Цветные осколки

Мягкий отсвет заката озарял высокий каменный потолок бликами цвета розового золота. Куруфинвэ лежал и смотрел, как переплетаются свет и тени в простой, без излишеств парадных покоев Третьего Дома, но изящной резьбе, изображающей полог леса. Воздух всё ещё казался густым и очень плотным. Тупая боль вспыхивала снопом искр в груди при каждом вдохе. Скреблась чуть ниже ключицы — между кашлем и тошнотой. Голова кружилась. О том, чтобы шевельнуться в тщетной попытке устроиться на подушках поудобнее, лучше не думать. Если заденешь локоть, судорога скрутит левый бок от плеча до пояса так, что перехватит дыхание, пока не померкнет свет перед глазами. Разве что, едва очнувшись, провалиться обратно в спасительный мрак, в котором нет ни голосов, ни ощущений, больше не хотелось. Впервые за долгие дни Куруфинвэ почувствовал себя настолько живым. Остро, больно, неохотно — как воздух входит в грудь. Чтобы дать хроа восстановить силы, стоило спать. Он знал это, но вязкий лихорадочный сон, в который он соскальзывал против воли, не приносил и половины такого облегчения, как простое желание жить, смотреть, чувствовать тяжёлое одеяло на ногах и животе. Он слышал, как мрачно перешептывались Тьельпе с Турко и целителями. Знал, что в бреду звал её… Опять. Сколько бы раз ни опали листья и не распустились вновь. Только с тех пор, как впервые взошло солнце, которого она никогда не видела, прошло чуть меньше пяти сотен лет. Вспомнить — это как пережить заново. Он зажмурился. * * * К стыду своему, Куруфинвэ никогда не задумывался о том, сколько лет дочке мастера Нинквэмальтиона из южных предместий Тириона. Он, конечно, не мог не знать о ней совсем ничего. Мастер явно гордился обоими своими детьми, а его старший сын просто обожал сестру и, заговаривая о ней, всегда называл ласково — Мирэ, или просто — «мелкая». Только вот попусту болтать за работой Куруфинвэ не любил. В те далёкие дни, когда что-то более важное в жизни казалось немыслимым, в нём пылала неутолимой страстью лишь одна мечта — стать лучшим из учеников отца, получить наконец право тоже называться мастером, и тогда создать нечто такое, чтобы сам Ауле обратил на дело его рук заинтересованный взгляд. Куруфинвэ ковал ограду для одного из тирионских садов. За тяжёлыми ударами молота и вечными попытками ухватить образ, возникший перед внутренним взором, запечатлеть его сначала на бумаге — быстрыми, но аккуратными штрихами и лишь потом — в неподатливом металле, сами собой проходили мимо ушей разговоры о том, как мелкая любит лягушек или что вчера она взобралась на старую грушу. Сам Куруфинвэ тоже мог бы многое рассказать о братьях, пусть и далеко не таких милых и совсем не мелких. Подумать только, тогда рыжих ещё на свете не было… А ему самому порядком надоело быть младшим в семье. В тот вечер он влетел к Нинквэмальтиону , прижимая к груди свёрнутый чертёж с пометками отца. Стучать не стал. Многие нолдорские мастера, привычные к горячности Феанаро, вовсе не спешили винить юнцов в недостатке вежливости. За хорошую идею и порыв вдохновения могли простить многое. Влетел и замер как вкопанный возле дверного косяка, за который успел ухватиться левой рукой, едва не свалившись через порог. Вместо Нинквэмальтиона, его сына или двух новых учеников, у стола стояла юная дева в простом коричневом платье. Волосы её скрывала косынка, которая, кажется, была белой, только это было с утра. В ладони дева сжимала моток золотой проволоки, которую продолжала сматывать, осторожно поправляя петли. В тисках перед ней стояла толстая металлическая доска с отверстиями разного диаметра. — Ты к отцу? — в Куруфинвэ упёрся строгий взгляд из-под нахмуренных бровей цвета гречишного мёда. — К чьему отцу? — растерялся почему-то он. — К мастеру Нинквэмальтиону? Куруфинвэ вдруг почувствовал себя очень глупо и едва не выпустил свёрток из рук. — Я? А… Ты?.. Только сейчас до него дошло, что он никогда не знал её имён полностью, а обращение, которое спокойно мог использовать родной брат, было бы слишком невежливым. Захотелось провалиться сквозь землю на этом самом месте. Она наконец повернулась к нему. — Я Ньелеккариэль Мирисарэ. Дочь Нинквэмальтиона. — Он вздрогнул. — Куруфинвэ…Атаринкэ! Она засмеялась, прикрыв лицо рукавом. Оказывается, по краю его была тонкая серебряная вышивка в виде листьев плюща, которые казались живыми в тусклом золотистом свете. — Самый серьёзный и мрачный сын мастера Феанаро? — Что?! — Искренне возмутился Куруфинвэ. — Который никогда не разговаривает и всё время смотрит вниз, на свою работу. — Как будто что-то само собой разумеющееся поведала она. Чертеж все-таки выскользнул из его рук и с тихим шелестом упал на пол. — Кто это сказал?! — Мой брат. Он часто бывает у твоего отца. Куруфинвэ честно пытался считать в уме. Раньше он никогда не задумывался о том, что её брат — ровесник Кано, которого вообще никогда не тянуло к работе с металлом. Выходит он?.. Она?.. Не вовремя пришло в голову, что Турко тоже до сих по называл его «мелким», несмотря на искреннее возмущение и драки. Куруфинвэ и сейчас готов был подняться на цыпочки, чтобы дотянуться и разбить ему нос. Выходит, дочка Нинквэмальтиона совсем не милая маленькая девочка? — И-извини… — За что? — Я не думал, что ты… Что я… Куруфинвэ окончательно стушевался. Опустил голову на грудь. Пылали щёки и кончики ушей. — Что с тобой? — Издевается или всерьёз обеспокоена? — Я никогда не думал, что ты такая… — Какая? — В-взрослая… Серьёзная, в общем! Мирисарэ положила проволоку на стол и шагнула к нему. Взгляд Куруфинвэ скользнул по аккуратному мотку. — Что ты собираешься из неё делать? — Спросил он неожиданно для самого себя, привычным движением закидывая за плечо косу. Он очень не любил проводить время за волочильной доской, чтобы из пары капель металла долго и мучительно получалась тонкая нить, кончик которой постоянно норовил обломиться. Дева улыбнулась. — Хочешь увидеть? Куруфинвэ кивнул. — Иди сюда. Он наклонился, чтобы подобрать треклятый свёрнутый лист, и на негнущихся ногах последовал за ней. Мирисарэ вытащила из кармана неровный клочок бумаги, бережно развернула и расстелила на столе, прижав попавшимися под руку плоскогубцами. — О… — На бумаге тонким свинцовым стержнем был нарисован широкий браслет со сложным орнаментом в виде переплетающихся стебельков вьюнка. Куруфинвэ замер на миг, борясь с отчаянным желанием почесать в затылке. Он бы никогда не взялся за такую мороку! — А что будет здесь? — У меня есть горный хрусталь. Совсем маленькие кусочки. Похожи на капли росы. — Почему я никогда не видел тебя раньше? — У меня другая мастерская. В дальнем углу сада, за грушей и кустами смородины. Просто с проволокой удобнее работать тут. Домой он возвратился намного позже, чем обещал отцу. Смешение света Древ давно миновало, и Тьелперион набирал полную силу. Куруфинвэ готов был даже смириться с тем, что давно опоздал к ужину. Только бы проскочить мимо братьев! Он до сих пор чувствовал себя как-то совсем неправильно. Неуютно и очень тепло одновременно. Мысли в голове постоянно перескакивали от чертежа и завтрашнего дня к рисунку браслета и строгому голосу Мирисарэ. Он даже сумел отчетливо представить, как будет выглядеть на её запястье готовая работа. Если бы сейчас ему только было дозволено вернуться… — Эй, Курво, ты куда запропастился? — на крыльце с важным видом, скрестив руки на груди, стоял Турко. — Никуда. — Поджав губы, фыркнул Куруфинвэ. — Мастера Нинквэмальтиона не было дома. Я ждал его. — Что это с тобой? — брат прищурился. Такой взгляд Куруфинвэ очень не любил. Слишком уж проницательный. Будто это он сейчас его добыча. — Ничего. — Неужто ошибся как совсем мелкий и переделывал до темноты? — А то ты умеешь чертить! Турко нападку проигнорировал и потянулся как довольный пес. — Тогда или смертельно ранен, и со мной сейчас разговаривает твой бесплотный дух, или прекрасная незнакомка, которой я не имею чести знать, украла твое сердце. Куруфинвэ отпрянул, ступенька ушла у него из-под ног, и он бы точно совсем обидно грохнулся задом на садовую дорожку, если бы старший брат не ухватил за плечи и не поставил рядом с собой. — Знаешь что?! — обиделся Куруфинвэ. — У меня и без всех этих глупостей дел хватает! Какая такая незнакомка? Я же не поэт! И не менестрель даже. Лучше бы за собой следил! * * * — Курво? — прохладные кончики пальцев похлопали по щеке. — Курво?! О чём задумался? Он не сразу понял вопрос. Хмурый брат склонился над ним. Цепкий взгляд впился в лицо. Их глаза встретились, и в этот миг Куруфинвэ осознал, что улыбается как безумный, не замечая боли в сухих точно тонкий пергамент губах… — Ни о чём. — Он попытался отвернуться. Сразу же замутило. Куруфинвэ скривился, медленно, через силу, втягивая в себя воздух. Турко отстранился, но глаза его потемнели. Как всегда, когда брат тревожился. — Больно? — голос Турко дрогнул. — Терпеть… можно. — Ты всегда так говоришь. — Брат тяжело вздохнул, а потом потянулся к низкому столику возле кровати. — Ты так и не допил. Губ коснулась чашка с почти остывшим отваром. В нос ударил аромат мяты и липового цвета. — Я хочу помочь. — Я знаю.