Forbidden rhythm

Чан заблокировал его… Тем же вечером вернувшись в общежитие. Он лежал на кровати, приходя в себя и рассматривая экран с надписью «Разблокировать». Сердце ныло, омега внутри скулил от боли и разочарования, но разум твердил четкое «Ты сделал все правильно, это было необходимо» Мысли разрывали голову, и Чан вскакивает с кровати, хватая спортивную сумку. Нужно отключить голову, проветрится, развеяться. Спортзал отличное место… Вечерний, почти ночной воздух бьет в лицо, заставляя поежиться и сильнее закутаться в куртку. Чан утыкается в нее носом, но это не то… Не та куртка, что дарит ощущение теплоты и спокойствия. Эта обычная, пахнущая самим Чаном. В уголках глаз скапливаются слезы, и омега ускоряет шаг по направлению в спортзал.  Открыв наконец желанные двери, в нос тут же ударяет запах железа и теплый, по сравнению с улицей, воздух заставляет передернуться. Зал почти пустой, из колонок играет ненавязчивая музыка, и где-то слышно пыхтение других занимающихся. Чан идет уже проверенным маршрутом в раздевалку, на ходу скидывая куртку и толстовку. Он переодевается, тишина оглушает, и заставляет фокус снова переместиться на Намджуна. Чан встряхивает головой, отгоняя мысли об альфе. Вставляя наушники в уши, он выходит из раздевалки. Начиная с легкой разминки, Чан все еще думает, но музыка в ушах помогает переключиться.  Сегодня, спорт давался ему тяжелее обычного, но он не сдавался, упорно поднимая штангу. Сейчас, его единственная задача, измотать себя, заставить отвлечься, забыться… Руки уже болят, спина ноет, и мозг кричит об остановке или хотя бы легкой передышке, но Чан упорно игнорирует это, переключаясь между упражнениями. Когда же он доходит до боксерской груши, его будто ломает, он с головой погружается в работу над ударами, безжалостно лупя по инвентарю. С каждым ударом становится легче, он выпускает пар, обиду, злость. Чан очень злится, на себя, на свое сердце, что так отчаянно болит, моля вернуться к телефону, и написать альфе, злиться на Намджуна, что так легко смог полонить его разум. Злиться на на справедливость жизни и «айдолскую долю»… Дыхание сбивается, Чан все чаще промахивается и бьет воздух, но злость еще есть, нельзя останавливаться. Но когда мир перед глазами начинает плыть, омега понимает, что хватит. Он останавливается, ноги дрожат от напряжения, и Чан опускаясь перед грушей на колени, понимая, что больше не может стоять. Усталость ломит все тело, голова кружится, и кажется он перестал чувствовать собственные руки, воздуха не хватает, а черные точки пляшут перед глазами, заставляя чувствовать тошноту. И вот… Надлом… Слезы бесконтрольно начинают течь по щеками, все тело дрожит, и Чан просто начинает рыдать, свернувшись калачиком на полу спортзала. Проходит около 10 минут, прежде, чем он осознает, что его кто-то обнимает. Чан узнает этот запах из тысячи, знакомый, родной — Чанбин… Омега слышит тихое, спокойное дыхание рядом и успокаивающий бред, который альфа шепчет ему на ухо. Лёгкое тепло пробирается сквозь страх, боль и слёзы. Бин прижимает его сильнее, позволяя снова надломиться, снова быть слабым и уязвимым. Чан прижимается к другу еще плотнее, ища защиту, поддержку и утешение… — Спасибо… — тихо шепчет омега, сквозь всхлыпы — Спасибо, что ты тут…  — Шшш… Все хорошо… Успокойся для начала, потом поговорим — голос Чанбина тоже тихий, нежный, почти убаюкивающий. Чан успокаивается только через час, теперь он просто позволяет себе находиться в руках друга, наслаждаясь запахом и теплом. Феромоны Бин действуют на перегруженный мозг омеги почти как снотворное, но омега одергивает себя, не позволяя полностью расслабиться и уснуть. Когда альфа видит, что лидер успокоился, он позволяет себе начать разговор — Чан… Что происходит? — осторожно спрашивает он, не желая надавить сильнее чем нужно, но с явным настроем узнать правду.  — Просто устал — бубнит Чан, все еще пряча мокрое от слез лицо в плече Бина. — Это скоро пройдет — Хён — голос альфы теперь напряжен и немного суров — Перестань, это не «просто устал» С тобой что-то происходит, я беспокоюсь о тебе, мы все беспокоимся. Прошу… Расскажи, что тебя тревожит. Ты же знаешь, что я всегда поддержу тебя, умоляю, Чан… Доверься мне, поговори со мной, я хочу помочь — под конец, в голосе Бина слышен надрыв, ему больно видеть своего лидера, своего друга в таком состоянии. И Чан сдается, вываливая ва Чанбина все, что накопилось за последние несколько недель. Рассказывает про их первую встречу с Намджуном, за кулисами MMA, про ночные переписки, звонки, про первую встречу в кафе, про куртку, цветы и наконец, про сегодняшний вечер и их прощание. Альфа молча выслушивает, крепко держа руку лидера в своей, показывая свою немую поддержку. Под конец, голос Чана становится тихим, почти неслышимым шепотом. Ком в горле не дает говорить, боль все еще очень сильна и каждое воспоминания о Намджуне, будто режет сердце.  — Хён, я… — Чанбин пытается подобрать слова, в попытке утешить — Я понимаю, что ты беспокоишься о нас, о нашей группе и о том, что мы так долго создавали. Но может пора подумать и о себе… Ты имеешь право на счастье, на отношения, на любовь. Хён, ты достоин этого. Я понимаю, что ты боишься рисковать, но… Я думаю вы сможете вместе заставить это работать… К тому же мы оба понимаем, что ваша связь никуда не исчезнет… Вы истинные, Чан… Это не, что можно просто вычеркнуть из своей жизни…  — Это слишком рискованно… — Чан судорожно вдыхает, словно ему не хватает воздуха. — Я не могу… Не могу… Он пытается взять себя в руки, но губы дрожат, сердце колотится в груди, словно вырываясь наружу. — А если нет? Если мы не сможем? Если совершим ошибку… и об этом узнают? — его голос срывается. — Это отразится не только на мне. Вы… BTS-сонбэннимы… компании… сотни людей, которые работают там… Он замирает, вцепляясь пальцами в ткань своих штанов, словно это может его удержать. — Бин… — голос срывается на шепот, слезы жгут глаза. — Я не могу… Это слишком большая ответственность… Он закусывает губу, пытаясь удержать себя в руках, но это бесполезно. — Я… я смогу отпустить его… Истинные мы или нет… — он едва выговаривает эти слова, чувствуя, как внутри что-то надрывается. — Но… Слово тонет в дрожащем вдохе. — Но я не смогу простить себя… — он сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Если пострадают те, кого я люблю… В том числе… он. Грудь сдавливает, не давая вздохнуть. Он зажмуривается, но слезы все равно находят путь, скатываясь по щекам. — Риск не оправдан, Бин… — голос тихий, сломанный. — Счастье двух человек… в обмен на несчастье сотен… тысяч… Он давится горьким смешком, но в нем нет радости. Только боль. — Все мы знаем, что происходит с айдолами… Особенно мужчинами, когда у них появляются отношения, — он судорожно сглатывает, слезы текут сильнее. — Я не прощу себе… если подобное случится с ним. Руки дрожат, пальцы впиваются в кожу. Он чувствует, что если сейчас ослабит хватку, то просто развалится. — Только не из-за меня… — выдыхает он, и голос срывается окончательно. Он стискивает зубы, еще сильнее загоняя ногти в ладони. Пусть лучше ему будет больно, чем остальным. Пусть режет, пусть жжет, пусть ломает. Он переживет. Он привыкнет. Он смирится. Чанбин молчит. Он не может говорить. Не может, потому что каждое слово Чана врезается в его сознание, оставляя раны, которые не затянутся. «Я не смогу простить себя…» Эти слова будто ломают что-то внутри него. Бин сжимает кулаки, настолько сильно, что ногти впиваются в кожу. Чан сидит перед ним – сломленный, загнанный в угол, заглушивший себя ради других. Глаза стеклянные. Безжизненные. — Чан… — голос Бина срывается, но омега даже не реагирует. Чанбин привык видеть Чана сильным. Лидером. Тем, кто тащит на себе не только Stray Kids, но и всех их, каждого по отдельности. Он всегда шел вперед, через усталость, через боль, через страх. Всегда боролся там, где надежды казалось бы нет.  Но сейчас перед ним не его лидер. Перед ним только оболочка. — Ты… — Чанбин сжимает челюсти, чувствуя, как его накрывает паника. — Ты правда готов просто… отказаться? Просто сдаться? Чан не отвечает. Только молча сидит, стискивая зубы, впиваясь ногтями в ладони до тех пор, пока там не появляются капельки крови. Бин хочет тряхнуть его, разозлить, сделать что-то, что вернет ему этот блеск в глазах. Но Чан уже угасает. Дышит слишком ровно. Ненормально ровно. Словно его больше нет здесь. И от этого Чанбина накрывает ужас.