Дожди и туманы

Запретный плод всегда сладок

Шерлок вернулся!

Знаменитый детектив Шерлок Холмс, ошибочно обвиняемый в многочисленных преступлениях и считавшийся погибшим на протяжении двух лет, внезапно появился на крыше одной из лондонских многоэтажек. Очевидцы, ставшие свидетелями этого невероятного события, утверждают, что прохожие останавливались в изумлении, оборачивались, не веря своим глазам. Громкие обсуждения горожан и отовсюду мелькающие вспышки камер подоспевших журналистов в конечном счёте привлекли внимание полиции... Фото, прикреплённое в издании на строку ниже, не сулило ничего хорошего. Его вид был пугающе первобытным, словно потерявшим человеческий облик: одежда — засаленная, блестящая от въевшейся намертво грязи — больше напоминала неровно оборванные лоскуты ткани, потрёпанные дикими зверями или грубыми чужими руками; отросшие сальные патлы неопрятно спадали на глаза; а громадные впадины вместо скул отчётливо проступали даже сквозь призму старого телефона. Джим ожидал подобного, но даже его обширная фантазия не могла вообразить такой гибрид человека и животного. Изголодавшийся и утомлённый, Шерлок томным взглядом наблюдал за ним с фотографии и неспешно курил, опасно наклонившись корпусом через перила балкона, вероятно размышляя о том, как его жизнь в скором времени превратится в одно сплошное разочарование — ни загадок, ни вызовов, лишь тоскливые разговоры с Майкрофтом о падении доллара и неизбежные протрузии от лежачего образа жизни. Расстраивать его раньше времени Джим не хотел, но и обнадёживать с его стороны как-то грубо. Мориарти с трепетом провел кончиками пальцев по фотографии, блаженно прикрывая глаза, чувствуя как он, наконец-то, расцветает. Душе пришло успокоение и долгожданный покой. Внутри него прорастает нечто мягкое, щемящее и всеобъемлющее — настолько оно большое и интимное, что нельзя приписать его к одной конкретной категории чувств, но он знает, что люди привыкли называть это по-простому, всего одним словом — любовь. И Джим бы не стал с ними спорить. Что-то разбитое, потрескавшееся, собирается в единое целое, как было до – он не знает наверняка, но чувствует как оно скрепляется надёжней, дабы предотвратить всю боль тягостного после. Джим читает, впитывая в себя каждое слово, наклоняясь над пожухлой бумагой, вспоминая, как на такой же точно когда-то писали и о нем. Пресса — дама капризная, а ее читатели весьма голодны до зрелищ: кто тщательнее пороется в чужом белье, тому и достанется вся слава, а у Мориарти за всю жизнь накопилось столько этого добра, что ещё век вспоминать будут. После мнимой гибели Шерлока чего только о нем не печатали. Люди любили читать и строить теории, и Джим искренне восторгался каждым новым выпуском. Вокруг них водились разные слухи, куда же без этого. В то время едва ли не все издания только о делали, что намеревались состряпать самую грязную сплетню, перетягивая все одеяло на себя. Но сейчас, когда ажиотаж куда менее существенный, а те газеты давным давно не актуальны и безвкусны, Джим ждал и верил, что скоро мощная волна свежих новостей снесет все на своем пути. Шерлок снова станет самым обсуждаемым героем, на которого стоит равняться, а Джим выйдет из тени и вновь станет самым верным и бесстрашным его личным злодеем. Он перелистывает страницы, а после сдерживает в себе позыв провести мокрым языком по ещё живой фотографии Шерлока. Это противоестественно и так грязно, но оттого и столь маняще. Вместо этого, он решает глубоко вдохнуть, пробуждая заблудшие воспоминания, освежая и накладывая поверх них новые – непредсказуемые, но дающие надежду на многое. От воспоминаний кружилась голова, но прогнать их было невозможно — они сами тянулись в сознание, наполняя его пульсирующим возбуждением. Его самая больная фантазия оживала рядом, заставляя адреналин кипеть. Шум по ту сторону двери ненадолго глушит шум в голове. Негромкий разговор, но Джиму его хватает, дабы вырванные из контекста фразы соединить в одно слитное предложение: «Шерлок уже в Лондоне, Джим знать об этом не должен.» Мориарти поджимает губы – как дети малые, ей-богу – но газету прячет под кресло, мол, ни сном ни духом. Вошедший в комнату Майкрофт был явно на взводе. Движения у него будто деревянные, слегка дерганые и несколько резкие. — Уже проснулся? — удивлённо спрашивает Холмс. — В таком случае, поможешь прибраться на цокольном этаже? Не просил – приказывал. Джим молчит, выжидает, неотрывно наблюдая за ним. — Я как-то не так выразился? — интересуется Холмс, поправляя манжеты. Мориарти окидывает его с ног до головы пытливым взглядом, прежде чем найти, что ответить. — У тебя разве запланирована сегодня встреча? — он решает проигнорировать вопросы Майкрофта, вместо этого прощупывая почву своими, намереваясь выудить из него правду. — В календаре на сегодня нет записей. Это что-то неотложное? — Ничего особенного, Джим. — заверяет его Майкрофт, но легкая улыбка на его озабоченном лице сразу даёт понять неладное. — Но я хотел бы попросить тебя посидеть внизу, пока не уйдут люди. — Смею предположить, что сегодняшние гости это весьма уважаемые личности, так как ради их визита ты перекроил свой любимый, но позабытый пиджак. — ухмыльнулся Джим, с заметным удовольствием замечая как тот нервничает все сильнее после каждого сказанного им слова. — Как там, кстати, тетушка Муф? Давно мы с ней не виделись. Лицо Холмса в миг исказилось, оставив после себя искреннее недоумение, едва ли не шок. Тело пробила неслабая дрожь, пробирая аж до самых кончиков пальцев, вынуждая изумлённо раскрыть свои светлые глаза, не признавая реальность и собеседника напротив тем, кем он есть сейчас. Может, ему просто послышалось? Этот неповторимый тембр, знакомый ему с глубокого детства, и сама постановка речи были присущи лишь одному человеку в его окружении. Этого человека они оба хорошо знают. Даже лучше, чем порой самих себя. Джим проходил немало тяжёлых периодов под чутким присмотром Майкрофта, и тот всегда замечал перемены, но сегодня, именно в этот миг – его нездоровая одержимость перетекла во что-то новое, более устойчивое и крепкое. Мориарти ломал себя изнутри, выстраивая и перекраивая свой затейливый ум сам. Перерождался подобно бабочке, заплетая себя в прочный кокон из собственных мыслей и идей. Мариновался в своём сознании, медленно созревая, пока не настал момент разорвать оболочку. Больно. На живую. Самосознание менялось, мысли путались, а привычки перестали быть его – он срастался с ним. Сомнений быть не могло – слияние необратимо. Он дотянул до пика, не замечая очевидного, прятал эту часть себя, трепетно взращивая ее в себе, отчаянно не давая никому поломать юные ростки и слабые ветви. Майкрофт устало потёр переносицу – ничего ведь не предвещало беды... или предвещало? Сморгнув наваждение, он продолжил. — Джим, вот мой тебе совет: не ищи везде работу ума – сейчас твоё умение анализировать крайне не к месту. — осторожно притормозил его Холмс, присаживаясь на мягкий диван напротив. — Тебе следует помнить, что я значимая личность во всей Британии, а мои гости и коллеги – люди из высшего общества. — Как у тебя все просто. — цокнул Мориарти, явно не веря ни на грамм в честность Майкрофта. — Я бы не отказался от чая. Заметив, как тот порывается встать, Холмс педантично осадил его пыл и нрав, прихватив за рукав. — Джим, я должен тебе кое-что сказать. — и легко потянул на себя. — Только пообещай мне не делать глупостей, ладно? — спросил он ласково, почти что заискивающе, явно интригуя. Мориарти столько раз за последний год слышал этот елейный голосок, что решил дать ему весьма красноречивое название: «время сказок». Его коробило от такого тона, словно Майкрофт начал забывать, кем на самом деле является Джим, и что он из себя представляет. Таким голосом только и делать, что детей из площадки уводить под предлогом красивого котёнка в багажнике и сладкого подарка впридачу. Только не делай глупостей, ладно? И Джим явно не хотел бы оказаться в его багажнике – не выдержал бы запах сладющих конфет и обляпанной обшивки. — С Шерлоком случилось ужасное... — пересиливая себя, Майкрофт осторожно берет в свои руки чужие. Его губы подрагивают, будто вот-вот скупая слеза скатиться по его небритой щеке. — В Сербии за его голову боролись тысячи вооруженных лиц. Джим удивлённо уставился во все глаза на Холмса – неужто ли так грязно соврет? Совесть по ночам не будет мучить? — И одному из захватчиков удалось таки дорваться до него. — голос его сделался тихим, а крепко державшие руки заметно подрагивали. Не нарочно ли? — Он погиб? — осторожно и так же тихо спросил он. — Извини меня, Джим, я должен был это предотвратить... — голова безутешно упала к ладоням, а сам он, по всей видимости, сдерживал горестные всхлипы. Мориарти сжал его руки в ответ, мысленно коря себя за данную им ещё давно кличку – Снеговик. Как же она сейчас сюда не шла. — В таком случае, мне тоже есть что тебе сказать, мой дорогой друг. — Джим небрежно похлопал его по плечу, заставляя отлипнуть от пола заплывший взгляд. Слез так и не предвещало, хоть и начало было громким. А надежды ведь были. — Я все зна-аю. — широкая улыбка расцвела на его некогда встревоженном лице, обнажая острые зубы – откусит его шаловливый язык и не заметит. — Незачем было устраивать этот сир-бор, Майкрофт. Но стоило отдать должное: маска обречённого держалась на нем как влитая. Не сломать, не расклеить. — Я и представить не могу какое горе ты в себе хранишь. — Холмс завыл белугой, пряча зардевшее лицо в грубых ладонях. Джим недовольно цокнул, а руки едва ли не со свистом выскользнули из чужих – мокрых и слюнявых – и он брезгливо вытер их о свою футболку. Мерзко и противно. — Ну, вот и всё, сказал, облегчил душу, — Мориарти хмыкнул, прищурившись, — А теперь, мой пушистый, хочу услышать всю правду. Давай, шепни мне на ушко: с какой стати ты решил, что я поведусь на твою сказочку? Лицо Майкрофта осталось непроницаемым. — О чем ты? — спросил он озабоченно, не отводя настороженного взгляда от Джима. Как много он успел уже узнать? А главное – от кого? — Я понимаю твое состояние, Джим, тебе тяжело. — Майкрофт протянул руку, осторожно проведя по его предплечью. — Но время научит тебя жить с этой утратой, и вскоре ты найдешь новый смысл двигаться дальше, верно? Мориарти замер, не зная как следует реагировать на столь грубое и черствое обращение к его чувствам. — Люди приходят и уходят – таков уж замысел. — Холмс спрятал взгляд, не желая видеть лицо напротив. — Именно поэтому незаменимых не бывает, Джеймс. Играть на тоске и любви – подлый трюк, но весьма простой и понятный, особенно когда ведёт настолько опытный манипулятор. — Ну ты и скотина. — не выдержав, Джим подорвался со своего места, зло взирая сверху вниз. — Не надо мне врать, Майкрофт! Крик больно ударил по ушам, отражаясь от стен, утопая где-то в глубинах этого величественного здания. Где-то встрепенулись гвардейцы, но без команды они не ступят и шагу. Верные псы, терпеливо ожидающие возвращения своей излюбленной королевы. — Я знаю, все я знаю! — он опасно приближается, а после неожиданно взмахивает, примеряясь для удара. Глаза у него дикие, ошалелые, аж смотреть в них страшно. Майкрофт испуганно подбирается, вжимаясь в обивку кресла, но не дёргается, искренне надеясь на благоразумие и адекватность Джима. Так наивно и отчаянно. Кулак со свистом пролетает мимо чужого виска, чудом не задев самого Холмса. Силы тот явно не рассчитывал – бил наобум. — Что, страшно тебе, страшно, а?! — скривился над его лицом Джим, брызжа слюной. — Это не разумно, прекрати сейчас же! — вопит Майкрофт, дрожа всем телом. Когда сажаешь собаку на цепь, нужно сначала убедится в исправности удавки и длине поводка. — С чего бы вдруг я должен это прекращать?! — отчеканил тот каждое слово, отбивая кулаком в ритм по столу. — Ты врал мне, врал! Майкрофт прикрывает глаза, нервно дрожат его ресницы. Только не делай глупостей, ладно? Одно неверное слово или движение – и фитиль подожжен: зубы вылетят с корнем, а нос превратиться в фарш – без хрящей и перепонки. — Я все делал для твоего же блага, Джим, прошу. — Холмс вскидывает руки в примирительном жесте. Слова подействовали как спусковой крючок. Фитиль догорел. — Ах, благо... Оглушительный свист, рассекающий воздух, и первый удар прошел по касательной, криво, но задев губу – лопаясь, та зажгла, болезненно пульсируя. Стеная и закрыв лицо руками, Майкрофт, не веря, ощупывал место тупой боли. Смотреть на руки страшно, но на пальцах отчётливо ощущалась липкая и горячая кровь. Громоздкое и разъяренное тело надвигалось все ближе, намереваясь на этот раз не оплошать – одним четким движением отправить в нокаут лжеца, а после долго и мучительно издеваться над его телом – так же, как он посмел издеваться над его душой. — Помогите! — отчаянный вопль, а после рывок с места, выигрывая для себя несколько спасительных мгновений. Снизу, тот же час, послышался топот увесистых берцев и тяжёлые вдохи-выдохи чужих прокуренных лёгких. Стража, спотыкаясь, бежит на помощь своей королеве, спасая ее от гнусного и беспринципного дракона. Но кто поверит в слова лживого дракона, если он вдруг скажет, что он – лишь жертва? Жертва больной любви, не дающей покоя долгие годы, забирая и заполняя его самого без остатка. Любовь эта душит, любовь жестока и несправедлива. И он имел неосторожность попасть в эти сети. И человек, так нагло воспользовавшийся его положением, который прекрасно знал, что тот пойдет на любую авантюру, лишь бы получить заветное – быть рядом со своей любовью. — Я был послушным все это время, Майкрофт, но ты от чего-то не оценил мою смиренность. — то ли обиженно, то ли обозлённо заметил Джим, утирая носовым платком следы недавней драки. Майкрофт молчал. Он всё ещё сидел на полу, прижимая ладонь к окровавленной губе и не отводя взгляда. Лишь бы не спровоцировать снова. Лишь бы не чувствовать боли. Горделиво и напыщенно возвышаясь над Холмсом, Джеймс не ощущал себя королем. Кем угодно – шутом при надобности, ослом при неправильной трактовке, или драконом по мнению людей в форме. Майкрофт дрожал всем телом, как при лихорадке, ему было жутко, его окутывал животный ужас, но радости Джим не чувствовал ни сколько. Он не победил, он стал заложником своих же глупых сантиментов. — Профессор Мориарти, вам придется пройти с нами. Слова жужжат, будто потревоженные в улье пчелы. — Сохраняйте спокойствие и не оказывайте сопротивления. Его обмякшие руки грубо берут за предплечья, уверенно заламывая за спиной. Чье-то нервное дыхание позади, неприятный холодок, и тихий щелчок метала. — Нет, — тихо, почти хрипло выдохнул Джим, и плечи тут же напряглись, словно вспоминая, каково это — сопротивляться. Гвардейцы почувствовали это сразу: один из них резко усилил хват, другой потянул руки выше, вызывая резкую боль в суставах. — Я сказал: нет! Он резко рванулся вперёд, опрокидывая равновесие одного из охранников, и те, на миг, потеряли слаженность. — Это решать не тебе. — отряхнувшись, Майкрофт встал с сырого пола, снова обретая безопасность и контроль. Губы всё ещё неистово болели, но пульс пришел в норму – спокойствие всегда было его коньком. — Майкрофт, я больше не выдержу! — замотал головой Мориарти. Тело его безвольно обвисло под жёсткими захватами опытных рук. Они расползались по всем незащищённым участкам кожи, словно паразиты, ищущие новый дом. — Джим, у нас уговор. — требовательно заявил Холмс-старший. — Прошу тебя. Глаза болезненно опухли и покраснели от непролитых слез, а горло сдавило тисками так, что каждое слово давалось ему через боль, но держать все в себе просто не осталось сил. Сколько дней он ждал, терпел, мечтал, и теперь вот он – рукой подать, но эту же руку, по самый локоть, гвардейцы крепко держат, что не вырваться, не пошевелится. Сколько ночей он засыпал в своей холодной комнате, теша себя одними мыслями о счастливом будущем с Шерлоком – не сосчитать. — Вы встретитесь, даю слово, но не сейчас. — строго, но деликатно просит Майкрофт, жестом приказывая отвести буйного подальше от чужих глаз и ушей. — Ты соврал мне! — надрывно орет Джим. — Я играл по твоим правилам, но я больше не хочу, Майкрофт, отдавай мне Шерлока! — Он не вещь, что бы я мог им распоряжаться. Джим не собирался отвечать, его дыхание сбивалось от злости и бессилия. Пальцы дрожали, он уже не сопротивлялся — не потому что смирился, а потому что устал объяснять, где ему больно. — Приглядите за ним, сержант Эббот. Холмс кивнул на вид самому старшему из них, махнув в сторону двери. Не растеряв контроль, гвардейцы повели его прочь. Грубая сила против непреодолимых сантиментов – исход был более чем очевиден. Майкрофт остался один. Он тихо провёл рукой по губе — пятно крови всё ещё теплое.