Увядание

Я люблю мужчин. Мужчин с кредитами, с зависимостями, мужчин с сединой и с кольцом на правой руке. Мужчин в костюмах, на собеседованиях, заказывающих ланч в обеденное время. Люблю мужчин с бородой, хотя наличие её не обязательно. Люблю мужчин опытных, рядом с которыми я чувствую себя маленькой девочкой. Я люблю старых мужчин. О, как же я хотела оказаться на месте маленькой Ло, пленившей Гумберта Гумберта... Я люблю проблемных и слабых мужчин. Когда мама впервые узнала об этом, она сказала, что меня надо лечить. Что ж, возможно, она и права. Вот только лично я не видела в этом никакой проблемы. Да, у меня всегда были необычные вкусы, но какая разница, если я люблю?.. Тем не менее мамина тревога не утихала: – Задумайся хорошенько. Задумайся над своим идеалом. Все твои избранники убоги до безобразия, но каким-то образом ты находишь в них живое воплощение Аполлона. Хотя на самом деле это заурядные, жалкие люди, с которыми тебя не ждёт ничего хорошего. Я реально боюсь за тебя... Ты же помнишь, что случилось с твоей тётей? Я помнила. Но не понимала почему мама ставит передо мной такую задачу. Её беспокойство небезосновательно, она потеряла родную сестру и боялась, что я повторю судьбу тёти Веры. Но разобраться в своём Идеале.. Неужели это правда так важно и от этого зависит моя жизнь? – Ох, ждут себя неприятности, дочь, как пить дать. Если не переосмыслишь кое-какие вещи, то будешь вечно искать что-то там, где его и в помине нет. И тогда я спросила: – Как же мне понять, чего я хочу и что ищу? На что она ответила, что разобраться с этими вопросами могу только я сама. Впоследствии я долго размышляла над мамиными словами. Крутила их по всякому, пыталась связать одно с другим, но натыкалась только на противоречия. В тот момент, когда я совсем отчаялась, я и встретила Валентина, моего дорогого Валечку. Помню, это случилось так буднично и неприметно, что у меня вообще не возникло сомнений в том, что он – мой человек. Мы сплелись с ним воедино так, как будто раздельно существовать для нас было большой ошибкой, и сразу же нашли друг в друге то, что так долго искали. Я была ему женой и дочерью, он же для меня был авторитетом. Он почти ничем не отличался от своих предшественников: те же серебряные волосы, та же кожа, утратившая прежний цвет и упругость, но оттого не менее привлекательная. Встреча с ним стала для меня одним из самых светлых событий в жизни. Уже с первых минут, как только наши взгляды пересеклись и я увидела его лучезарные глаза непонятного цвета, я поняла – он мне необходим. Я каким-то неведомым образом поняла, что давно знаю этого человека. Более того, он – ключ к разгадке моей судьбы. Если я пойму его, то смогу понять и себя. Как выяснилось впоследствии, мы в самом деле уже виделись, и за это время стали практически родными. Ведь он представлял из себя всё то, что мне так нравилось в мужчинах. Он казался воплощением моего внутреннего идеала: серьёзный, робкий, интеллигентный, будто хранящий в себе тайну человеческой мудрости. Валентин не был красивым в привычном понимании этого слова. Он не понравился ни одной из моих подруг. И всё-таки я влюбилась в него... Уже не мыслила себя без его образа, который так стройно рисовался в моём воображении. Его любимые фильмы, книги, музыка, стиль одежды, привычка писать пером и слушать виниловые пластинки – всё это сложилось в архетип, который я сама для себя назвала Благородным Кавалером – неким антиподом Прекрасной Дамы. И оттого было ещё больнее наблюдать, как этот образ рушился на глазах. Ох, Валентин, если бы я тогда узнала, чем обернётся наш противоестественный союз, изменила бы я хоть что-нибудь? Отнюдь, за минуты подлинного счастья я готова платить вдвое больше. Я была твоей Спасительницей, по крайней мере, мне нравилось так думать. Мне всегда хотелось утешить и скрасить твоё одиночество на склоне лет. И я делала всё для этого, совершенно искренне, не требуя ничего взамен. Во-первых, потому что я тебя безоговорочно любила, а во-вторых, потому что мне очень уж не хотелось разбираться в причинах такой любви. В Валентине всё выдавало тонкую, притягательную нежность. Он даже выглядел как хрупкая ваза, одно неловкое движение – и она разобьётся. Поэтому я его всячески берегла, закрывала глаза даже на то, на что по-хорошему надо было смотреть в оба. Я знала, например, что он пьёт, до поры до времени, пока мы встречались, не обращала внимания, а потом... потом я уже ничего не могла сделать. Он злился всякий раз, когда разговор заходил о его слабости, и всегда говорил: – Я – взрослый человек. Будь добра, следи за собой, а мои недостатки оставь в покое. Не могу сказать, что тревожные звоночки уж совсем не волновали меня. Просто они меркли по сравнению с тем, что я в Валентине нашла. Казалось, он знает абсолютно всё, будь то закон о гравитации, легенды древних цивилизаций или же философия. Он мог рассказать сложные темы так просто, как будто лично общался с историческими личностями, бывал на звёздах и даже смог чуть-чуть заглянуть за пределы человеческой жизни. И при этом всём Валентин никогда не хвастался своими знаниями. Он был невероятен. Он являлся представителем того времени, о котором я знала только понаслышке. О том, про которое и мама, и бабушка вспоминали со светлой грустью. Вообще грусть – основополагающая эмоция Валентина, даже в радостные моменты он как будто был грустным. Я бы даже сказала, грустновато-ироничным, причём преимущественно в свой адрес. Особенно эта черта проявлялась после пьяных ночей, когда он приходил ко мне и плакал, как дитя. Приползал на коленях, склонял тяжёлую голову и бесконечно долго клялся, что больше не будет пить. Не знаю, с чем это было связано, но алкоголь и правда делал его чистым как лист, выворачивая душу наизнанку. Его слова казались такими искренними, что я верила им безоговорочно. Валентин упрекал себя, вспоминал каждую свою провинность и выражал сожаление. Говорил, как он меня любит, как боится потерять и как он недостоин меня прекрасной. И так говорил, что я и сама начинала плакать, не то от умиления, не то от испуга. Я боялась, что его слова могут оказаться предсмертной исповедью. Но на следующее утро Валентин просыпался как ни в чём ни бывало, мучимый головной болью, и только просил принести воды. Так было каждый раз. Каждый раз, по новой: перегар, слёзы и признания в любви. А я снова таяла: «Да, дорогой, ты обязательно со всем справишься»... Не справился. Сколько бы я ни целовала дороги слёз, сколько бы ни умоляла или упрекала в бездействии, бросать он не собирался. Возможно, что и я этому противилась, так как не хотела потерять то нежное единение, мученический экстаз страдающего и сострадающей, который был у нас в моменты валентиновых излияний. И эта трагичность зависимого человека только играла на руку образу загадочного, никем не понятого интеллигента. Я считала своей миссией стать прибежищем для любимого, чтобы он приходил только ко мне и только мне одной говорил гроздья ласковых слов. Есть в этом какое-то садистическое удовольствие, но тогда я искренне верила в то, что делаю для любимого самое лучшее.