Увядание

До того, как мы съехались, Валентин долго и красиво ухаживал за мной, вот только понятия о красоте у нас с ним были разные. Он водил меня то в оперу, то в театр, то на балет, и это казалось настолько удушающе-официальным, что каждое такое свидание приносило скорее тоску, нежели радость. Когда я спрашивала Валю, почему мы, как другие пары, не можем провести время непринуждённо где-нибудь в кафе или парке аттракционов, он говорил: «от любого занятия в жизни нужно получать не только удовольствие, но и пользу». Он надолго отучил меня носить джинсы и короткие юбки – только строгие платья-карандаши и твидовые пиджаки, которые он сам же мне и покупал. Всё для того, чтобы я ему соответствовала, чтобы не позорила его в глазах «порядочных людей». И, конечно же, ни о каком проявлении чувств на публику и речи не шло. Не могу сказать точно, был ли действительно какой-то сакральный смысл в наших встречах, или это уже я его придумала от скуки, но в какой-то момент мне начало казаться, что через очередную постановку Валентин хочет донести до меня какую-то очень важную мысль. Вроде очень простую, лежащую на поверхности, но которую нельзя облекать в слова, рискуя рассыпать её и навсегда потерять. Потому я опишу лишь одно, самое значимое из наших свиданий, оставляя его трактовку на совести читателя. В один октябрьский, особо не отличающийся от остальных день, Валентин обратился ко мне со словами: – Собирайся, Мариша, мы пойдём с тобой в музей. Предчувствуя очередной вечер, полный выделанной строгости и формальностей, я спросила: – В какой? В Эрмитаж? В Кунсткамеру? Но он только покачал головой: – Ты вряд ли его знаешь. И все, больше из него ни одной подробности нельзя было вытащить. – Приедем, – говорит, – и всё сама увидишь. Не спрашивая больше ничего, я стала приводить себя в порядок, пока он терпеливо ждал. Правда, когда я, стоя у рассечённого трещиной зеркала, подводила глаза контурным карандашом, он то и дело иронично хмыкал, тихо спрашивая: – И для кого ты так прихорашиваешься?.. Валентину не очень нравилось, что я крашусь. В его представлении женщина пользуется косметикой только для привлечения мужчин. Но на тот момент я уже привыкла к его старческому ворчанию, а потому бросила что-то невнятное вроде «Да ну тебя». Я видела, как он прихватил с собой блокнот, без которого он не выходил вообще никуда. Это был самый обычный разлинованный блокнот с черным блестящим корешком. Я грешным делом как-то пролистывала его в тайне, но ничего интересного толком не нашла. В основном, это были высказывания из книг, необычные символы и метафоры, а также наблюдения за людьми. Ему же нужно где-то брать материалы для своих пьес, и, видимо, он берёт их буквально отовсюду. В прихожей Валя пригладил взъерошенные волосы, накинул длинный плащ и уже направился к двери. Я последовала за ним, но он вдруг обернулся и мягко спросил: – А ты чего шарф не одела? Там же холодно. От такого замечания я несколько опешила и попыталась возразить: – Так ты ведь тоже без шарфа ходишь. На что он взял с тумбочки первый попавшийся длинный шарф белого цвета и накинул его на меня, сказав: – Я – это другое. А тебе болеть нельзя. Повязав контрастирующий с чёрным пальто шарф вокруг моей шеи, он взял меня за руку и повёл так аж до самой машины. Чудной. Ей богу, обращается, как с маленькой. Хотя, по сравнению с ним я и правда могла выглядеть маленькой, всё-таки Валентин годился мне в дедушки. Но было в его простом жесте что-то трогательное, что в момент размягчило мою душу. Приятно, когда о тебе заботятся, и эта забота проявляется даже в незначительных мелочах. Хоть тогда его слова«я – это другое»и привели меня в замешательство, я не придала им никакого значения. Чёрный москвич-408 тронулся. В красном бархатном салоне авто было довольно удобно и тепло. Всю дорогу я, подперев лицо рукой, пялилась в окно. Эта привычка появилась ещё в детстве и с возрастом никуда не ушла. Знаю, что многих укачивает от вида быстро сменяющихся картинок, но я никогда особого дискомфорта не испытывала. Перед моими глазами проносились дороги, кривые иссушенные осенью аллеи и архитектура города. Периодически в небе можно было увидеть галочки птиц, которые по каким-то причинам решили провести зиму здесь. Интересно, почему есть неперелётные птицы? Я повернулась к Валентину. Невозмутимый, сосредоточенный на дороге, он сидел в накинутом на плечи кожаном плаще и поворачивал руль влево-вправо. Русые с проседью волосы спадали на лоб. На него можно смотреть вечно в те минуты, когда он чем-то увлечён. Я спросила, не особо задумываясь: – Как думаешь, почему некоторые птицы не улетают на юг? – Видимо, им это не нужно. – Как не нужно? У них же есть столько возможностей. Они могли бы улететь в места гораздо лучшие, чем дождливый город. Москвич-408 остановился перед светофором, и Любимый, облокотившись одной рукой на руль, повернулся ко мне, хитро улыбаясь. – А ты была бы готова бросить всё и улететь в тёплые страны? Мне было хорошо известно, что он имел в виду под всё. И поэтому стало ещё более жутко от его испытывающего, лукавого взгляда. Я сказала: – Нет… Нет, что ты. – Ну вот. Сама же на свой вопрос и ответила. Мгновение – и наваждение исчезло. И снова возлюбленный сидит и как ни в чём не бывало насвистывает мелодию. Он всегда свистит, когда находится в хорошем расположении духа, либо когда о чём-то задумывается. Может быть, и у этих птиц есть что-то особо ценное, из-за чего они и не покидают насиженное место. Так ли это, в конце концов, плохо? Я уже устала наблюдать за меняющимися видами за окном, как вдруг поняла, что мы проезжаем по незнакомой для меня части города. Чёрный автомобиль припарковался недалеко от небольшого, но довольно красивого домика. Он выделялся на фоне других построек, и я даже не могу сказать, чем именно. Валя произнёс: – Мы на месте. Видишь вон тот дом? Это и есть музей. – Какой-то он маленький. Любительский, что ли? – Я бы так не сказал. Ну ладно, думаю, изнутри он тебе больше понравится. Изнутри и правда помещение казалось больше. Да нет, не казалось, оно и в самом деле было больше! Холл был украшен различными сюжетными рельефами, стены и пол были облицованы молочно-белой плиткой, а само помещение оказалось чрезвычайно светлым. Пока я рассматривала причудливые рельефы и пыталась понять, какую историю они рассказывают, мой Кавалер отдавал билеты контролеру. Странный это был человек, как, впрочем, и всё здание. Он не произнёс ни единого слова, практически всегда ходил с закрытыми глазами, а если и открывал, то очень ненадолго, и всё же я заметила, что белки его глаз были лазурно-голубыми. «Он слишком чувствителен к свету» – шепнул мне любимый. Ещё одна странность – белая витиеватая лестница, устланная красной ковровой дорожкой. Как такая большая лестница и несколько этажей могли уместиться в крошечный, неприглядный домик? Должно быть, над ним работали лучшие архитекторы, чтобы в музей уж точно не сунулся никто посторонний. «Кто, а, главное, на какие деньги спроектировал этот музей?» – промелькнуло у меня в голове. Я уже хотела подниматься, но Валентин мешкал: он остановился у автоматов с кофе. Сказал, что я могу не ждать его и идти вперёд. – Советую тебе остановиться на втором этаже. Там много всякого интересного. Довольная, я поднималась по лестнице, стараясь хотя бы немного сохранять серьёзный вид, чтобы ненароком не запрыгать от радости. Я чувствовала какую-то свою избранность из-за того, что возлюбленный привёл меня в этот необычный музей, скрытый от всех посторонних глаз. Точно такую же, как и на входе, дубовую дверь украшала табличка со странным названием «libidine». Это что, латынь? Я не понимаю по латыни. Надо будет спросить у Вали... Дверь с тяжёлым грохотом закрылась за мной, и я оказалась на втором этаже. Он был ещё просторнее, чем холл. Моё внимание привлекли экспонаты: на всех картинах и скульптурах были изображены любовные пары, мужчины и женщины. У самого входа стояла величественная, давящая своим могуществом статуя Давида. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть его. Бесспорный, общечеловеческий Идеал, слияние грубой силы и мягкости линий. Женщины его любят, а мужчины стремятся стать такими же. И всё же в этом образе много искусственного, я бы даже сказала – скучного. Ведь, в самом деле, неужели он кого-то привлекает? Может и есть какой-то небольшой процент, но я точно в него не вхожу. Да и вкусы у всех разные: кто-то любит потолще, кто-то – постройнее. Раса, цвет глаз и волос, ширина плеч, рост и ещё куча других параметров создают калейдоскоп невероятных, неповторимых мужчин. Но этот общепризнанный Идеал, красота его тела… Для чего-то же они существуют? Мой мысленный поток остановил звук захлопывающейся двери. Когда я оторвала взгляд от статуи, то обнаружила Валентина, разглядывающего Венеру Милосскую. Он стоял ко мне спиной и изучал красивую фигуру, вероятно, так же, как я – Давида. В ту минуту он показался мне невероятно красивым в своей задумчивости. Мы все становимся немного одухотворённее и краше, когда соприкасаемся с подлинным искусством. Интересно, о чём он думает? Он же сейчас находится в том же положении, что и я! Как ему, интересно, прекрасная Венера? Она – красива, она – грациозна, но это всё имеет для него значение? Как бы я хотела быть похожей на неё… Может, тогда не только бы я видела в своём Кавалере Идеал, но и он – во мне? Я подошла к нему. В тишине отчётливо слышались мои шаги, и любимый, услышав их, обернулся. – Ты выглядела очень озадаченной, – иронично заметил он. – О чём думала? Я взяла его под руку: – О том, как тебе вот эта статуя. – Венера-то? Прекрасная статуя! Вершина человеческого мастерства. Как, собственно, и всё античное искусство. – Как думаешь, если бы все женщины были такими же, как она? – Так они и так похожи на Венеру. Каждая женщина носит в себе это нежное начало, которое и делает её самой неотразимой и желанной. С этими словами благоверный поцеловал меня в макушку (в зале мы были одни). Я знала, что он говорил всё это даже не с эротической, а с эстетической точки зрения, поэтому после его ответа мне сделалось очень легко и спокойно на душе. Мы пошли смотреть картины. – Это, – рассказывал мне Валентин, – картина Фрэнка Бернарда Дикси «Безжалостная красавица». Она была написана по мотивам французской баллады. По сюжету рыцарь был очарован красотой феи и в итоге попал в её вечный плен так же, как и тысячи подобных ему. Я взглянула на полотно. Раннее утро, приближается рассвет. Наверняка воздух там свежий и отрезвляющий. Кругом холмистые склоны, цветущая зелень и деревья, шумящие на ветру, который доносится с озера. Рыжеволосая девушка в воздушном платье, сидя на вороном коне, склонилась над рыцарем, который смотрит на неё преданными глазами. В следующее мгновение она могла бы спокойно его поцеловать. Роковая красота, страсть и желание рыцаря пойти за феей хоть на край света. Он не знает, чем для него обернётся свидание с ней, а если бы и знал, то всё равно последовал бы за ней. – А там – «Пигмалион и Галатея». Но ты и без меня знаешь эту историю. Да, я хорошо знала эту легенду. Легенду об искусном скульпторе, который высек из камня свой Идеал. Влюбиться в статую – звучит как то, что не случилось бы в жизни здорового, счастливого человека. И от этого мне становится ещё более не по себе, ведь я понимаю Пигмалиона. Могу себе представить, какую фрустрацию он испытывал. И что-то мне подсказывает, что эти двое так и не обретут счастья. История заканчивается на счастливой ноте, но кто такая по своей сути Галатея? Какой у неё характер? Какой вообще может быть характер у скульптуры? (да и зачем он ей?). Пигмалиону кроме тела любимой придётся высечь ещё и её самосознание. Но стоит ли оно того?.. – Ой, а это что за картина? – А-а, это «Влюблённые» Магритта. К слову, мой любимый художник. Ему как будто удалось заглянуть в подсознание и выразить увиденное через набор на первый взгляд несочетаемых образов. Как думаешь, о чём эта картина? – Наверное о том, что любовь слепа. – Ну вот, ты видишь её так. А мне кажется, она о том, что любовь вечна. Она случается с каждым вне зависимости от физических и психологических данных человека. – Как интересно. – Взгляни, тут есть даже «Амур и Психея». Между прочим, Психея была обыкновенной земной девушкой. Но ты же знаешь почему её выбрал сам Бог любви? – Потому что она была невероятно красивой. – Не только поэтому. Если ты внимательно перечитаешь легенду, то заметишь, что она была чистой, незлобивой и сильной духом. – Пожалуй, без этих качеств она бы не воссоединилась с Амуром. Так, значит, так выглядит Идеал женщины? Он загадочно улыбнулся и сказал: – Ну да... «А можно ли меня назвать чистой и незлобливой» – я постеснялась спрашивать об этом у Валентина. Это было бы очень эгоцентрично, всё-таки, не меня мы пришли обсуждать. И только спустя время, вспоминая поход в самый необыкновенный в моей жизни музей, я поняла, что как раз через это искусство я должна была понять себя. Валентину оставалось только направить меня, дать контекст, чтобы я уже сама решала, как трактовать идею, заложенную художником. Таким образом мы посмотрели ещё пять или шесть картин, а когда собрались уходить, я спросила Возлюбленного: – Сколько здесь вообще этажей? – Девять. – Девять? Да он же огромный! Ещё больше, чем я могла себе вообразить. Пошли ещё чего-нибудь посмотрим. – Извини, давай в другой раз. Я устал, да и тебя привёл для того, чтобы показать только этот второй этаж. В другой ситуации я бы возмутилась, но тогда я и сама чувствовала, как нахождение в этом музее меня измотало. Тогда я просто поинтересовалась: – Почему именно второй этаж? – Он как нельзя лучше подходит для романтичного свидания, о котором ты меня уже так давно просишь. Мы спустились, распрощались с контролёром и вышли на улицу. Снаружи всё было как обычно, я ещё раз взглянула на здание, из которого мы вышли. Маленький неприметный дом, как тысячи таких же. Но сколько впечатлений, сколько вариаций человеческой мысли хранит он в себе!..