Там, где кончается злость.

До самого утра трейлер оставался погружён в тишину. Сквозь щели окон пробивался слабый лунный свет, и тени плясали по стенам, как призраки несказанных слов. Зулема так и не вернулась. Весь вечер и ночь она просидела на крыше — закутавшись в старую армию куртку, выкурив одну за другой несколько сигарет, глядя в сторону мрачного, почти болотистого озера, что тянулось где-то впереди. Там, в этой молчаливой ночной пустоте, ей удавалось быть одной. И казалось, только там она могла хоть как-то разложить по полочкам бурю, что бушевала внутри. Макарена, в свою очередь, не покидала трейлер. Ни разу не выглянула наружу, не подошла к окну, не позвала. Будто бы каждая минута в этом тесном пространстве напоминала ей, что всё, что произошло между ними, нельзя стереть. И всё, что не сказано — тяжелее того, что уже было. Она пролежала почти всю ночь, листая одну и ту же страницу, книга осталась нечитанной. Мысли мешали, сердце било слишком громко. К утру обе не сомкнули глаз. Но каждая сделала вид, будто всё в порядке.

***

На улице было прохладно и влажно — апрельская ночь держала в себе остатки зимнего упрямства. Четыре утра. Ни намёка на рассвет, лишь глухая темень и редкое уханье совы где-то в горах. Листья чуть шелестели на слабом ветру, а под ногами хрустела трава, подмёрзшая за ночь. Зулема, не выдержав больше одиночества на крыше трейлера, устало поднялась, затушила сигарету об край шезлонга и сбросила её в старую жестяную банку. Без слов, без взглядов на трейлер. Просто спустилась и направилась по знакомой, неровной тропке в сторону ближайшего посёлка — минут двадцать быстрым шагом. Она шла в той же куртке, в чёрных джинсах, ботинки цепляли мелкие камни, от которых только больнее становились натертые ноги. Но ей было всё равно. Посёлок был всё ещё сонным. Свет в окнах домов почти не горел, за исключением одного — старого бара с облупившейся вывеской и лёгким неоном у двери. Он был открыт всегда, независимо от времени суток или желания посетителей. Зулема вошла, не оглядываясь. Бар был полупустой: пара дальнобойщиков, храпящий в углу старик и женщина с сигаретой, которая даже не подняла глаз, чтобы посмотреть на вошедшую. За стойкой дремал бармен, но, увидев Зулему, будто проснулся откуда-то из прошлой жизни. Он знал её. Здесь её знали. — Как всегда? — хрипло спросил он. — Сделай покрепче, — коротко бросила она, садясь на высокий стул, не снимая куртки. И снова тишина. Только звук льющегося алкоголя и тусклый свет лампы над стойкой. Зулема сидела на жёстком барном стуле, локтями упершись в тёплую липкую стойку, сжимая стакан, как будто это был руль, способный повернуть её жизнь обратно. Алкоголь обжигал горло, но не сильнее, чем то, что творилось внутри неё. Ни одна сигарета, ни одна ночь на крыше трейлера, ни одна драка в прошлом — ничего из этого не могло сравниться с той беззвучной, упрямой бурей, что разрывала её изнутри. Она никогда, никогда не позволяла себе роскошь чувств. Особенно любви. Для Зулемы любовь была как нож в спину — слишком мягкая, слишком слабая, слишком смертельная. Она видела, как это делает людей уязвимыми, превращает их в пленников собственных ожиданий. А она всегда ценила контроль. Власть. Дистанцию. Особенно когда дело касалось Макарены. Макарена, та самая глупая, упрямая, шумная блондинка, которую она всерьёз хотела убить. Которая доводила её до белого каления одним лишь своим взглядом. Макарена, из-за которой Зулема провела лишние месяцы за решёткой. Та, что играла в свою игру, дёргала за нервы, а потом... прикрывала собой от пули. Спасала. Сколько раз они царапали друг друга до крови — и физически, и душевно. Сколько раз она видела в ней только врага. И вдруг... этот взгляд ночью. Это дыхание рядом. Эти дрожащие пальцы, не от страха, а от чего-то гораздо опаснее. Любовь? Нет. Она не могла её полюбить. Зулема снова сделала глоток. Стекло задрожало в её руках, как будто хотело выскользнуть. Она бы отдала всё, чтобы вернуться к той Зулеме, что жила ненавистью. Ей всё было ясно тогда. Чёрное — чёрное, враг — враг. А теперь? Всё размыто. Больно. Сложно. Макарена с её глупыми шутками и разъедающей теплотой залезла под кожу. И Зулема ненавидела её за это. И себя — ещё больше. Она закусила губу, чтобы не застонать от этой злости, от этой бессильной тоски, которая копилась в груди с той самой ночи. "Ты не должна была чувствовать ничего," — сказала она себе. — "Это была просто буря. Просто алкоголь. Просто одиночество. Просто — ошибка." Но даже в мыслях она не верила себе. Она провела пальцем по краю стакана, чувствуя, как стекло дрожит под кожей. Как дрожит она сама — не от холода, не от страха, а от чего-то, чему она до сих пор не давала имени. Зулема попыталась выровнять дыхание, но оно всё равно сбивалось — слишком шумным было внутри. Каждая мысль резала, как лезвие, но она не могла их заглушить. Макарена. Снова и снова — её лицо, её голос, тепло кожи, которое до сих пор, казалось, прилипло к ладоням. Она поставила стакан на стойку чуть громче, чем нужно. Бармен не вздрогнул. Он знал: эту женщину лучше не тревожить. "Слабость." Это слово вспыхнуло в голове, как проклятие. Её учили хоронить чувства под слоями ярости. Её учили: если хочешь выжить — не люби. Особенно таких, как Макарена. Таких, кто светится изнутри, кто ещё верит, что в мире можно что-то исправить. Кто протягивает руку, даже когда ты стоишь с ножом. Кто не боится твоих шрамов. Но этот чертов свет... он был заразен. И теперь Зулема вся — как на рентгене. Оголённая. Открытая. "Нельзя." Нельзя было касаться её так. Смотреть так. Дышать рядом с ней, будто вы слились в одном сердце. Всё должно было быть иначе. Проще. Без последствий. — Сука... — прошептала она, вытирая рот тыльной стороной ладони. Ей было всё равно, что кто-то мог услышать. Она схватилась за край стойки, будто пыталась не утонуть. Тонуть в чувствах — это не по ней. Это для других. Для тех, кто живёт с надеждой. А она... она давно похоронила всё человеческое. И всё же — с каждым часом, с каждым глотком — что-то внутри шептало: "Ты врёшь себе." Это не алкоголь говорил тогда в трейлере. Не одиночество. Не голод по прикосновению. Это была она сама — Зулема, та, которую никто не знал. Та, которую она заперла в себе, как зверя, чтобы не стать уязвимой. Но зверь прорвался. И теперь... теперь она сидит в полутёмном баре, пытаясь убедить себя, что всё это ничего не значит. Что можно вернуться обратно. Что можно опять стать той, кто никого не подпускает. Но с каждой минутой становится ясно: назад дороги нет. Потому что Макарена уже внутри. В голосе. В жестах. В боли. — Чёрт... — выдохнула она и закрыла глаза. Там, во тьме, снова всплыло её лицо. Слишком близко. Слишком нежно. "Ты не хочешь её терять," — сказала тишина. — "Ты боишься, что уже потеряла." И в этот момент Зулема поняла: хуже, чем любить, может быть только одно — осознать, что любовь уже случилась. И ты ничего не можешь с этим сделать.