, скрутившееся узлом в животе. — Почему ты мне ее рассказываешь? — Ты знаешь ответ, — лениво парирует Гюнтер, покачивая во рту травинку, его поза до раздражения расслаблена. — Ты просто хочешь, чтобы я его озвучил. — Может быть. Гюнтер ухмыляется шире, но что-то в его взгляде меняется, пробегает тень, едва уловимое колебание. — Ты когда-нибудь жалел? — его голос становится чуть мягче, но в этом смягчении кроется тревожная глубина. — В ту ночь, в Лильвани. Что не вмешался. Что не бросил мне вызов. — Хм... Вступиться? — Геральт приподнимает бровь. — И стать дураком, играющего в твою игру по твоим правилам? Гюнтер тихо смеется. — Ах, но ты хотел, не так ли? Даже зная, что проиграл бы. Это была не просто жалость к фон Эвереку. Любопытство. Тебя тянуло узнать меня ближе… Геральт не отводит взгляда, янтарные глаза остаются непроницаемыми, хотя где-то в глубине мелькает искра сомнения. Он резко выдыхает: — Возможно. Признание повисает в воздухе, натянутым, словно клинок между ними. Гюнтер прижимает палец к губам, будто смакуя этот момент. — Я скучаю по игре, в которую мы так и не сыграли, — произносит он почти задумчиво. Геральт шевелится, пальцы сжимаются вокруг кружки. — И что, теперь ты хочешь втянуть меня в другую? — Кто сказал, что я еще не втянул? — улыбается Гюнтер. Геральт скептически сводит брови. — Ты не получишь мою душу. Я ничего у тебя не просил. — Поживем, увидим, — лениво пожимает плечами О’Дим. Догорающий костер потрескивает, выбрасывая в воздух сноп искр. Тишина тянется, тяжелая и напряженная, пока Геральт наконец не разрывает ее. — Так что же случилось с стекольщиком? — А, это… — Гюнтер кивает, довольный. Он меняет позу, скрещивает ноги и выпрямляется, опираясь локтями на колени. Когда он снова говорит, его голос наполняется мелодией, как у опытного рассказчика, чей ритм убаюкивает и завораживает. — На следующее утро он проснулся, зная, что его жизнь больше ему не принадлежит. Все вокруг казалось таким же, как всегда: тот же утренний свет, разливающийся по полу, знакомый скрип досок под ногами, запах свежеиспеченного хлеба, доносящийся с кухни, где Лена уже хлопотала с самого рассвета. И все же он чувствовал — так же ясно, как ощущал собственное тело — он в долгу. Но гость, тьма, что однажды вошла в него, наделяя небывалой силой, исчезла. Он больше не ощущал ее внутри себя. Но он знал. Знал, что дар, который он получил — дар, который он сам вымолил — потребует платы. И он был готов. Но расплата не приходила… и это… сбивало его с толку. — Значит, ты просто оставил его в покое? Вот так? — Геральт, окончательно прогнавший остатки дремоты, устраивается на бревне, кутаясь в одеяло и поеживаясь от холода. — После всего, что ты сделал… после того, что дал ему… ты просто исчез? Гюнтер поднимает на ведьмака взгляд, легкая улыбка трогает уголки его губ. — Да брось, Геральт! Ты правда думаешь, что я какой-то одержимый демон? Что я преследую бедные души, заключившие со мной сделку? — он прищуривается, наблюдая за реакцией ведьмака. — Так ты меня видишь, Геральт? По-твоему, я паразит, которому нужен носитель? — Ты мне расскажи, — ухмыляется ведьмак, ловя шутливый тон. — Хорошая попытка, — Гюнтер расплывается в самодовольной усмешке. — Ты уже и так был довольно откровенен, — Геральт хмыкает, с любопытством оглядывая его. — Чего тебе еще скрывать? Гюнтер пристально смотрит на него. — Нет, Геральт, — спокойно отвечает он. — Мне не нужна человеческая оболочка, если это удовлетворит твои подозрения. Я прекрасно существую сам по себе. — Но ты вернулся. Глаза Гюнтера чуть прищуриваются, его улыбка становится тоньше. — Не сразу, нет. Не на следующий день, и даже не в следующий месяц. Но когда тьма вернулась, она была… изящной. Хитрой, — его голос опускается, приобретая заговорщицкие нотки. — Все началось с отражения. Стекольщик, работая допоздна в своей мастерской, уловил движение краем глаза — нечто мелькнуло в зеркале там, где не должно было быть ничего. А затем… оно заговорило. Его собственные губы двигались в отражении, его собственный голос заговорил с ним — но слова были чужими. “Ну что, ты готов заплатить?” — спросило оно, ровно, спокойно, будто речь шла о погоде. Стекольщик застыл, его инструменты с глухим звоном упали на стол, потому что в этот миг он осознал: он никогда не переставал ждать. И ответил, не со страхом, но с решимостью: “Я готов.” — Он сдался? — скептически спрашивает Геральт. Гюнтер наклоняется ближе к огню, отблески пламени отражаются в его глазах, придавая им оттенок расплавленного золота. — Нет, Геральт, — говорит он тихо. — Он не сдался. Он принял. Горло Геральта остается сухим, несмотря на так щедро предложенный Гюнтером напиток. — И ты забрал его? Гюнтер смеется, мягко, мелодично, но этот смех больше тревожит, чем успокаивает. Он покачивает головой, тени от пламени на мгновение застывают на его лице. — О нет, нет, конечно нет. В чем смысл? — его улыбка расширяется, за ней прячется откровенное озорство. — Я лишь предложил обсудить наши взаимные интересы. Перспективу… дружбы, если угодно. — Угу-м, — Геральт качает головой, хмурясь, недоверие в каждом звуке. — Не каждый день встречаешь должника, который не пытается увильнуть от долга, верно? — продолжает Гюнтер с легкостью, словно его нисколько не задевает скептицизм ведьмака. Он театрально разводит руками. — Кроме того, если у тебя есть ключи от всех дверей, почему бы не воспользоваться радушием хозяина? Это было… необычно. — Он на мгновение замолкает, взгляд его становится задумчивым. — Я чувствовал себя… желанным гостем. — Значит, ты нуждался в нем, — признает Геральт. — Он стал для тебя особенным. — Ах, вот мы и подошли к сути, — мурлычет Гюнтер, его улыбка становится шире. Он поднимает палец, слегка жестикулируя, словно подчеркивая мысль. — Ты прав, ведьмак. Он был мне нужен. Не для выживания, конечно, но… для эволюции. — А что же остальные? — голос Геральта звучит жестче, с нотками горечи. — Ты делал это раньше. Заключал сделки. Забирал жизни. — Много раз, — легко признает Гюнтер, почти безразлично. — Но они были заурядны. Слабы. Испорчены жадностью, похотью, властью. Они боролись со мной, сопротивлялись, пытались меня перехитрить. Пытались использовать меня. Управлять, торговаться… И, разумеется, все они проиграли. — Но не он, — Геральт произносит тише, но увереннее. — Стекольщик был другим. Гюнтер вдруг резко меняется. Веселый лукавый тон исчезает, он серьезен как никогда. — Ты тоже другой, Геральт, — признается он неожиданно, и его слова падают в тишину, как камень в омут. — Это ты хотел услышать? Огонь потрескивает мягко, заполняя затянувшуюся тишину. Гюнтер слегка подается вперед, его глаза цепко ловят взгляд Геральта, и впервые в них нет ни насмешки, ни веселья. Только серьезность. Он смотрит на него снизу вверх, его выражение невозможно прочитать, но в нем есть что-то необоримо сосредоточенное, почти требовательное. Пламя пляшет в его зрачках, но он не мигает, не шевелится, будто бросая вызов ведьмаку своим признанием. И Геральт принимает этот вызов. Ведьмак резко подается вперед, движение внезапное, решительное. Его рука ложится на шею Гюнтера, пальцы скользят по короткой щетине на его затылке, и затем их губы встречаются. Совсем не нежно. Не осторожно. Это грубо, жарко, столкновение силы и формы, вопросов и ответов, которые ни один из них пока не готов озвучить. Геральт целует его с той же яростью, с какой сражается — изучая, испытывая, бросая вызов. Гюнтер не отстраняется. На мгновение он остается неподвижным, позволяя поцелую случиться, будто оценивая, взвешивая его значение. А затем, медленно, его губы раздвигаются, отвечая на него. Его рука поднимается, легким движением касаясь щеки Геральта — больше принятие, чем ласка. Мир вокруг них стирается — огонь, лес, тягучая тяжесть ночи. Нет ни прошлого, ни будущего, только этот момент, вспыхнувший, как искра, без раздумий, без расчета. Возможно, это то, к чему Геральт шел, шаг за шагом, но когда ведьмак тянется вперед, он не думает. Он не анализирует. Он просто делает. Может, он хотел этого давно. А может, это всего лишь эхо всех этих ночных манипуляций О’Дима, завораживающих, незаметно вплетающихся в его мысли. Он не знает. Не хочет знать. Он просто хватает возможность, что оказалась так близко. Когда Геральт наконец отстраняется, его дыхание сбито, сердце глухо колотится в груди. Он не отодвигается далеко, их лица по-прежнему близки, его рука все еще покоится на затылке Гюнтера. На губах О’Дима появляется едва заметная улыбка, но в ней нет и намека на шутку. В ней — нечто куда более опасное. — Что ж, — он произносит низко, голос наполнен чем-то неуловимым, — это было... неожиданно. — Заткнись, — рычит Геральт хрипло, но беззлобно. Гюнтер наклоняет голову, его глаза мерцают в тусклом свете. — Ты удивил меня, ведьмак. Не думал, что ты способен на это. — Этого ты хотел? — глухо бросает Геральт, наконец убирая руку и откидываясь назад, его тело напряжено, разум лихорадочно работает. Гюнтер тихо смеется, звук глубокий, насыщенный, но в нем есть что-то задумчивое. — Интересно, — тянет он, не сводя взгляда с Геральта. — Возможно, ты открыл больше дверей, чем осознаешь. Геральт резко выдыхает, его руки путаются в одеяле, сбившемся на его коленях. — Как тебе такая игра, О’Дим? Гюнтер двигается ближе, опускаясь на колени между ног ведьмака, локти расслабленно покоятся на них. Его голос становится низким, почти шепотом. — О, Геральт, — тянет он многозначительно, — да что ты знаешь… Вопрос зависает в наэлектризованном воздухе, одновременно насмешка и приглашение. Пляшущее пламя очерчивает резкие линии лица Гюнтера, подчеркивает изгиб его губ, отражается в глазах, в которых вспыхивает что-то, балансирующее между насмешкой и чем-то... иным. Его пальцы легко касаются края одеяла, лежащего на коленях Геральта, едва ощутимым движением, словно проверяя границы, которые ни один из них пока не обозначил. Геральт понимает, что теперь его ход, но он медлит. Его мысли мечутся, зажатые между тяжестью услышанного и увиденного и человеком, нет, сущностью, что сидит сейчас так близко. Он чувствует, как в нем борются противоречия — злость и возбуждение, гнев и странный, леденящий азарт. Будто он играет с огнем, но не знает, хочет ли обжечься или согреться. Вкус мягких губ все еще остается в его памяти, словно прилип к его мыслям, не отпуская. Он злится. На О’Дима, на себя. Почему — сам не знает. Наконец, он произносит мысль, терзавшую его с самого начала рассказа. — Сколько от того человека осталось в тебе, О’Дим? — Он не отводит глаз, его взгляд острый, неумолимый. — В конце концов, ты ведь его поглотил, верно? Ты носишь его лицо. В знак почтения, должно быть. Или что-то вроде. Он стал частью тебя. Насколько я прав? Улыбка Стеклянного Человека не исчезает, но в выражении что-то меняется. Веселье, которое так часто играет на его лице, смягчается, сменяясь чем-то задумчивым. Он слегка отклоняется назад, его пальцы оставляют шерсть пледа, и он опускает голову, будто взвешивая вопрос. — Ты умен, ведьмак, — мягко произносит он, его голос лишен обычной насмешки. — Но ты уже знаешь ответ, не так ли? Ты прочувствовал это — там, в истории. В нем. Во мне. — Я хочу услышать это от тебя, — настаивает Геральт. — Сколько от него осталось? Глаза Гюнтера мерцают в свете пламени, когда он снова смотрит на огонь. Его улыбка возвращается, но теперь она едва уловимая, загадочная. — Достаточно, — отвечает он просто. — Достаточно, чтобы почтить его. Достаточно, чтобы нести его вперед. Достаточно, чтобы заставить тебя задать этот вопрос. — Он делает паузу, вновь встречаясь с взглядом Геральта. — Но не настолько, чтобы сожалеть о том, кем я стал. Геральт резко выдыхает, его пальцы сжимаются в кулаки. Он поднимается, нависая над Гюнтером, который все еще стоит на коленях. — Ты использовал его. Ты сделал его сосудом, а потом… — А потом я стал отражением, — плавно прерывает его Гюнтер. Он наблюдает за тем, как Геральт отдаляется, с абсолютным спокойствием, но его улыбка становится резкой, нарочитой. — Но ты не понимаешь, ведьмак. Дело было не только в том, чтобы взять. Плата стала сама стала наградой. — Что это значит? — Геральт хмурится. Гюнтер откидывается на бревно, покинутое Геральтом, вытягивает ноги, устраиваясь поудобней. Его выражение смягчается — но не от доброты, а от чего-то более похожего на ностальгию. — Чувства, Геральт, — тихо произносит он. — Эмоции. Ты знаешь, что они значат для того, кто не способен испытывать их от природы? Они опьяняют. Горе стекольщика, его радость, его любовь к дочери… они были топливом, да. Но не только этим — они были катализатором. Геральт отходит назад, обходя тлеющий костер, усаживается на противоположное бревно и начинает молча ворошить угли палкой. — Я не просто поглощал их, — продолжает Гюнтер, его голос понижается, приобретая почти задумчивую интонацию. — Я проживал их. Через него я чувствовал жгучее сожаление, пылающую гордость, тяжесть любви. И, ох, как же он любил ее. Каждый миг, проведенный с ней, каждую улыбку, каждый раз, когда она звала его «папа» — я смаковал это. И через меня он чувствовал это всё ещё сильнее. Знаешь, что делает такая связь, Геральт? Геральт едва заметно качает головой, его горло вновь пересыхает. — Что? — Она стирает границы, — мягко произносит О’Дим. — Между тем, кто чувствует, и тем, кто питается. Между человеком и тенью. Между Мастером и Зеркалом. Геральт пристально смотрит на него, пытаясь это осмыслить, а Гюнтер продолжает, его голос приобретает ритм, почти напевность хорошего барда. — Мы неплохо проводили время, знаешь ли, — его тон легкий, но в глубине звучит нечто большее. — После первоначального шока он научился жить со мной, даже... ценить меня. Вместе мы создавали зеркала — произведения искусства, инструменты правды. Я направлял его руку, а он направлял мою цель. Иногда мы смеялись, пока работали. Иногда что-то замышляли. А когда приходило время заключать сделки, я пользовался его лицом. О, сначала он был в ярости — в бешенстве. Но, думаю, в глубине души ему было любопытно. Он хотел узнать, каково это — вершить справедливость. — И каково это? — Восхитительно, — отвечает Гюнтер, его улыбка едва заметна, но остра. — Но не по тем причинам, которые ты мог бы представить. Дело было не просто в удовлетворении от возмездия, Геральт. Это было... освобождение. Всю жизнь он жил в рамках — осторожный, сдержанный, скованный нормами приличия и смирения. Но в тот день, с мародерами? Когда я направлял его руку, когда он чувствовал их страх, их замешательство, их беспомощность — это пробудило в нем нечто. Гюнтер слегка подается вперед, его взгляд приковывает ведьмака. — Он не мог признаться себе в этом, нет… не до конца. Он говорил себе, что это была необходимость, выживание, защита того, что он любит. И это было так. Но было и нечто иное. Грубое, первобытное удовлетворение от того, что он видел, как эти люди падают, — видел, как они оказались низвергнуты правосудием, которое он вершил своими руками. Это была та крупица силы, которой он никогда не знал, и она пугала его... потому что ему это понравилось. Глаза Геральта сужаются, его выражение становится жестким. — И ты питался этим. — Разумеется, — просто отвечает Гюнтер, разводя руками. — Но только потому, что он позволил мне. Он разрешил себе чувствовать это, наслаждаться этим, нести тяжесть содеянного. Я не навязывал ему ничего, Геральт. Я просто держал зеркало. Ведьмак резко выдыхает, его взгляд становится жестче. — Ты использовал его. Превратил в инструмент. — Скорее в маску, — соглашается Гюнтер, его тон легкий. — Но в добровольную. Каждый раз, когда я приходил к нему, когда шептал ему на ухо или направлял его руку, он принимал меня. Он ждал меня. Он был… взволнован. Благодарен. Даже возбужден. Ты понимаешь, ведьмак? Он не боялся моих визитов. Он жаждал их. Кулаки Геральта сжимаются сильнее. — А Лена? Улыбка О’Дима становится мягче, и на мгновение в его выражении мелькает нечто почти искреннее. — Ах, Лена, — тихо произносит он. — Причина всего. Она выросла сильной, умной, самостоятельной. Когда настало время, когда у нее появилась своя семья, он знал, что выполнил свой долг. И тогда он задал мне вопрос. — Какой? — «Время пришло?» — отвечает Гюнтер, его голос становится почти почтительным. — Но к тому моменту, Геральт, границы уже стерлись. Человек и тень больше не были разными существами. Отражение стало реальностью. Он не спрашивал меня, пришло ли время его конца — он спрашивал нас. Он больше не боялся меня, потому что я уже не был чем-то отдельным. Я был им. Геральт смотрит на Гюнтера, смысл его слов оседает в груди ведьмака. — И что произошло? — тихо спрашивает он. Гюнтер откидывается назад, его взгляд скользит к огню. — Он отдался мне полностью, — просто говорит он. — И, сделав это, стал чем-то большим. Его остроумие, его юмор, его чувство справедливости — они не исчезли. Они стали частью меня, как и я стал частью его. Мы слились, Геральт. Полностью. Голос ведьмака, когда он, наконец, говорит, звучит низко, почти неохотно, с приглушенной хрипотцой. — А человек, который любил свою дочь? Человек, который создавал зеркала? — его слова запинаются, на мгновение, словно он не уверен, что хочет знать ответ. — Он еще здесь? Глаза Гюнтера встречаются с его взглядом, и на миг в них появляется что-то необъяснимое, незащищенное. — Да, — мягко отвечает он. — В каждом зеркале. В каждой сделке. В каждом слове, что я говорю. Он здесь. Геральта охватывает тошнотворное чувство, его желудок сводит от осознания — или, по крайней мере, от догадки, к которой он пришел. Истина не очевидна, не до конца ясна, но она где-то рядом, на грани понимания. Это существо с лицом того человека, с его остроумием, его юмором, его эмоциями. Оно не подделка. Оно не пусто. Не совсем. Что-то там еще осталось. И этой ночью оно раскрылось перед ним, обнажилось так, как не делало никогда прежде — более опасным образом, чем любая сделка, любая загадка. Эта мысль скручивается в его животе, переворачивается, неприятная и тревожная. И все же он не отталкивает ее. Он позволяет ей остаться, неудобной, нежеланной, но неоспоримой. Огонь почти догорел, тусклые угли слабо светятся под слоем земли, который Геральт понемногу отбрасывает на них. Поляна погружается в почти полную темноту, прерываемую лишь сиянием глаз Гюнтера, светящихся, как у кошки, отражая умирающий свет. Его силуэт застывает на фоне ночного неба, неподвижный, словно высеченный из самой темноты. Геральт двигается по лагерю так, словно ничего не изменилось, словно рассказ и странная близость этой ночи не встряхнули его. Отработанными движениями он раскладывает подстилку, отряхивает одеяло от случайных листьев, натягивает его на себя. Он ложится, лицом к догорающим углям, спиной упираясь в твердое удобное бревно. Гюнтер О’Дим слегка ссутулившись сидит не шелохнувшись. Его светящиеся глаза следят за Геральтом, отмечая каждое движение с непоколебимой точностью. Он кажется высеченным из самой ночи, его неподвижность пугающе абсолютна, но его присутствие ощущается огромным, заполняющим все вокруг. Ждет. Наблюдает. На мгновение ночь замирает. Геральт натягивает одеяло на плечо и закрывает глаза, словно ночь подошла к концу. Словно рассказ, признания, эта странная, разделенная тишина уже спрятаны и забыты. Но затем Геральт глубоко выдыхает. Резким, намеренным движением он приподнимает край одеяла. В тишине этот едва заметный шорох звучит пугающе громко. Его янтарные глаза тускло поблескивают в темноте, встречаясь с горящим взглядом Гюнтера. Он не произносит ни слова. Вместо этого хлопает ладонью по подстилке, приглашение ясное и недвусмысленное. Гюнтер колеблется. Его голова склоняется чуть ниже, почти неуловимый жест, но глаза вспыхивают любопытством. В темноте черты его лица скрыты, оставляя лишь свечение желтых глаз и смутные очертания фигуры, словно тень оторванная от реальности. Он не двигается сразу, и на мгновение Геральт даже задается вопросом — а не откажется ли? Но затем, медленно, он подается вперед. Его движения плавны, грациозны, хищник, скользящий в свою нору. Силуэт кажется размытым, растворяясь во мраке, словно он сам является его частью. Он скользит под одеяло с жуткой, тягучей неизбежностью теней, вползающих в комнату. Геральту невольно приходит на ум параллель с историей, рассказанной О’Димом. Проникающая тьма заполняет каждый уголок, пока от нее не остается спасения. Гюнтер устраивается рядом, его прохладное тело соприкасается с теплом Геральта. Ведьмак не колеблется. Как только другой человек оказывается под одеялом, его руки смыкаются вокруг него, заключая в объятие — уверенное, твердое, притягивающее. Плечо Геральта становится опорой для головы, а ладонь уверенно ложится на грудь. Вторая рука обхватывает его за живот, притягивая ближе и надежно фиксируя в своем захвате. Нога мягко сдвигает колено Гюнтера вперед, сгибаясь и полностью заполняя пространство между ними, не оставляя ни единого зазора. Гюнтер напрягается на одно короткое мгновение, его тело застывает в неуверенности. Но затем он расслабляется, словно жидкость, принимающая форму сосуда, в который ее перелили. Он словно медленно растекается в объятиях ведьмака, сливаясь с его теплом, подстраиваясь под каждую линию, каждый изгиб. Его тихий выдох почти неслышен, но в нем угадывается что-то... смешок? Облегчение? Его рука находит ладонь Геральта на груди, и, не раздумывая, сплетается с его пальцами. Он осторожно опускает голову, позволяя прохладной коже коснуться теплой груди ведьмака. Дыхание Геральта касается затылка Гюнтера. Легкий, странный аромат пряностей и дыма все еще витает вокруг него, смешиваясь с запахами ночной земли. Ведьмак глубоко вздыхает, и горячий выдох шевелит отрастающую на макушке О’Дима мягкую щетину волос. Гюнтер слегка поворачивает голову, движение едва заметное, но достаточное, чтобы его горло мягко прижалось к впадине на плече Геральта. Его голос звучит низко, отдаваясь вибрацией в их телах. — Ведьмак, я… — Заткнись, — тихо рычит Геральт, перебивая его. Его руки сжимаются чуть крепче, его дыхание касается края уха Гюнтера. — Спи, стекольщик. Гюнтер замирает на долю секунды, его губы приоткрываются, будто он хочет что-то сказать. Но слова не приходят. Медленно он позволяет своей голове полностью опуститься на плечо ведьмака, а дыхание постепенно синхронизируется с размеренным ритмом Геральта. Ночь окутывает их, холод больше не может пробраться к теплу их тел. В тишине, во мраке границы между ведьмаком и чудовищем размываются. И впервые за, возможно, целую вечность, Гюнтер О’Дим закрывает глаза с простым намерением заснуть. И под тяжестью рук Геральта, Стеклянный Человек чувствует себя, быть может всего на каплю... чуть более человечным.