Там, где кончается злость.

Утро наступило тихо, как будто само стеснялось потревожить покой дома, впитавшего в себя чужие сны и ускользающие воспоминания. Первой проснулась Зулема. Её тело уже не пылало, как ночью, не разрывалось огнём желания, но что-то другое — холодное, неприятное — медленно поднималось изнутри. Сознание, ещё затуманенное сном, начало складывать картину прошедшей ночи, и с каждой вспышкой памяти на её лице проступало всё больше недовольства, обращённого не наружу, а внутрь — на саму себя. Как же она могла позволить этому случиться? С этой сумасшедшей, нелепой, чертовски обаятельной идиоткой — Макареной Феррейро. Её взгляд медленно скользнул в сторону, где на подушке, почти в комическом умиротворении, располагалась виновница внутренних мук. Мака спала, раскинувшись, лицом к ней, с едва заметной улыбкой и приоткрытым ртом, из которого, казалось, вот-вот должна была стечь капля слюны. Видеть её такой безмятежной было одновременно раздражающим и почему-то трогательным. Зулема молча выскользнула из кровати, стараясь не потревожить спящую, и направилась к своим вещам. Чёрная футболка с потёртым принтом черепа, мешковатые тёмные штаны с множеством карманов и привычный серебряный ремень — всё это снова собралось на ней, как доспехи, возвращая её в привычную роль. Куртка-бомпер осталась висеть на вешалке в прихожей. Дом Варгас был окутан утренней дремотой. На часах было без двадцати восемь, и, после насыщенной ночи, все ещё спали. Только Зулема — как всегда — одна встречала утро. Она направилась на кухню, где всё ещё витал запах вчерашних разговоров и смеха, растворяясь теперь в аромате свежего кофе, который она себе готовила — чёрный, горький, без сахара. Каждое движение было точным, сдержанным. На поверхности — спокойствие, внутри — рой мыслей. Что это было? Ошибка? Или то, что давно зрело в её взглядах, в касаниях, в завуалированных фразах, но так и не осмелилось прорваться раньше? Она сделала глоток кофе и, опершись руками о край стола, закрыла глаза. Было рано — и в сутках, и в осознании последствий. Дом начинал оживать с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь тонкие шторы. Тишина медленно рассеивалась под шагами Агаты — она, как и всегда, просыпалась первой, собранная и спокойная. Не тратя времени зря, она направилась в комнату дочери, чтобы разбудить Эстрелью. Подросток, сонная, но послушная, нехотя поднялась с кровати и, спустя полчаса, уже закрывала за собой дверь, направляясь в школу, оставив за собой лёгкий аромат геля для душа и звяканье ключей. Следом проснулась Сараи. Протирая глаза и зевая во весь рот, она спустилась на кухню, где уже сидела Зулема с чашкой остывающего кофе. Как в старые добрые времена, разговор начался с обыденного — какие-то футбольные чемпионаты, кто что сказал в новостях, кто победил, кто провалился. Слово за слово, и вдруг обе замолчали на секунду, почти одновременно уловив дежавю. Так же, в камере, на неудобных нарах, они часами могли спорить, перебрасываться фразами, только бы заглушить клацанье замков и тяжёлое дыхание ночи. В эту минуту им обеим стало немного тепло от воспоминаний — пусть и странных, но по-своему родных.

***

Макарена, как всегда, тянула с пробуждением до последнего. У неё и вправду не было причин вставать раньше полудня — ни обязательств, ни желания. Когда она наконец открыла глаза, мир отозвался тупой, тяжёлой болью в висках. Казалось, что по голове ударили сковородкой. Типичное похмелье. Ей нравилось пить — за легкость, за возможность забыться и смеяться без повода. Но утро после — всегда было адом. Поднявшись с кровати, она почти вслепую пошла в ванную. Холодная вода и запах мыла помогли ей хоть немного прийти в себя. Зеркало отражало слегка опухшее, всё ещё сонное лицо с растрёпанными светлыми волосами. Она только хмыкнула — выглядела хуже, чем чувствовала себя. Вернувшись в комнату, она надела рваные джинсы и светлую, уже не новую толстовку. Простая, удобная — как броня от всего, что может произойти этим днём. Шлёпая босыми ногами по полу, она направилась на кухню, где уже заваривался новый чайник кофе, и две женщины смеялись над чем-то пустяковым, но, казалось, невероятно важным в этот момент. Макарена шла по коридору медленно, босые ступни мягко ступали по прохладному полу. Осталось всего несколько шагов до кухни — нужно было лишь свернуть направо, и вот он, уют: запах свежего кофе, голоса, смех, Сарай и... Зулема. Именно в этот момент её словно окатило ледяной волной — воспоминания вспыхнули ярко, как вспышка камеры в темноте. Ночь. Жар. Поцелуи. Тело, поддающееся каждому прикосновению. Руки, скользящие по коже. Губы. Шёпоты. Дыхание в унисон. И главное — Зулема позволила. Зулема ответила. Не оттолкнула. Не укусила. Не бросила фразу вроде "убирайся", как это бывало раньше. Нет, она была с ней. До самого конца. Щёки Макарены вспыхнули нежно-розовым румянцем, сначала от смущения, а потом — от внезапного ужаса. "Я переспала с Зулемой. С ней." Это был не просто шок. Это была катастрофа. Скандал. А если кто-нибудь узнает?.. Сарай? Агата? Другие общие знакомые? И что скажет сама Зулема? Посмотрит ли с холодным презрением? Или сделает вид, будто ничего не было? Желание войти на кухню испарилось, как пар над чашкой. Руки задрожали. Макарена прижалась плечом к стене и вдохнула глубоко, словно могла выдохнуть панику. Не хотелось идти к этим беззаботным разговорам, где всё так просто, будто в их жизнях никогда не было крови, предательств и боли. Она чувствовала себя словно в ловушке. Да, она больше не боялась Зулему. Те времена, когда один только взгляд Заир заставлял её дрожать и путаться в словах, прошли. Тогда Макарена была щенком — запуганным, глупым, наивным. Но с годами, с болью, с потерями, она изменилась. Переросла страх. Стала сильнее. Училась давать отпор. Она выдержала предательство, насилие, смерть и одиночество. Они обе. Но сейчас… Сейчас было странно. Страшно. Больно от того, что именно она оказалась той, кто перешёл черту. Не по зову ненависти — по зову страсти. Макарена осталась стоять в коридоре, наедине с утренним светом, страхами и разбуженными чувствами. Всё, что ей хотелось — это знать: кем она теперь станет в глазах Зулемы? И сможет ли сама себя понять? Макарена тяжело сглотнула, собирая в кулак остатки смелости, и наконец сделала шаг в кухню. Запах свежемолотого кофе ударил в нос, солнечный свет лился из окна, отражаясь в чистых стенках чашек и блестящей раковине. В этом утре было что-то почти до омерзения нормальное. Словно ничто не произошло. Словно ночь не сдвинула землю с оси. Зулема сидела за столом, полуобернувшись на стуле, нога закинута на колено, в руках чашка — чёрная, как сама она. Усмехнулась. — Ну что, спящая красавица, решила-таки воскреснуть? — с легкой насмешкой кивнула ей и отпила кофе. — Надо тебе будильник вживить хирургически. В печень. Макарена замерла. Её лицо вспыхнуло на мгновение, но она быстро спрятала эмоции под криво натянутой улыбкой. Ни тени напряжения в голосе Зулемы. Ни намёка. Ни взгляда, за который хотелось бы провалиться сквозь пол. Только старая, привычная ирония, колкая, как лёд в бокале виски. Это одновременно бесило и... спасало. Успокаивало. Она не знала, как бы отреагировала, если бы та встретила её тяжелым, молчаливым взглядом, если бы бросила что-то с отвращением или, наоборот, слишком многозначительно посмотрела. Она не знала, что было бы хуже — откровенность или молчание. Но то, что сейчас происходило, — будто бы ничего не происходило — выбивало почву из-под ног. Макарена прошла мимо, почти не дыша, и, не глядя на Зулему, налила себе кофе. Руки дрожали едва заметно, но Зулема, кажется, не обратила внимания. Или сделала вид, что не заметила. А может... ей и правда было всё равно? Мысль кольнула неприятно. Молча, с чашкой в руках, она присела за стол, глядя в чёрную жидкость. На языке так и вертелось: "Зулема, давай поговорим о том, что было вчера ночью." Но язык будто прилип к небу. Зулема откинулась на спинку стула, лениво потянулась и добавила, уже мягче: — Сегодня, если хочешь, поедем в центр. Проветришь голову. А то у тебя с утра лицо, как у человека, который вспомнил, что задолжал кому-то душу. Макарена кивнула, не зная — то ли Зулема правда не придаёт значения ночи, то ли мастерски прячет чувства. Впрочем, это была она. Королева масок. Босоногая богиня ледяных стен. И пока разговор не начался, рубия решила — пусть лучше всё будет как есть. Разговор на кухне развивался вяло — про кофе, про сон, про мелочи утра. Всё держалось на хрупком балансе молчаливого соглашения: никто не говорит о том, о чём хочется кричать или бежать прочь. Но Сарай, с чашкой чая в руках и всё ещё сонными глазами, ввалилась на кухню, не подозревая, что её невинный вопрос вот-вот протаранит минное поле. — Ну что, как спалось? — зевнув, кинула она в сторону Макарены, сев рядом. Секунда. Полсекунды. Тишина в комнате будто на мгновение сгустилась, как пар перед бурей. Зулема машинально сделала глоток кофе — слишком большой, слишком резкий — и чуть не подавилась. Горячая жидкость обожгла язык, и она едва заметно морщится, отпивая осторожнее. Только самый внимательный взгляд мог бы заметить, как она отвела глаза в сторону, стараясь сохранить равнодушное выражение лица. Макарена будто застыла на месте, чашка остановилась на полпути ко рту. Губы приоткрылись, взгляд метнулся в сторону Зулемы, но та не ответила ни словом, ни взглядом — только молча размешивала кофе ложечкой. — Эм... нормально, — быстро выдохнула блондинка, криво усмехнувшись. Сарай кивнула, не заметив неловкости, а блондинка попыталась спрятать свою дрожь где-то в глубине груди. "Нормально". Конечно. Если не считать вспышек жара, которые всё ещё отдавались в теле, и воспоминаний о губах, касавшихся её, как будто знали её всю жизнь. Если не считать дрожи, что пронеслась по низу живота прямо сейчас, от одного воспоминания. Заир медленно сделала ещё глоток, уже осторожно. В её взгляде не было ни упрёка, ни признания. Но рука, что держала чашку, была напряжена так, будто она сдерживалась, чтобы не раздавить фарфор. Разговор ушёл в сторону — про планы на день, про погоду, про то, кто вымоет посуду. Но над столом повисло нечто невидимое, тёплое, пахнущее прошлой ночью и чем-то неизбежным. И обе они это чувствовали. Макарена села за стол напротив Зулемы, напротив её ровного, как будто каменного лица. Рядом всё ещё была Сарай, болтая о чём-то несерьёзном, пока не прозвучал голос Агаты из окна: — Сарай, иди сюда, мне нужна помощь с помидорами! — Сейчас! — Сарай встала, прихватив кружку, и, не подозревая, какой вулкан она оставляет за спиной, вышла на улицу. На кухне воцарилась тишина. Только тиканье настенных часов да гул холодильника. Но казалось, воздух сгущался, как перед грозой. Зулема наконец заговорила, облокотившись на стол и лениво помешивая уже остывший кофе: — То, что было вчера, — её голос прозвучал ровно, почти безжизненно, — всего лишь результат алкоголя и долгого воздержания. Не больше. Она взглянула прямо в глаза Макарене, и, как будто добавляя соль на рану, прошептала с тонкой усмешкой, в которой сквозила ложь: — Лесбийский секс переоценивают. На мгновение всё застыло. Потом Макарена как будто взорвалась — не криком, а тем самым сдержанным, пронзительным шёпотом, в котором слышалась ярость. — Просто результат алкоголя?! Ты серьёзно? Ты называешь это... — она осеклась, задыхаясь от собственной злости, — ты называешь это результатом?! Глаза её метались, голос дрожал, а щеки наливались цветом. — Ты лжёшь. Себе. Мне. Всем. — выдохнула она, почти не дыша. Зулема не отвела взгляда. Её лицо по-прежнему оставалось каменным, только в уголках губ дрогнуло что-то... может, печаль. Может, страх. Может — слабость. Поняв, что зашла слишком далеко, Макарена резко замолчала. Откинулась на спинку стула и отвернулась, прикусив губу. Её дыхание было тяжёлым, губы дрожали, руки сжались в кулаки на коленях под столом. — Забудь. — пробормотала она спустя несколько секунд. — Просто... забудь. Но Зулема не ответила. Она просто смотрела на неё. Долго. Молча. И с каждым ударом сердца молчание звучало громче любых слов.