Я смогу объяснить

На самом деле Жана мало что задевает по-настоящему. Чморить задротов, гонять на недавно подаренной машине так, чтобы уже доносившийся издалека звук заставлял прохожих забегать в ближайший переулок или магазин, курить «Мальборо», прислонившись к стенке и надвинув капюшон на глаза — это просто необходимость. Скучная ежедневная работа на поддержание образа. Но сейчас Жан взбешен. Эти трое его бесят. Микаса — красотка не хуже Хистории и Хитч, могла бы быть популярной, если бы выкинула из головы весь кладбищенско-романтический бред и начала встречаться… да хоть вот с ним, Жаном, и тогда никто бы не посмел ее дразнить за «глаза панды» и веру в духов. А так… ну и пусть. Арлерт — невыносимый очкарик, которому просто рефлекторно, отвечая на его слабость, хочется размозжить затылок об стену, сорвать с него дурацкие шмотки с очередной анимешной чушью и затолкать ему же в глотку. Маленькая дрянь, которая так же упорно цепляется за свои и выдуманные миры, как Микаса — за кресты и вампиров. Но хуже всего Йегер. О, если бы не он и его заступничество, эти двое давно приползли бы к Жану, и делали бы все, что он хочет. Как Бертольд при Райнере или Имир при Хистории. Но этот ублюдок не только вступился за них, он умудрился с ними подружиться! Подумать тошно, что они там обсуждают втроем — адаптации «Дракулы», очередную рисованную дичь или теории заговора. Омерзительно. Как это все омерзительно. Жан мечтает, как будет метелить Йегера под слезы Микасы и Армина и их обещания сделать что угодно… Абсолютно что угодно. Потом можно заняться очкариком. Но Микасу Жан, конечно, не ударит — просто ей стоит понять, с кем нужно водиться и кто на самом деле диктует правила. Этот план он так и не осуществляет и сам спрашивает себя, почему. Не боится же он пусть сильного, но далеко не такого крепкого, как Райнер, Йегера? Не боится же в самом деле какого-то там проклятья, которым угрожает Микаса? Чушь, он же ничего в целом свете не боится! В какой-то момент Жан замечает кое-что еще. Эти трое держатся не как команда и не как друзья. Они как будто… Встречаются. Все трое. Сначала он думает, что ему кажется. Что это он все неправильно понимает. Подумаешь, они держатся за руки, подумаешь, сидят в обнимку в парке, подумаешь, Микаса поцеловала Армина, да это даже не настоящий поцелуй, так, детский чмок возле губ. Жан старательно убеждает себя, что это все его домыслы, пока в один далеко не прекрасный день не решает прогулять урок химии. Он с наслаждением — в этот раз с настоящим — выкурил одну сигарету, выпуская дым в окно. Залез в соцсети. Полистал ленту. Воткнул в ухо один наушник — все же нужно быть начеку — и включил музыку. Шаги по коридору он уловил еще издалека и спрятался в дальней кабинке. Если это Леви — ему крышка. Если кто-то другой, то, скорее всего, пронесет. Сердце бешено забилось, и Жану это понравилось. - …вот, держи, тут все даты. Эрен, почему ты никогда не помнишь даты? Может, мы сможем с этим поработать… вечером? — звонкий, чистый голос Армина мгновенно заставляет Жана прижаться к щелке над замком и вытащить наушник. Арлерт спасает своего дружка от краха на контрольной по истории, сбежав с урока химии. Как охренительно мило. Жана сейчас стошнит. Но эту информацию можно использовать… использовать для… — Давай вечером просто посмотрим кино. Мы всю неделю только и делали, что сидели над учебниками, а даты я все равно не запомнил. Видимо, не дано. Спасибо, что есть ты. Жан не успевает придумать, что именно ему делать с информацией, потому что видит то, от чего его лицо вытягивается (Эрен бы сказал «еще больше, чем обычно», и нарвался бы на очередную драку): Йегер целует Армина. Тут уже не может быть мнений о случайности, недопонимании и дружеских чувствах: губы к губам, и у обоих приоткрыты рты, и Жан машинально отмечает, что Армин пускает в ход язык. И откуда у этого… такие познания, из хентая? — Иди, учитель Смит может заподозрить. Иди скорее, — говорит Армин, прикусив нижнюю губу Эрена и тут же чуть оттолкнув его. — Я подойду к твоему классу после урока. У вас же совместный с этой лошадиномордой свиньей Кирштейном, поэтому не выходи, я быстро, учитель Зоэ не успеет уйти, — говорит Эрен от двери. — Ничего страшного, но я тебя подожду, — улыбается Армин. Дверь за Йегером закрывается, а коридор затухающе звучит быстрыми шагами. «Эта свинья» выходит из кабинки. Арлерт не слышит его — умывается под краном, видимо, отпросился под предлогом духоты. О, сейчас ему станет жарко, очень жарко. Очень… душно. Жан хватает его за толстовку и швыряет спиной об стену: Арлерт издает приглушенный звук, похожий на писк; очки сползают на кончик носа. Он пытается что-то сказать, но может только глотать воздух, и Жан не ждет, пока тот продышится — крепко, всем телом вжимает в холодную плитку, прижимает над головой руки. — Ты мне ответишь, ты… за все, — шипит Жан и свободной рукой стискивает ребра Армина. Он сам еще не знает, что собирается сделать и главное — что натянуло его бешенство до предела, настолько, что сейчас в голове черный дым и кипящая кровь, а зрение обострилось до предела, так, что он видит каждую ресничку и каждую каплю воды на лице, различает пушок на щеках и трещинки на влажных губах. Жан много раз притворялся, что ему ничего не стоит потерять контроль, стоит только косо посмотреть — и он размажет посмотревшего по футбольному полю, но терять его на самом деле оказывается страшно. Страшно и неостановимо. — Жан, — еле выдавливает Арлерт, — Жан, нет… — Жан? А как же свинья с лошадиной мордой или как там меня назвал твой… дружок? Жан много раз (он не хочет вспоминать, с какого момента, он запретил себе ходить в эту часть памяти) зажимал Арлерта. Спиной к себе и придушить, повалить на пол и прижать, крепко, близко, так, чтобы чувствовать, как напрягается тело, как гребаный слабак не в силах противостоять ему, как он глухо стонет. Эти стычки оставляли Жана странно удовлетворенным, но не конца. И теперь он понимает, почему, что он на самом деле должен был сделать с тощим ботаником уже давно. Ярость от вскользь брошенного Эреном оскорбления (и от того, что они целовались, какого хрена это так бесит, они не имели права, да, просто не имели права, такие, как они, не имеют права) дала ему восхитительную свободу бездумия, свободу и силу, о да. Жан скользит свободной рукой по груди, животу, нащупывает край толстовки и задирает ее до ключиц. Почти без замаха бьет в «солнышко», и Армин давится криком, который только-только сумел набрать. Разжимает коленом сведенные словно судорогой ноги и втискивается между них, без всякого удивления, просто на краю сознания отмечая, что возбужден. А вот Армин нет, Армин бьется в его руках изо всех своих хлипких силенок и еле разборчиво сипит что-то вроде «нет, не надо, не надо, Жан, прошу, нет», и это откровенное нежелание почему-то добавляет в голову алой, пылающей злости. — Что не так? Ты ведь раздвигаешь ноги для Йегера, пидор, почему бы не для меня? Попробуй, тебе понравится, как любой сучке, понравится настоящий мужчина, — Жан говорит это и впивается злым поцелуем в белую шею, засасывает и терзает зубами кожу, оставляет багровую отметку. Армин только тихо всхлипывает, и Жан смотрит ему в лицо. Конечно, тот плачет, кривит губы, щеки почти такие же алые, как кровь в сознании Жана, но лучше бы он… «Дай мне услышать твой голосок», — Жан слышит это из черного тумана в голове. Мужской, сальный, сиропный бас, и он как-то связан со слезами на щеках Армина и руками на его теле, и… — Почему, Жан, почему… почему я, почему так, зачем? — полузадушенный голос очкарика рассеивает видение в голове, и там снова только дым и кровь, вспышки красного и черного, как на юбке Микасы. Очень вовремя, пока есть силы, Жан должен закончить, должен сделать то, что хочет. Он сжимает руку на тощем бедре, и Арлерт снова стискивает зубы. Не нужно ему отвечать, но Жан хочет ответить. Хочет объяснить, как они оказались здесь, в этой точке, почему Арлерт не должен был принимать помощь, почему сейчас он поплатится за все — за то, что носит очки и любит аниме, за то, как смотрит на небо, за то, что слишком умненький, за то, что целовал Йегера, за то, что, блядь, существует. — Ты станешь моим, ты станешь моим сейчас, я тебя уничтожу, — говорит Жан, расстегивая уродские свободные штаны, — ты не смеешь быть таким, не смеешь быть с ним, какого хрена ты вообще… ты же дрянь, ты даже забыл друга, стоило появиться этому Йегеру… Слова вылетают сами, и Жан по-прежнему не думает ни о чем, блаженно купая сознание в черном и алом. Но он замечает реальность: замечает, что Арлерт перестает сопротивляться, замечает, как воздух вокруг сгущается и застывает, и сам он тоже останавливается и на кой-то черт снова смотрит в лицо Армина. А лицо у него больше не испуганное, не отчаявшееся, а такое, какое бывает, когда он нашел решение сложнейшей задачи. — Ты любил его, — только и выдает он. Красное вспыхивает в голове, и Жан сжимает горло Армина — не расчетливо, как всегда, а без всякого контроля, сильно, пережимая сосуды. — Кого? — кричит, забыв о слышимости и безопасности. — Его? Какого «его»? Я не педик, как вы с Йегером, тебя я просто выебу, но это… У Армина закатываются глаза, лицо краснеет еще сильнее, он пытается вдохнуть и не может, и Жан сначала читает слово по губам; шепот, почти шелест достигает его слуха с отчетливой разницей в доли секунды. — Марко… Жан ослабляет хватку, но уже не слышит, как Армин заходится кашлем. Красное и черное вдруг расступаются, и Жан видит лицо в бликах костра. С щетиной, повзрослевшее и даже постаревшее, осунувшееся и все же узнаваемое. Это Райнер, изо рта и и ноздрей у него течет кровь, зубы выбиты почти все, нос искривился в трёх местах сразу, а окровавленные губы снова и снова беззвучно шепчут: «Ты любил его». Иллюзия исчезает от резкого удара, который Жан даже не видит, только чувствует — сначала лицом, а потом задницей. Кристальная четкость изображения пропадает, и Жан не сразу возвращает даже обычное зрение. Он видит заплаканного Армина, который сидит на полу у стены и обнимает колени. Микаса рядом с ним — держит за плечо, шепчет что-то. А прямо перед ним, Жаном, над ним стоит Эрен, и его глаза полны того же бешенства, что и голова Жана все это время. Йегер заносит кулак, а Жан не двигается, как и Райнер в видении. — Эрен, нет! Не надо! — кричит осипшим голосом Армин и закашливается. Йегер медленно опускает руку, а пылающее безумие в глазах гаснет. Он становится на колени рядом с Армином и обнимает его — осторожно, крепко, беззастенчиво, потом находит и сжимает ладонь. Жан видит, как Армин переплетает их пальцы, и это так интимно, что хочется отвести глаза, но что-то удерживает взгляд. — Он ведь… он тебя… Ты хочешь, чтоб он остался безнаказанным? — говорит Йегер. — Если бы Микаса не забила тревогу из-за твоего долгого отсутствия и не написала мне, и если бы учителя нас не отпустили… Голос снова наливается огнем и злостью, трещит, как костер. — Я все вам объясню, только не здесь, пожалуйста, — Армин с трудом владеет голосом, на его шее наливается засос, который пересекают проступающие синяки от пальцев, он сидит на полу школьного туалета (спасибо Леви — с этого пола и есть без рисков можно), его трясет, но он… он остановил Эрена? И что в его взгляде сейчас, когда он смотрит на Жана, неужели это… — Не смей… не смей меня жалеть, ты, чертов псих, не смей! — кричит Жан и встает, но путь ему преграждает Микаса. — Убирайся. Пока Эрен не растащил тебя на жилы, которые я потом скормлю воронью, — шипит она. И Жан слушается эту сумасшедшую, слабую девчонку и послушно, позорно сбегает из туалета, слыша, как Армин говорит: «Микаса, это вообще-то мужской туалет, нам тоже нужно уходить, особенно тебе». Даже так не потерял самообладания, даже сейчас такой до тошноты разумненький, чтоб он провалился к тем самым темным силам. Жан дрожащими руками прикуривает за школой. У него зажигалка без пламени, потому что он ненавидит пламя, ненавидит огонь, ненавидит с тех пор, как… «Не думай об этом, не вспоминай этого, нет, нет, это неправда, нет», — уговаривает он себя и сам сползает по стене, глотая рыдания. Теперь он не может остановить эти мысли, словно слова Армина пробили дыру в плотине, и теперь Жана затапливает воспоминаниями, он захлебывается в них, в слезах и в табачном дыме. Почему именно его позвали опознать Марко? Жан ведь хулиган, и его задача — доводить таких очкастых ботаников, что он и делал, бесконечно цеплялся к этой компашке отщепенцев, а этот веснушчатый только улыбался и предлагал поговорить. Физически Марко был достаточно крепкий, чтобы не бояться Жана — в отличие от хрупких Арлерта и Микасы — но он никогда не затевал драку, даже не бил в ответ, а когда Жан отлавливал его в одиночку, даже не напрягался. Только улыбался, смотрел в глаза и говорил, и его ничуть не смущало вторжение в личное пространство. Иногда Жану казалось, что Марко и сам ищет эти темные углы и пустые коридоры и ждет его там. Вспомнились и подложенные в тетрадь шпаргалки, и терпеливые, мягкие объяснения во дворе, когда Жан нависал над трясущимися неудачниками, но в итоге сам стоял, как дурак, и ловил каждое слово Марко, который для него (да, Жану хотелось думать, что для него) рассказывал так подробно и просто. Марко, который сгорел заживо ночью из-за того, что сосед Боттов уснул с сигаретой в руках. Семья Марко спаслась, потому что была в отъезде, только он сам остался из-за учебы, и первым, кто опознавал то, что осталось от школьного мозга, стал Жан. А ведь тем вечером он мог быть с Марко, Марко звал его… И Жан отказался, но с мыслью, что в следующий раз обязательно согласится. Ведь Марко обязательно предложит еще раз. И еще. Или сам Жан позовет его… а хоть бы и прокатить на машине под занудные комментарии. Смог бы Жан спасти их обоих или умер бы там вместе с ним, если бы согласился? И где были все его друзья, эта компания фриков? Почему из всех именно Марко?.. Телефон коротко завибрировал. Жан вытянул его — кто бы это ни был, и что бы ему ни грозило за то, что было в туалете, сейчас ему на все плевать. «Пожалуйста, давай поговорим» Сквозь слезы вырвался истерический смешок. Арлерт точно абсолютно, окончательно, бесповоротно двинутый. И Марко был такой же. Именно поэтому Жан пишет: «Когда и где?» Ответ пришел почти мгновенно: «Завтра у кинотеатра. Но я буду не один, думаю, ты понимаешь» «Время» «Четыре часа»