Там, где кончается злость.

— Чёртова блондиночка. Голос вынырнул из темноты, будто эхо несказанного, утерянного, и почти мольбой произнесённого. Он родился где-то в глубине переулка, одного из тех запутанных, мрачных лабиринтов старого Мадрида, где даже камни кажутся уставшими от чужих историй. Осенний вечер затягивал небо сизыми тучами, улицы стонали под дыханием ветра, а тонкий дождь лениво скользил по стенам и мостовой, словно сам город плакал вместе с ней. Девушка в чёрном сидела, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене. Широкая толстовка и мешковатые штаны не спасали от пронизывающего холода. Пальцы цепко сжимали ткань на коленях, а плечи вздрагивали в ритме беззвучных рыданий. Она уткнулась лицом в колени, пряча слёзы, которые так долго не позволяла себе проливать. Сквозь сдавленное дыхание прорывались хрипы и всхлипы, словно её внутренний мир рвался наружу, оголяя всё, что она хранила под семью замками. Та, о которой говорили: "Она не плачет. Никогда". Та, чьё имя шептали с уважением и страхом. Сейчас она была не похожа на ту женщину, которую привыкли видеть. Сейчас она была просто — сломанная, уставшая, обезоруженная болью. Её слёзы лились без стыда, без пафоса, без злости — только правда. Та самая, от которой убегала годами. Каждая капля — признание, крик, страх потерять то, что, казалось бы, никогда не принадлежало ей полностью. А ведь она не плакала с тех пор, как потеряла дочь. Тогда сердце разлетелось на осколки. А теперь — снова. Потому что в больнице, на грани жизни и смерти, лежала та, кого она ненавидела всей душой. И любила... всей душой. Макарена. Проклятая блондиночка с дерзкой улыбкой, голосом как шампанское, и сердцем, способным разбудить и сжечь. Они спорили, кричали, царапались до крови словами и поступками — но всегда возвращались друг к другу, как будто мир за пределами этих эмоций не имел смысла. — Знаешь, Зуле... — как сквозь дым памяти всплывал голос Макарены, вальяжный, тёплый, наполненный странной, нелепой искренностью. Она тогда лежала на кровати в фургоне, усталая, чуть пьяная, счастливая. — Я понимаю, прозвучу как полная идиотка — что, кстати, нормально, — но мне правда кажется, что мы… ну, какие-то соулмейты, что ли. Зулема тогда лишь перевела тяжёлый взгляд с полупустого стакана виски на неё. И в следующую секунду рассмеялась. Так, что едва не расплескала алкоголь. Смех был звонким, освобождающим, почти детским. — Боже, Мака… — протирая слёзы смеха, выдохнула она. — Я знала, что ты дура. Но не думала, что настолько. Теперь же — она сидела одна, обняв себя, и мир сужался до звука её дыхания. И как бы она ни смеялась тогда, как бы ни старалась не верить — сейчас каждое слово Макарены звучало пророчеством. Они действительно были связаны. Не любовью даже — чем-то большим, древним, неизбежным. Судьбой, возможно. Соулмейты, как однажды сказала чёртова блондиночка. В голове проносился их голос, как старая плёнка — потрескивающая, неровная, но такая живая. Фразы, обронённые будто между делом, всплывали сейчас с кристальной ясностью, словно память сама выбирала, что сохранить, а что отпустить. Сквозь слёзы, что продолжали стекать по щекам, Зулема вдруг улыбнулась. Легко, почти незаметно. Глупо, нелепо. Но искренне. Даже не верилось, что они прожили бок о бок полгода — в тесном, прокуренном фургоне, где от запаха виски и недосказанных слов кружилась голова. Полгода. Ворчание по утрам, перекуры ночью, глупые споры о музыке и еде, о прошлом, которое лучше забыть, и будущем, которое, казалось, невозможно. Зулема делала вид, что вынашивает какой-то план — дерзкий, преступный, как ей и положено. Но на деле... она просто хотела быть рядом с этой идиоткой. Ещё хоть немного. Ещё хоть день. Неделю. Вечность. Если бы могла — заморозила бы эти дни, спрятала в ладонях, заперла внутри сердца. Но она же Зулема — королева, скорпионша, железная. Ни за что не признается, что её слабость — это девчонка, младше на двенадцать лет, с дерзкими глазами и голосом, будто хриплым от солнца. Возраст здесь вообще ни при чём. Проблема была в ней самой. В том, как она жила с детства — как зверь, которого заперли, выдрессировали и заставили выживать. Ей нужна была свобода, не любовь. Она верила в холод, в расчёт, в инстинкт. Единственный раз, когда она допустила кого-то к себе — это был Египтянин. Ханбал. Но разве была то любовь, если она смогла продать его? За деньги. За выход. За свободу. После его смерти она не плакала. Просто... ушла в себя. Опустела. Притихла на время. И забыла. Так, как забывают всё ненужное. Но с тех пор, как Макарена попала в тюрьму, её мысли вертелись только вокруг одной особы. Стоит ли упоминать, что они пытались друг друга убить — не один раз? Не стоит. Они не признавались — ни себе, ни друг другу — в том, что их связывало. Но это было. Это знали все, кто хоть раз видел их вместе. Их связь была безумной, разрушительной, но настоящей. Ни одна из них не верила в любовь, но жила в ней. Парадокс. Страсть, завёрнутая в ненависть. Поцелуи — как вызов. Прикосновения — как драка. Слова — как пули. Шесть месяцев в фургоне, как в браке. Только этот брак был фиктивным. На поверхности. А в глубине души... они обе мечтали, чтобы он стал настоящим. Но у них был один негласный закон: кто первый признается — тот проиграл. Откуда он взялся — никто не знал. Но обе соблюдали его с маниакальной точностью. И от этого горели изнутри. Они не были преступниками. Пока. Но собирались ими стать. Просто потому, что Зулема искала повод быть ближе. Хотела снова погрузиться в то, что её разрушало — но делало живой. Она была готова на всё. Даже снова продать душу. Ради неё. Хотя знала — Мака не хотела такой жизни. Она говорила о доме, о собаке, о кошке на подоконнике. О детях. О тишине. О мирной, нормальной жизни. Все эти мечты, казавшиеся Зуле отвратительными, скучными, жалкими, почему-то начали греть. Она злилась на себя за это. За то, что готова была вырвать себя из привычного мира и жить спокойно — лишь бы рядом была эта светловолосая, дерзкая, невыносимая, любимая ей до боли девчонка. А теперь она — лежит в коме. Где-то за стенами этой проклятой больницы, зависнув между «здесь» и «не быть». Зулема вскинула голову к небу, где дождь будто тонкой иглой прошивал лоб, и прошептала почти беззвучно, словно обещание, как заклятие: — Вернись, слышишь?

***

К счастью, кома не затянулась надолго — чуть больше месяца. «Всего», — как беспечно бросили врачи, будто это не вечность, не пытка, не зияющая дыра в груди, где прежде билось сердце. Для Зулемы эти недели стали адом. Без её блондинистой дурочки дни растягивались, как кара в одиночке. Мир потерял цвет, даже воздух казался гуще, будто напоминал: её нет. Они ещё так и не начали ту самую преступную жизнь, что планировали на двоих. И, быть может, к лучшему. Сейчас они были свободны. Условно. Во всяком случае, полиция в этот раз не мешала стоять на парковке у больницы и ждать ту, чьё возвращение она мысленно молила каждый день. Зулема стояла у машины, опершись о капот, спиной к входу. Курила. Не из-за нервов — скорее, по инерции. Сигарета тлела в пальцах, пепел медленно осыпался, ветер сдувал его на асфальт. Глаза щурились от солнца — апрель уже гнал прочь зимнюю серость. Рядом с ней, на сиденье в машине, дремал старый плейлист на радио. Ни одна песня не попадала в настроение. И тут — голос за спиной. Такой знакомый. Такой хрипло-живой. — Ничего не напоминает, Зуле? Зулема обернулась резко, выронила сигарету, даже не потрудившись затушить — только выдохнула дым сквозь сжатые губы. На фоне яркого солнца стояла она — та самая «блондиночка». Бледнее обычного, с мягкой усталостью в чертах лица, но всё такая же: вызывающая, дерзкая, живая. Карие глаза прожигали до костей. — И что же мне должно это напомнить? — с усмешкой ответила Зулема, разворачиваясь полностью и опираясь ладонями о капот машины. Их взгляды встретились и сцепились — как клинки. — Когда я забрала тебя из тюрьмы, — голос Макарены на секунду дрогнул, опускаясь в прошлое, — только теперь мы ролями поменялись. И место другое. — Ну ты и вспомнила... — Зулема чуть склонила голову, усмехнулась, хмыкнула. — Хотя, не так уж и давно это было. — Когда мы вместе, время летит быстрее. — Блондинка подняла лицо к небу, разглядывая свет, пробивающийся сквозь пальцы. Дышать стало легче. Воздух больше не давил. Апрель чувствовался в каждом вдохе. — Конец февраля... а кажется, будто пролетела жизнь. — Что ты несёшь, Мака? Даже после комы дурой осталась. — Королева скорпионов не удержалась и рассмеялась, смягчая тон. Но где-то внутри, очень глубоко, она соглашалась: рядом с ней время действительно убегает. Словно знает, что оно на взвеси, что каждый момент — на вес золота. — Садись. Поехали. — коротко бросила она, уже открывая водительскую дверь и ловко запрыгивая за руль, будто боялась, что если останется ещё хоть на минуту — начнёт говорить вслух то, о чём обычно молчит. Макарена, как по команде, подскочила. Она знала её. Знала, что если бы замешкалась хоть чуть-чуть, Зулема уехала бы. Просто чтобы не позволить себе быть слабой. — Куда мы? Обратно в фургон? Или ты, пока я была в коме, дом купила, а? — поддразнила Мака, пристёгиваясь и толкнув её в бок. Легко, игриво. Так, как раньше. — К цыганочке. — коротко бросила Зулема, включая зажигание. Машина дернулась, как будто тоже хотела поскорее выбраться с этого места. — Она соскучилась. Они выехали с парковки. Мимо стен, где так долго висел страх. Мимо воспоминаний, боли, ожиданий. За окном весна наконец взяла власть над городом. В салоне повисла тишина. Но не гнетущая — наоборот. Уютная, как старая песня, которую не нужно включать, чтобы помнить слова. Радио играло что-то спокойное, незнакомое. Мягкий гитарный перебор заполнял пространство. Макарена смотрела в окно, иногда бросая взгляды на Зулему. Та держала руль одной рукой, другой слегка постукивая пальцами по обивке двери. Обе молчали. Обе чувствовали: они снова вместе. И этого — пока — было достаточно.