Грязные привычки

Ники.

Тонкие струйки воды бьют по коже с такой силой, будто хотят смыть с него всё — и усталость, и мысли, и назойливую тяжесть в груди. Пар заполняет ванную, окутывая всё плотной пеленой. Нагое тело напряжено, мышцы будто каменные, а руки сжимаются в кулаки, хотя он знает, что бить нечего и некого. Веки прикрываются. Перед ним снова возникает его лицо. Высокие скулы, резко очерченные, будто подчеркнутые тенью, которые меняются с каждым поворотом головы. Гладкая, почти сияющая кожа. Тёмные, слегка изломанные брови и прямой, с еле заметной горбинкой нос. И… Губы. Пухлые, всегда готовые сложиться в едва уловимую, манящую улыбку, которая может быть как нежной, так и язвительной. Ники думал, что сейчас будет легче. Полагал, что импульсивные, неконтролируемые порывы идиотской влюблённости давным-давно отошли на задний план, уступая место некоторой зрелости и горьковатому опыту. Опыту того, каково это в принципе — до потери пульса любить Хёнджина и не иметь ни единой возможности прикоснуться к нему. Но Хёнджин… Хёнджин не дал ни единого шанса не воспылать к нему с новой силой. Слишком внимательно смотрел, слишком часто смущался, слишком соблазнительно провоцировал. — Мне же не показалось? Ники почти уверен, что он не придумывает. Поведение Хёнджина в корне изменилось. И он, чёрт возьми, был готов отпустить ситуацию даже после совместной ночи, но каково же было его удивление, когда он обнаружил, что интерес брата не рассеялся вместе с алкоголем. Напротив, интерес будто приумножился. И вот здесь, в этой точке, на этом этапе Ники и под дулом пистолета не удержал бы себя. Это чистой воды вызов, который щекочет каждое нервное окончание в его организме. Прикосновение его губ. То, как пальцы сначала силой вздёргивают подбородок, а затем скользят по нему, задевают нижнюю губу, обнажают зубы… — Мне ведь не могло показаться? Злость, ненависть к себе, невыносимое возбуждение — всё смешалось в один клубок. Запах его тела всё ещё витает в ванной комнате. Хёнджин проснулся раньше, принял душ раньше, позавтракал раньше. Ники наклоняет голову под воду, пытаясь смыть с себя каждую нездоровую мысль, но они цепляются за него липкой паутиной. И он разворачивается, прожигая маниакально сверкающим взглядом всё ещё влажное полотенце, небрежно закинутое поверх корзины для грязных вещей. Кадры всплывают в голове самостоятельно, альфа не имеет никакого контроля над ними. То, как мягкая, пушистая, слегка изношенная ткань сквозит по притягательным бёдрам, сначала с внешней стороны, а потом с внутренней, дотрагиваясь до кончика его члена, до яиц, проходится по окружности плотно сжатого комочка мышц… Ники не вывозит. Вскидывает голову, страдальчески мычит и всё же направляется в другую часть ванной, босиком, едва держась на ногах, хватается за ткань и, будто сумасшедший, подносит к своему лицу, глубоко вдыхая аромат и потихоньку отъезжая в другую, придуманную его воображением реальность. Альфа становится напротив зеркала. Несколько секунд смотрит на то, как он жалок. Но прохладная от влаги ладонь всё же тянется к тяжёлому члену, пока вторая удерживает проклятое полотенце у лица. Ники ловит себя на дикой, больной мысли, что он готов съесть его. Его натурально распирает от чувств, он абсолютно не понимает, что делать с собственным помешательством. Медленно. Вверх и вниз — движения уже привычные, отточенные. Ники прекрасно знает, как быстро довести себя до разрядки. Но сейчас, кажется, что он готов кончить от парочки стимуляций, и что готов сразу, на первых порах, как только рецепторов нежно коснётся страстно желаемый феромон. — Блять. То, как Хёнджин нависал над ним, озадаченно смотрел прямо в его глаза. То, как Хёнджин старательно пытался дотянуться до дневника, заламывая брови и прикусывая вздёрнутые губы. Стоны приходится сдерживать, прикладывать усилия, приглушать. Ники сам не замечает, в какой момент влажная ткань оказывается плотно сжата в зубах, но глаза, от врезавшегося почти в глотку запаха Хёнджина, машинально закатываются. Как у одержимого бесами человека. Хотя, с другой стороны, что его отличает? Ники совершенно точно одержим. Совершенно точно самим дьяволом. Другого объяснения тому, что тёплая, густая сперма вязко стекает по каждой фаланге его пальцев — просто напросто не существует. Ники в самом деле не понимает, что более унизительно: то, что он откатился на несколько лет назад и снова занимается самоуничтожением, или убирать следы спермы на белоснежной кафельной плитке. Так или иначе, к тому моменту, как альфа оказывается в дверном проёме собственной спальни, желание выстрелить себе в висок стремительно удваивается. Галлюцинации? Или Хёнджин действительно стоит спиной к нему, в полусогнутом положении, в шёлковом халате, едва прикрывающем ягодицы? В области груди сильно пульсирует. Внутренности расшатывает настолько, что альфа может поклясться, что чувствует каждый сужающийся сосуд в области паха. Ники, хоть и получил разрядку буквально несколько минут назад, в данный момент не чувствует даже маломальского удовлетворения. Но даже его ненасытный голод имеет возможность усиливаться при виде такого зрелища. — Ты ищешь что-то конкретное? Хёнджин вздрагивает от неожиданности и быстро, буквально молниеносно, разворачивается в его сторону. Ники физически не может не заметить расширенных глаз, а вместе с ними и зрачков, суетливо и бегло мажущих по нему. Омега мрачнеет, становится похожим на ребёнка, которого застали врасплох за ночным поеданием сладостей. Он не совсем понимает, отчего Хёнджин так сильно напряжён, почему вжимается в помятую небесно-голубую футболку, будто возводя чёртовым куском ткани стену между ними или защищаясь ею. Но до него, хоть и поздно, всё же доходит. Хёнджин не напряжён. Он до жути смущён. Потому что всё, что прикрывает распаренное, слегка покрасневшее после душа и оргазма тело Ники, — махровая ткань, обмотанная вокруг бёдер. — Боже, прости, мне стоило дождаться и спросить разрешения… — Хёнджин звучит сипло, растерянно. Не смеет ни на миллисекунду опустить свой взор ниже торса. И абсолютно точно не находит слов, чтобы верно их подобрать и сложить в смысловое предложение. С волос альфы стекает вода. Уже холодная. Стекает медленно, сначала на шею, а затем струйками по груди и ниже. Ники имеет глупость спихнуть собственные мурашки, расползающиеся по всему телу, на это. Но на что спихнуть подобную реакцию брата, не имеет ни малейшего понятия. Они снова живут в одном доме. Очевидно, что рано или поздно наткнулись бы друг на друга и оказались бы в подобном положении. Отчего же тогда Хёнджин выглядит загнанным в угол оленёнком? — Я не буду мешать, — и сбегает, не дожидаясь ответа. Пролетает мимо, захлопывая за собой дверь и оставляя Ники наедине с мириадами животрепещущих вопросов. Молчание. Скрип открывающегося окна, нервный щелчок зажигалки и долгий взгляд в зеркало. Первый вдох никотина слегка расслабляет. Ники становится перед шкафом, свободной рукой перебирая недавно распакованные вещи, которые всё ещё пахли отцовским домом. Сначала самая базовая футболка. Приходится следить за тем, чтобы пепел ненароком не попал на одежду. Ники, в принципе, никогда не был любителем курения в спешке. Но сейчас, если бы не покурил — ощущение стойкое — умер бы. Пальцы скользят по коже куртки — чёрной, слегка потёртой на локтях. Накидывает её на себя, чувствуя, как тяжёлый материал обнимает плечи. Далее идут свободные джинсы, слегка мешковатые, но идеально сидящие на бёдрах. Просто, но с налётом бунтарства — вот как можно охарактеризовать сформировавшийся стиль Ники. Лёгкое облако дыма ментоловых сигарет быстро рассеивается под давлением свежего воздуха. Бычок мастерски отлетает куда-то в сторону дороги, мысли крутятся вокруг одного имени и одного лица. Утренний, совершенно восхитительный образ всплывает в памяти снова и снова: длинные оголённые ноги, влажные, слегка растрёпанные от сушки феном волосы, надломленное выражение лица. Всё это в адском переплетении с ещё стойкими фантазиями. Ники честно пытается отогнать подальше липкие фантомные щелчки, но они безустанно возвращаются, как навязчивый ритм песни, которую невозможно забыть. — Так и рехнуться недолго. Ники встряхивает головой и хватает рюкзак. Бросает в него тетради и ручку, закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться, окатить себя ледяной водой трезвости и благоразумия. Нельзя приходить в первый учебный день с бурлящими феромонами. Он ненавидит это. Ненавидит, что спустя столько времени Хёнджин всё ещё может так же легко выбивать его из колеи. Перед выходом он всё же ещё раз поглядывает в зеркало. Следит за тем, чтобы в глазах, которые смотрели на него из отражения, читалось что-то большее, чем смесь тревоги, надежды и той самой злополучной влюблённости, от которой он не смог избавиться. Хёнджин уже ждёт в машине. В старенькой «Хонде», которую отец заботливо подарил Ники на восемнадцатилетие. Но, хоть права альфа получил, будучи уже совершеннолетним, водить научился гораздо раньше. Ники немного подвисает перед дверью автомобиля, наблюдая за сосредоточенно тыкающем в панель управления Хёнджином на переднем сидении. Силой одёргивает себя от очередной нездоровой слежки, ныряя в салон и присаживаясь на водительское сиденье. Хёнджин быстро отпрыгивает, словно он и не тыкал никуда. Словно не он только что сбил все настройки плеера, подключив автомобиль к утреннему радио. Ники еле сдерживает усмешку при виде наигранно невозмутимого лица. Хёнджин напоминает ему суриката из мультфильма, стоящего на двух лапах и загнанно крутящего головой по сторонам. — Ты трогал что-то? — Нет. Ники не сдерживается и всё же посмеивается. Морщит нос — дурацкая привычка с детства — но старается быть достаточно тихим, чтобы омега не смог расслышать. Нет так нет, ладно. Поворачивает ключ и заводит мотор. Внимательно смотрит в зеркало, выруливая на дорогу. Атмосфера, как ни странно, довольно спокойная. Не назвать её лёгкой, но и не напряженная. Просто… Приятная. Хёнджин постукивает передними пальцами по собственному бедру, звучно мычит, подпевая незнакомой Ники мелодии по радио. Они просто вдвоём. Просто едут. Просто вместе. В машине тихо, только мягкий гул двигателя. Звучит всё та же рандомная, на удивление не раздражающая, лёгкая музыка. Ники эгоистично упивается, когда обращает внимание на то, как их дыхания синхронизируется, как феромоны перемешиваются, неспешно и неизбежно заполняя рецепторы каждого. Это приносит невероятное, необъяснимое чувство правильности, гармонии. Его плечо рядом, его тепло, его спокойствие — всё это создаёт ощущение ложной безопасности, что всё будет хорошо. Что всё могло бы быть хорошо. — Тебя папа научил? — размеренный голос Хёнджина настолько приятен, что Ники радуется любому произнесённому слову, не сразу вникая в заданный вопрос. — Чему? — Вождению, — сначала Хёнджин упрямится, смотрит только в лобовое окно, но никак, не на брата. Но затем бесподобные карие глаза всё же устанавливают зрительный контакт. И Ники, может, в сотый раз убеждается, что каждый хёнджинов взгляд оказывает на него лечебное, почти волшебное действие. — Ещё давно, — альфа внутри себя умоляет брата не останавливаться, продолжать разговаривать. Совершенно неважно о чём, просто говорить. — В последний раз я слышал, что он сильно заболел, потому что находился на объекте в дождливую погоду. — И альфа по одному тону, который изменился всего на чуточку, может распознать внезапное омрачение, долю печали. — Вы с ним похожи. Хенджин замирает. — Чем? — Он тоже иногда думает, что ты не любишь его. — И по изумлённому выражению лица можно понять, что Ники попадает в яблочко. Хёнджин приоткрывает рот и его пухлые губы слегка слипаются между собой от сухости. — Думаешь, он любил меня? Любит? — тут же поправляет самого себя, старается не выдать свою, должно быть, самую слабую точку. В глазах мелькает хрупкая и уязвимая надежда. Глупости. О каких же ещё глупостях может думать этот чувствительный котёнок? — Тебя невозможно не любить, Хёнджин, — Ники отвечает автоматически и хочет задохнуться кашлем от горечи и потайного смысла сказанных им только что слов. — Он постоянно интересовался тобой у мамы, хоть ты и отказывался разговаривать. С нами обоими. — Я… Просто не мог. — Ники и правда удивляется. Снова. Хёнджин впервые с ним настолько откровенен, настолько открыт. Не отталкивает, не закрывается, воспринимает его всерьёз, как взрослого человека, с которым можно делиться своими чувствами. — Пока не увидел тебя вновь, я и не подозревал, насколько сильно мне тебя не хватало. Наверное, так будет и с ним. Вероятно, я просто такой человек. Мне тяжело выражать чувства. Особенно на расстоянии. Прости, что… — Ники забывает, как следить за дорогой, как дышать, как просто существовать, когда прохладная ладонь накрывает его руку, находящуюся на коробке передач. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Не стоит. Не стоит об этом говорить. Прикосновение. Это прикосновение. Ники до треска сжимает руль другой рукой, прикусывает нижнюю губу, потому что имеет представление о продолжении неожиданных признаний. И это слишком. — Прости, что я заставил тебя проходить через всё одному. Я обещаю, что больше никогда не брошу. Я правда люблю тебя, Ники. Я стану хорошим братом. Слова Хёнджина повисают в воздухе, все ощущения заостряются в одной точке, а затем стремительно, словно тысячи осколков, вонзаются в воспалённый разум Ники. Пульс собственного сердца отскакивает, волнами вибрирует по всему телу. Кончики пальцев под тяжестью мягкой руки немеют. «Прости, что я заставил тебя проходить через всё одному». Признание раскалывает что-то внутри. Ники хочет безумно рассказать правду. Что это поначалу было совсем невыносимо, что каждый день без него был как бесконечный туннель без света. «Я обещаю, что больше никогда не брошу». Звучит так тепло, так искренне, что хочется утонуть в словах, в каждой буковке, как в мягком пушистом одеяле. Ники до дрожи хочется поверить, что Хёнджин и правда всегда будет рядом. Но где-то глубоко внутри бушует суровая реальность. Хёнджин никогда не будет рядом с ним так, как ему хочется. Так, как он желает больше всего на свете. «Я правда люблю тебя, Ники». Первое сентября две тысячи двадцать четвёртого года. Девять тридцать семь утра. Хван Хёнджин с трепетом, глядя прямо ему в глаза, впервые произнёс, что любит его. Но… «Я стану хорошим братом». Отчего же это звучит как приговор? Должно быть, оттого, что Хёнджин, сам того не осознавая, даже не подозревая, не имея ни малейшего понятия, безжалостно ковыряет каждую с трудом зализанную ранку. Боль, которую Ники пытается ежесекундно заглушить, снова бесконтрольно, лавиной вырывается наружу, а в голове уже крутится ответ, который он никогда не осмелится произнести: «Лучше бы ты молчал, лучше бы никогда этого не говорил. Потому что теперь я знаю, как эти слова могут звучать из твоих уст». Занавес. Каждая ночь, проведённая в работе над самим собой — окончательно перестала иметь смысл. Предохранители сгорели. Хочется оказаться в салоне одному, чтобы взять разгон и врезаться в самый ближайший столб. Но Ники всё ещё не один. И он богом может поклясться, что не знает, каким образом их машину не унесло куда-то в кювет. Каким образом он смог сохранить беспокойное лицо, каким способом смог удержать управление и не сойти с ума. Потому что все внутренности, каждый блядский орган, всё ещё ощутимо распирает. Он дышит через нос, шея горит до зуда. Хочется сорвать с себя одежду и нырнуть в ледяной бассейн. Чужая ладонь, тем временем, слишком легко соскальзывает с руки, возвращаясь на прежнее место, а момент единения, некоего интима заканчивается также неожиданно, как и начался. Но Ники не успевает ощутить тоску. Потому что в следующую секунду Хёнджин с мягкой улыбкой произносит: — Мы приехали.