Там, где кончается злость.

Макарена уснула незаметно для себя, укачанная плавным рокотом мотора и уверенной, спокойной ездой Зулемы. Сон был коротким, но странным — не пугающим, не бессмысленным, не томительно пошлым, как бывало у неё обычно. Нет, он был... тёплым. Абсурдно уютным. Сном, в который не веришь даже во сне. Она видела себя в какой-то гостиной, сидящей на диване перед стареньким телевизором. По экрану шла криминальная мелодрама — забавно, как будто подсознание даже в покое не забывало, кем они были. Макарена усмехнулась сну внутри сна — эффект зеркала. И вдруг в комнату врывается светловолосый мальчик — лет четырёх, не больше. Он смеётся, что-то кричит, прячется за диван. Он играет. Он живой. И он, странным образом, родной. — Ааа! — в визге заложен восторг. — Что случилось, Андреас? — лениво спросила блондинка, оборачиваясь через спинку дивана. — Если собрался прятаться, то лучше за дверью. Так быстрее сбежишь, — усмехнулась она. Через секунду в комнату заходит… Зулема. И Макарена чуть не проснулась от шока. Потому что «тёплый сон» и «Зулема» в одном предложении — это уже какой-то нонсенс. Но всё было иначе. Брюнетка выглядела расслабленной. Почти домашней. Она огляделась театрально: — И где же Андреас? — тоном, в котором пряталась шутка. Подошла к Макарене, поцеловала её в лоб — быстро, но с нежностью. Затем обошла диван и «словила» малыша. — А вот ты где! — улыбнулась, поднимая его на руки. — Мама, спаси! — взвизгнул мальчик, смеясь, и тут же оказался в объятиях Макарены, которая героически «освободила» его, одновременно «завалив» Зулему. Та с шумом рухнула на диван, эффектно вывалив язык — изобразив смерть. — Спасла, — с улыбкой сказала Мака. — И как долг за спасение вернёшь? — добавила уже с оттенком старой тюремной иронии, глядя на сына. — Потом придумаю! — И, выскользнув из рук, мальчик убежал во двор. Макарена повернулась — и увидела Зулему, уже «воскресшую», сидящую верхом на спинке дивана, как будто ничего и не было. — Знаешь... — начала та, положив ладонь на её талию, — у нас уже неделю не было секса. И я подумала… — уголки её губ изогнулись в дьявольской ухмылке, она медленно потянулась ближе. В ответ — лёгкий щелчок по лбу. Нежный, но с характером. — Эй! — с наигранной обидой воскликнула Зулема. — Кое-кто провинился, — надула губы Мака и театрально отвернулась. — Подумай ещё раз. — Я же извинилась, — с томной мольбой протянула Зулема, не сдаваясь и подбираясь ближе. В этот раз — успешно. Их тела сомкнулись в молчаливом объятии. — Это не отменяет то, что ты сделала! — Макарена резко посмотрела в её зелёные глаза, сурово, по-настоящему. — Как тебе вообще в голову пришло дарить ребёнку настоящий пистолет?! Внутри сна — комедия, почти фарс. Снаружи — что-то глубже. Просматривая это как кино, Мака во сне улыбалась. Потому что это и была их жизнь: слегка безумная, не всегда правильная, но настоящая. И да — только Зулема могла всерьёз подарить ребёнку пистолет. Потому что для неё это, наверное, было логичным жестом любви. Или силы. Или защиты. Она вряд ли сама знала. Макарена повернулась во сне, прикрыла глаза. Но сцена всё ещё шла. Их странная жизнь в странном доме, где всё казалось невозможным, но почему-то работало. Хотелось остаться в этом сне чуть дольше. Хотелось поверить, что однажды он станет реальностью. Сон прервался резко — словно кинолента лопнула на последнем кадре. Макарена вздрогнула от того, как кто-то тряс её за ногу. — Мака... Мака! Проснись, мать твою, — голос Зулемы, уже раздражённый, вонзился в полусонное сознание. Брюнетка убрала руку с колена блондинки и вернула её на рычаг переключения. Её голос звучал грубовато, но сквозь это слышалась привычная забота, странная и тёплая по-своему. — Мы почти приехали. Просыпайся, рубия. Макарена, слипшимися от сна ресницами, начала моргать, пытаясь сфокусировать взгляд. В голове ещё крутились образы сна — тёплого, невозможного, почти семейного. Но перед глазами уже была другая картина: знакомое место, тихая улица, дом с просторным двором. С тех пор, как она вышла из тюрьмы, была здесь всего пару раз. Зулема — гораздо чаще. В этом доме их принимали как родных. Почти как сестер, даже если они были скорее как огонь и бензин. Машина остановилась у ворот. Дом казался небольшим, но уютным. Особенно притягивал взгляд двор — просторный, зелёный, живой. Калитка была приоткрыта, словно их действительно ждали. Зулема, не заморачиваясь с формальностями, толкнула створку и пошла вперёд. И тут же из дома, как выстрел, вылетела Сарай. — Зуле! Мака! — её голос, как взрыв, наполнил двор. Варгас подлетела к ним — сначала к «чёрной», потом к «белой» — и обняла крепко, по-настоящему, с хрустом позвонков и запахом сигарет и духов. — Как вы вообще? — тараторила она, не отпуская, — вы чего так давно не приезжали? Не звонили, не писали! Я уже, блять, и забыла, как это — общение с вами двумя! Её радость была настоящей, без фальши. Сарай вообще не умела притворяться — она сразу жила всеми эмоциями. Переводя взгляд с одной на другую, она захлёбывалась словами, и девушки не успели даже вставить ни одной. Так и пошёл вечер. Не разговор — а сплошная круговерть тем, смеха, перебиваний. Варгас не умела держать одну линию беседы дольше пяти минут. А может, просто не хотела. У неё всё было сразу — и про Агату, с которой она теперь официально жена, и про Эстрелью, которая вдруг выросла до почти взрослой девушки, и про то, как «какой-то козёл пытался впарить ей дешевый алкоголь за цену шампанского». Дом жил. Горел огнями, гудел голосами, пах жареным и домашним. Когда уже подкатило к полуночи, появилась Агата — строгая, спокойная, с выражением на лице «Сараи, ну хватит уже». Она, почти как воспитательница в детсаду, мягко оттянула свою жену за плечо и увела в спальню, по пути бросив: — Гостевая — ваша. Не вздумайте ехать куда-то в этом состоянии. Утро вечера мудренее, девочки. И не забывайте — вы не просто так теперь на свободе. Это был не упрёк. Это было напоминание: свобода — хрупкая. И сегодня она спит под одной крышей с ними.

***

Они снова спали вместе. Как раньше — в тесном фургоне, где пространство диктовало близость. Но что-то было не так. Зулема, привычная к тесным условиям, к сожительству без чувств, вдруг ощущала, что пространство между ними стало не физическим — а нервным, хрупким. Она легла ближе к самому краю кровати, словно пытаясь стать воздухом, раствориться. Малейшее движение — и упадёт. В этом было её спасение. Или наказание. Они переоделись в одежду, которую одолжила Сарай — удобные, домашние вещи. Обе под своими одеялами. Два кокона на одной кровати, но с разными вселенными внутри. Зулема смотрела в потолок. Она считала трещины на штукатурке, шум улицы за окном, и удары собственного сердца. Она пыталась думать о чём угодно, кроме лежащей рядом блондинки, которая пахла шампунем и вином, и которая всегда во сне двигалась… слишком близко. Но это не был сон. Сначала — лёгкий шорох. Потом — движение. Мака подползла ближе, будто по инерции. Неуверенно, но решительно. И вместо того, чтобы остаться в своём тёплом коконе, она забралась под одеяло Зулемы. Как-то легко. Как будто это было нормально. Как будто между ними не было ни отказов, ни упрёков, ни лет взаимного отрицания. Рука легла на талию, мягко, почти небрежно. Затем — ближе. Мака прижалась. Их дыхание стало одним. Грудь к спине. Сердце к сердцу. Близость — не физическая. Смысловая. Зулема оцепенела. Тело отреагировало первым — мышцы напряглись, позвоночник выпрямился, жар где-то ниже живота начал нарастать. Она злилась на себя. На неё. На всех. Она так много раз говорила: «Меня не интересуют девушки, Мака. Я не лесбиянка.» И каждый раз верила, что убеждает в этом не только её, но и себя. Но именно эта девчонка, младше на двенадцать лет, разбивала её броню не словами, а присутствием. Зулема чувствовала, как Мака расслабляется рядом. Как уходит в сон, оставляя руку на её теле. Словно не боялась быть близко. Словно доверяла. И это было страшнее любого пистолета. — Зулема, — голос Макарены был почти шёпотом, пропитанным странной смесью желания и сомнения. — Мы можем... ну... — Слова будто застряли на кончике языка, но рука уже скользнула по талии Зулемы, остановившись на её бедре. Зулема вздохнула, собираясь ответить привычной отговоркой, но вздрогнула, когда пальцы блондинки резко сжали её бедро. Момент, который мог бы вызвать раздражение, вместо этого вызвал дрожь, как удар тока под кожей. — Мака, — прошептала она, и в её голосе сквозила напряжённость, которую она слишком долго подавляла. — Не тяни. Макарена усмехнулась, прижавшись ближе, так что дыхание её коснулось уха Зулемы. — Ты же не лесбиянка, — сказала она чуть насмешливо, но с заметной ноткой надежды. — Может, я просто не хочу быть ею с кем-то другим, — пробормотала Зулема, и впервые в её голосе проскользнуло нечто уязвимое. Они были так близко, что могли слышать ритм сердцебиения друг друга. Воздух между ними был натянут, как струна, — одно неверное движение, и всё оборвётся... или зазвучит совсем иначе. Макарена провела рукой вверх, задевая край футболки, взгляд её не отрывался от лица Зулемы. Ни одна из них не смеялась теперь — только молчаливая проверка границ, готовность перейти черту и притвориться, что это всего лишь ещё один безумный момент между ними. — Ты уверена? — шепнула блондинка, замирая, словно давая последний шанс перед тем, как сорваться в неизвестность. Зулема медленно выдохнула и, не отводя взгляда, ответила: — Или делай, или уходи. Полумер не будет. В темноте комнаты напряжение стало почти физическим. Оно заполняло каждый угол, стягивало грудь, разгоняло кровь. И обе они знали — после этого уже не будет как раньше. Даже если утром они снова станут теми же упрямыми, жесткими женщинами с тёмным прошлым, — этой ночью между ними родилось нечто новое. Не имя, не определение, а просто: пламя. Рука Макарены мягко скользнула вверх, нащупывая тепло и уязвимость под кончиками пальцев. Её прикосновения были настойчивыми, но бережными, словно она изучала давно знакомую, но неожиданно по-новому раскрывающуюся территорию. Зулема не сказала ни слова — лишь дрогнула, не зная, как справиться с внезапным шквалом эмоций. Одеяло соскользнуло на пол, будто само уступило место происходящему. Мака устроилась поверх неё, вглядываясь в затуманенный от переживаний взгляд. Движения её стали решительнее — с лёгкостью и без тени стеснения она избавила Зулему от футболки, будто подтверждая: больше не будет недомолвок. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, которым блондинка отмечала путь от шеи к ключицам, оставлял за собой след — не только на коже, но и в сердце. Она действовала с неумолимой уверенностью, как будто знала, чего та боялась больше всего — не прикосновений, а того, что они могут значить. Зулема, всегда контролирующая всё и вся, впервые позволила себе быть уязвимой. И в этом новом, почти пугающем чувстве, было что-то по-настоящему притягательное. — Спустись уже ниже, сука. — сквозь прерывистое дыхание выдавила Зулема, голос её всё ещё звучал властно, но в нём сквозила сдерживаемая дрожь. Макарена не заставила себя ждать. Эта короткая фраза была для неё как сигнал к действию — не требовалось больше ни слов, ни сомнений. Всё, что происходило дальше, было словно слаженный танец — импульсивный, страстный, но при этом удивительно точный в каждом движении. С каждым новым жестом, с каждым прикосновением напряжение между ними только нарастало. Они будто растворялись друг в друге, сбрасывая маски и границы, оставаясь наедине с тем, что давно прятали — в себе и друг от друга.