Грязные привычки

Хёнджин

Утро не решается наступить. Временит, зависая в какой-то вязкой пустоте, затянутой серым светом, который едва касается окон. Но голова Хёнджина потихоньку просыпается. Словно изломанная глыба льда,тяжёлая и жидкая одновременно, ползёт по черепу, стараясь не развалиться на мелкие осколки. Каждое движение — настоящая пытка, но это ничто по сравнению с тем, какой кувалдой бьёт осознание. Кадрами, щелчками, поспешно и непрошено — как же стыдно. Совсем недавно, едва переступив порог квартиры, буквально ввалившись в неё, напоенный до беспамятства алкоголем, оказался в одной постели с ним. Хёнджина передёргивает. Кажется, что боль растекается по телу водой, заполняющей все внутренние углы. Ночной запах прилип к коже: перегар, который будто застрял в теле, и старый, застоявшийся аромат вчерашней футболки, нуждающейся в срочной стирке. Но даже это не может победить тот, другой запах. Тот, который не имеет ничего общего с собственным. Свежий, глубокий и приятный. Хёнджин не сдерживается, перекатывается на уже пустующую сторону, и утыкаясь носом в помятую подушку, вдыхает. Просто нереально. Как вообще человек может пахнуть подобным образом? Лучшие парфюмеры мира тратят годы, создавая идеальные ароматы, чтобы вызвать тот самый момент, когда запах способен остановить время. Они мечутся в поисках той магии, того сочетания молекул, что заставит любого человека задуматься, почувствовать. Но что, если это не магия? Что, если некоторые альфы просто рождаются с этим запахом? Несут его на коже, на теле, оставляют отдушку после себя на любой поверхности. Чтобы такие глупые омеги, как он, потом лежали и внюхивались, потихоньку расплываясь в ощущениях. Хёнджин напряжённо выпрямляется. Резко встряхивает головой в попытке отогнать от себя дурацкие мысли и самый настоящий бред, вызванный феромонами. — Глупый нос! Прекрати нюхать! Как тебе не стыдно? — походит на городского сумасшедшего, разговаривая сам с собой. А где, собственно, Ники? Вопрос остриём ножа пробивает туман в мозгах. Хёнджин, конечно, не надеялся на то, что они проснутся в один миг и начнут обсуждать все пережитые события. Но он хочет получить справедливую возможность объясниться и прояснить некоторые моменты для собственного спокойствия. Однако, при более детальном размышлении, он осознает, что Ники не задал ни одного вопроса. И, вероятно, не задаст их вовсе. Но объяснить ведь стоит, правда? Разве братья не должны быть свободны от неловкостей? Между ними ведь не должно быть подобных преград, не так ли? Хёнджин не может отделаться от мысли, что эта неловкость исчезнет только в том случае, если Ники вдруг скажет, что всё в порядке. Напряжение разрастается. Первая встреча, к огромному сожалению, лишь усилила переживания, заставляя еще глубже задумываться о том, как вернуться к нормальному естественному общению. За дверью, тем временем, слышится отдалённый шум. Телевизор вперемешку с голосами, которых не разобрать. Хёнджин мычит, почти стоически дотянувшись до телефона на тумбе. Как он вообще там оказался, он ни малейшего понятия не имеет. На часах девять тридцать два. На дисплее несколько уведомлений от Феликса, которые он не спешит открывать. Хёнджин, в конце концов, ещё не в ресурсе для коммуникации. Мама уже давно дома. Омега делает глубокий вдох и, как бы преодолевая инерцию, всё же решает встать. Тело до сих пор кажется тяжёлым, и нужна пара дополнительных минут, чтобы заставить себя действовать. Переодеться в домашние шорты, оставить вчерашний макияж на ватных дисках и, почти на цыпочках пройти на кухню, захлопнув за собой дверь. — Доброе утро, — хрипло, с небольшой отдышкой бубнит, аккуратно обходя мать и присаживаясь на высокий барный стул рядом. Хёнджин понятия не имеет, почему так волнуется. В этом нет ничего такого. Они просто спали вместе в одной кровати. Они делали так слишком часто в детстве, чтобы всерьёз задумываться о подобных вещах сейчас, но факт остаётся фактом. Детство на то и детство, что можно спихнуть свои кретинские поступки на ребячество и глупость. Сейчас так не спихнешь, как ни старайся. Обвинить во всём алкоголь? Но Хёнджин упорно не хочет этого делать. Может, потому что он так признает не одну ошибку, а череду импульсивных действий совершённых всего за одну ночь. А может, потому что не хочет унижаться ещё сильнее. — Господи боже, что с твоим лицом? Чего тебя так раздуло? — мама то ли смеётся, то ли и правда переживает. — Вчера с Феликсом выпили. Так, слегка, — Ники, тем временем, с интересом вслушиваясь в слова брата, усмехается. Усмехается фразе «слегка». В его руке — пластиковая лопаточка фиолетового цвета, от тела — веет бодростью. Альфа жарит панкейки. В майке, которая открывает вид на натренированные мышцы, и в домашних штанах, которые свободно струятся по худощавым длинным ногам. Хёнджин доподлинно помнит, каким был Ники, когда уезжал. Он был ниже, мышцами даже не пахло, хотя брат всегда занимался спортом, но был худощавым. Хёнджин поздновато замечает, что откровенно долго рассматривает. Потому что теперь таким же заинтересованно-озадаченным, даже слегка изумлённым взглядом его одаривают с другой стороны в ответ. Ники многозначно дёргает уголком губ, склоняя голову вбок. Хёнджин и в самом деле едва узнаёт брата — чувства не обманывают его. Тот, кого он помнил, всегда был немного скован, словно не до конца вписывался в собственные стремления. В нём чувствовались легкая несобранность, хрупкие пробелы между желанием и возможностью, неуверенность, которая казалась тенью, отбрасываемой его же амбициями. А вот этот Ники… Кто-то совсем другой. Кто-то, кого Хёнджин едва способен уловить. И… Манеры. Его манеры. Выверенные, мягкие, спокойные. Чужие и незнакомые. — Ники! Подгорает, — мама резко вскакивает, а Хёнджин к своему стыду только сейчас вспоминает, что они с Ники не одни. — Вот же, — альфа хрипло ругается себе под нос. Возится пару секунд, вытряхивает угольки, остатки испорченного теста. — О, не переживай. В партии панкейков всегда есть несколько неудачных, — мама подбадривающе улыбается и похлопывает по оголённому плечу. А Хёнджину становится почти комфортно без незнакомо-знакомого пристального внимания. Вот только длится это недолго. — Хёнджин, ты не голоден? Ты чего такой молчаливый? Видал, как твой младшенький вымахал? Раньше помещались под одно одеяло, а сейчас, должно быть и на одной кровати уместитесь с трудом. Да нет. Прекрасно уместились. Буквально прошлой ночью. Хёнджин вскакивает с места и почти бегом направляется к холодильнику, хотя ни голода, ни жажды не чувствует. Открывает дверцу, задерживает дыхание и смотрит на продукты. Понятия не имеет, зачем пришёл сюда. Наверное, нужно попить. Точно, просто попить. Сделать хоть что-то, чтобы как-то оправдать внезапную растерянность. — Давно меня так не встречали, — пока мама преуспевает в нахваливании Ники, Хёнджин, неловко переминаясь с ноги на ногу, наливает оранжевую жидкость в прозрачный стакан. Первый глоток сока после богатой на события ночки освежает рецепторы. Хёнджин, прикрыв веки, с наслаждением смакует каждую сладкую капельку. — Я пойду отсыпаться. В твоей комнате, если что, всё нужное уже есть. Впрочем, там почти ничего не изменилось. Правда, Хёнджин перетащил туда несколько своих… — Да, точно. Я заберу сегодня, — Джинни не даёт договорить, спеша оправдаться и снять с себя чувство вины хотя бы за эксплуатацию комнаты Ники. — Не стоит, это необязательно. Они мне не мешают, — тот улыбается настолько лучезарно, что омеге начинает взаправду казаться, что что-то не так либо с ним, либо с Ники. — Это даже мило. — Мило? — Да. Твои гирлянды… Ты же украсил ими уголок? — Да, но я занял твою вешалку, — диалог пролетает со скоростью света. — На чердаке есть запасная, — мама вмешивается, будто предлагая альтернативное решение бессмысленного разговора, напоминающего назревающий спор. Она аккуратно приглаживает чёрные волосы, устало протирая второй рукой спинку носа. — О, точно! О, нет. Хёнджин уже норовит отказаться. — Сколько раз пыталась заставить Хёнджина разобрать это хламьё — бессмысленно. Раз вас теперь двое — как раз приберётесь там. Вот знал же, что эта женщина обязательно что-то придумает. Что-то такое, что было бы выгодно только ей. Мама лениво встает, направляясь к выходу. Хёнджин мгновенно корчит страдальческое лицо. — Эй, я всё вижу, — мама хмыкает, разворачиваясь почти у входа в спальню. — Без нытья. — Я и не ною, — дёргает плечами, стараясь придать себе абсурдно равнодушное выражение. — Ноешь лицом, — женщина издевательски пародирует старшего сына. — Прекращай. Позавтракайте и приступите. Меня не беспокоить, вечером снова на смену. Дверь захлопывается, напоминая точь-в-точь стук молотка судьи, который только что вынес приговор. Хёнджин, несколько секунд промолчав, все же даёт волю непрекращающемуся потоку возмущений. — Не беспокоить, слышал? Её не беспокоить. Она будет отдыхать, а мы дружно пойдем дышать пылью и знакомиться с пауками, — омега, всё ещё ворча себе под нос, шагает на выход из кухни. — Что, прямо сейчас хочешь пойти? — Ники морщится. Очевидно, он тоже не горит желанием заниматься уборкой столетнего хлама. — Ты даже не представляешь, сколько там работы, — Хёнджин фыркает. — Чем раньше, тем лучше. Я приму душ и поднимусь. Если хочешь, присоединись позже. — Нет. Если идти, то идти сразу вместе. Хёнджин отчего-то улыбается этой фразе. Это непривычно приятно.

***

Чердак. Крошечный, загромождённый, наполненный тенями прошлого. Здесь не было места для движений — ни телесных, ни мысленных. Чёртов чердак. Два года удавалось избегать его, но, как и всё забытое, он терпеливо ждал возвращения. Атмосфера здесь тяжёлая, густая — пахнет старым деревом, вещами, которые когда-то значили что-то важное, но теперь стали просто молчаливыми свидетелями времени. Хёнджин мрачнеет, стоит только ступить внутрь. Рука машинально поднимается, пытаясь заслониться от облака пыли, взметнувшегося в тусклом свете. — Как жизнь вообще? — голос Хёнджина звучит неожиданно и резко. Даже немного неуместно. Ники моргает. Несколько раз. Словно пытается найти в этом вопросе подвох, скрытый смысл, подтекст. — Н-нормально? — хрипит, немного хмурится. В ответе явно больше вопроса, чем самого ответа. — Слышал, ты выбрал программирование? Это круто. Правда. Профессия непростая, но довольно востребованная. Я бы хотел заниматься такими штуками, но… — Но ты не ладишь с техникой. И у тебя плохо с точными науками. Я помню, — альфа старается перенять настроение брата, говорить будничным тоном, обычным. Но отчего-то Хёнджину становится неприятно. Он прекрасно понимал и до этого, что Ники всегда был гораздо более внимательным, отзывчивым и участливым. Ники всегда знал абсолютно всё до самых малейших и нелепых мелочей. Особенно, когда дело касалось Хёнджина. И омега убеждается в том, что, видимо, эту часть его характера перемены не затронули. Она осталась девственно чистой, первозданной. — Как тебе твое направление? Легко даётся испанский? — Эм, в целом, да. Достаточно легко. Просто… Мне это нравится. По-настоящему. И я думал, знаешь, ну… — мнется. Думает, что его мысли прозвучат легкомысленно или наивно. — Переехать туда. Там солнечно и тепло. — Ага. И бычков с натуры наконец сможешь слепить. Хёнджин подвисает с самой дурацкой улыбкой на лице. Ники говорит про его фигурки. Про его замечательные, маленькие глиняные фигурки. — Ты помнишь? — Меня не было два года, а не двадцать. Я ничего не забыл, — Ники, параллельно осматривая и подмечая, какой объём работы им обоим предстоит, притрагивается к деревянной полке прямо над головой Хёнджина, слегка расшатывая её. Видимо, проверяет надёжность крепления. — Осторожнее, ладно? — бросает на брата взгляд. — Здесь много всего, и… — Я осторожен. Всё нормально, — Хёнджин отмахивается, двигается с места, но тут же спотыкается о коробку с надписью «Прописи Хёнджинни». Едва удерживает равновесие, схватившись за ту самую старую полку, которая тут же скрипит под его весом. Ники быстро оказывается рядом и обхватывает омежье запястье, удерживая непослушное тело. — Аккуратнее, Джин, — выглядит всерьёз встревоженным. Держит его руку на весу, учащенно дышит. Омега, бегая взглядом от одного глаза к другому, судорожно и слишком громко сглатывает накопившуюся вязкой субстанцией слюну. Глаза машинально мажут ниже по ярко выделенному кадыку. Хёнджин даже не знает, что из всего представленного больше бьёт хлыстом. «Джин». Не «Хёнджин», не «Хёнджинни» и даже не «Джинни». «Джин». Давно забытое прозвище, ранее звучавшее так, будто младшему брату было лень проговорить длинное имя, — сейчас приобретает другие краски, сгущающиеся, тёмные. «Джин», произнесённое низким, будто слегка прокуренным голосом, звучит донельзя, почти до мурашек незнакомо. — Да всё в порядке, — смягчающе, в попытке разбавить неожиданно утяжелившуюся обстановку, выжимает из себя улыбку. — Я сегодня несколько неуклюжий… Пытается высвободить запястье. Не выходит. Одна секунда. Вторая. Третья. И Ники переменяется. Снова это включает выражение лица — лёгкое, равнодушное, обескураживающе спокойное. В котором есть что-то вызывающе недосягаемое, что-то, от чего внутри холодеет. Альфа выпускает его слишком легко, как будто и не держал вовсе. Быстро отходит назад, освобождая путь. Хёнджин плотно сжимает губы, едва ли не до боли. Делает шаг вперёд. Потом ещё один. В месте соприкосновения… Запястье, ещё недавно зажатое в чужой ладони, пылает — не болью, а чем-то тонким, невидимым, проскальзывающим между ощущениями, оставляющим на коже след, едва уловимый. Хёнджин прикусывает губу. В глубине сознания отзывается фантомная прохлада длинных пальцев. Молчание между ними вязкое, растянутое, совершенно неудобное. Под его приглушённым ритмом они принимаются за уборку. Хёнджин, погружённый в мысли, упорно протирает каждую деревянную полочку от пыли, но внимание всё же смещается с внутренних переживаний и цепляется за что-то, лежащее на верхней из них. Омега тянется, пальцы касаются старого пыльного альбома с пожелтевшими краями. Уголки оттопырились: однозначно намокали и высыхали не единое количество раз. Обложка изношена, но в ней магическим образом всё ещё чувствуется какой-то уют, что-то тёплое. Омега осторожно бегает подушечками пальцев по листам. Страницы неспешно начинают шептать о прошлом. Каждое фото и каждая подпись, написанная неразборчивым почерком, оживает, вызывая в памяти образы, которые он давно успел забыть. Маленький Ники был совершенно очаровательным ребенком. Всегда улыбчивый, всегда лучезарный. — Я верю, что Джастин Бибер однажды заберёт меня из этого ада, — Хёнджин сначала туго понимает, что за чушь летит с уст брата. Хмурится, зависает, пытается проанализировать. И анализ проходит успешно, потому что уже в следующее мгновение омега резко разворачивается, утыкаясь глазами в самодовольное лицо с нотками ехидства. Ники стоит с его дневником в руках. Ники читает косые строчки, написанные в тринадцатилетнем возрасте. — Откуда ты это достал?! Паника происходит почти на ровном месте. Испанский стыд за то, что там могло быть написано помимо маниакальных од по Джастину Биберу, заставляет не на шутку нервничать. — Валялось в той коробке, — Ники указывает головой именно на ту, об которую Хёнджин и споткнулся при входе. — Почему жизнь так несправедлива? Я уверен, что мы созданы друг для друга… Омега начинает закипать. — О, Джин, да ты был романтиком, — Ники тихо посмеивается, одной ладонью удерживает пыльный блокнот, другой формирует кулак, которым прикрывает губы в приступе смеха. — Такая чистая, искренняя любовь к… — Я прошу, отдай мне, — Хёнджин подскакивает с места. Хоть слова и звучат как просьба, наперекор самому себе тянется вырвать блокнот из чужих рук. Но Ники тут же поднимает записи вверх, вопросительно дёргая бровью. Да он… дразнит Хёнджина. — Но мне хочется ещё немного прочитать, — омега уверен, что это ложь. Ники никогда не интересовался бы глупыми письмами подростка. Альфу просто забавляет неожиданно бурная реакция. Либо Хёнджин и впрямь плохо знает родного брата. Так или иначе, тело действует машинально. Хёнджин приближается, направляя ладонь выше, становится на носочки, почти достаёт, касается потёртого и шершавого корешка, немного облокачивается на Ники для поддержания равновесия. Но. Тот вдруг отходит на полшага назад. И это является первым катализатором катастрофически громкого падения. Хёнджина по инерции тянет вперёд, руки машинально хватаются за ткань футболки, но он сам того не понимая, толкает брата. Ники же, в свою очередь, спотыкается о коробку позади. Их здесь настолько много, что было бы и впрямь удивительно, если бы удалось спиной обойти хотя бы одну. Хёнджин может поклясться, что хоть и на долю секунды, на крошечное, почти невесомое мгновение, успевает почувствовать мягкость чужих губ на своих. Стук зубов завершает картинку, выводя последний штрих на уже готовом полотне. Острая боль в дёснах, сдавленное мычание Ники, которое отрезвляет, заставляет содрогнуться от испуга. Хёнджин почти с ужасом глядит вниз. Пухлые губы влагой отражают блеск тусклой и единственной лампочки, работающей с горем пополам. Вот только влага эта отнюдь не прозрачная. Она ярко-красного цвета, сочится из маленькой ранки, струится по подбородку. Они совсем близко. Едва ли не вплотную друг к другу. Хёнджин сжимается от того, насколько досадной вышла ситуация, и мысленно молит бога, чтобы грохот не дошёл до ушей матери. Ники, тем временем, под ним дышит так завораживающе глубоко, что омега всё же замирает. Будто стараясь не перебить односторонние вздохи своими никчёмными, обрывистыми, напуганными и непостоянными. В пыльном воздухе что-то необратимо меняется. Ники смещает взгляд всего на пару сантиметров. Жар. Где-то в области рёбер. Внезапный, совсем неожиданный, как лампа, вдруг перегоревшая посреди ночи. Что-то в этом не так. Что-то не складывается в привычный узор реальности. Хёнджин уверен, что это были губы… Ники только что смотрел на его губы. — Это моя? Стук колотящегося сердца, искажение всего вокруг, твердая уверенность в том, что всё происходящее — какая-то альтернативная вселенная. Понимание Хёнджина близится к нулевой отметке. Тревожность доходит до своего апогея, когда Джинни ощущает прохладу длинных пальцев на нижней губе. Хёнджин не сразу понимает, что он, черт возьми, говорит. Что за вопрос только что задал? Был ли это вообще вопрос? — Джин, — настойчивее, чем за секунду до. — Ты ведь не поранился? Кровь ведь… И до Хёнджина, до остатков его разума наконец доходит. Видимо, алая жидкость отпечаталась на его лице при секундном соприкосновении. — Да, вероятнее всего, — хрупкая фигура омеги выпрямляется. Внутри съеживается везде, где только можно, до состояния сжатой до предела пружины, до молекул и атомов. Хёнджин совершенно точно отказывается более смотреть вниз. Вскакивает, нелепо поёрзав. Но здесь хотя бы имеется доля рассудительности. Хёнджин предостерегает опасность повторного крушения, находит точку опоры в полке сверху. — Здесь кошмарно грязно. Возможно, ты… Вероятно, может попасть какая-то дрянь, что вызовет инфекцию, — на полувздохе, тараторит Хёнджин. Смотрит куда угодно, но не на брата. Ощущает себя ещё хуже, чем утром. Это полная неудача по всем фронтам. Предчувствие, что им уже никогда не стать родными людьми, которые чувствовали бы себя друг с другом комфортно, или хотя бы удовлетворительно спокойно, только усиливается. Хёнджину неудержимо хочется принять душ. Снова. — Прервёмся, ладно? Нужно обработать. Ники досадливо спокоен даже сейчас. Лишь прикусывает щеки изнутри, протяжно кивая в знак согласия. Хёнджин, всего на миллисекунду кинув как можно менее подозрительный взгляд, мигом летит вниз. Пользуется коротким мгновением, одиночеством в коридоре, чтобы выругаться тихонечко под нос. — Чёрт, — мысли мечутся из стороны в сторону, будто дикое изголодавшееся животное, запертое в клетке. От «всё нормально, это ты шизанутый» до «нихрена не нормально, в этом нет ничего нормального». Времени подумать, немного привести мысли в порядок, организовать их, упорядочить или хотя бы немного рационализировать, не предоставляется. Хёнджин идёт впереди, но чувствует каждый шаг альфы, который — он уверен — прожигает дыру в его спине прямо сейчас. Единственное, что радует в несуразных обстоятельствах — мама не проснулась. Её расспросов Хёнджин бы сейчас совершенно не выдержал. Аптечка, которая издавна хранится в верхней полке холодильника, слишком насыщенно бьёт в нос запахом лекарств. Хёнджин не любил этот запах, казалось, с рождения. Запах больницы всегда навевает отвратительные воспоминания с детства. Вооружившись антисептическим раствором, истраченным наполовину, мазью с антибиотиком для ускорения заживления, Хёнджин, гулко выдохнув, направляется в гостиную, прямиком к дивану, прямиком к Ники. Альфа сидит расслабленно — на первый взгляд. На второй — челюсть плотно сжата, между бровей красуется складка. Характерная для человека, который несколько напряжён. Напряжён ли? Удивительно, если так. Потому что Хёнджин взаправду подозревал, будто обычные человеческие чувства, хотя бы намекавшие на какую-либо естественность и слабость, далеки от него. Почти недоступны. Хёнджин становится достаточно близко для того, чтобы обхватить двумя пальцами подбородок и умело вздёрнуть его. Ники пристально всматривается в каждую клеточку на его лице, но молчит. Не произносит ни единого звука, когда большой палец омеги скользит, задевая очаровательную родинку, а затем тянет нижнюю губу вниз, обнажая ряд белоснежных зубов. Хёнджин не позволяет себе теряться. Или — хотя бы — смутиться. Хватит. Это всего лишь его младший брат, который немного переменился. Люди меняются, это естественный процесс. Слишком много внимания уделять подобным вещам просто-напросто не стоит. Это глупо. Джинни слишком драматизирует. Так и с ума сойти можно… — М-м, — совершенно забывается в мыслях, пока Ники впервые подаёт признаки жизни и морщит нос от того, как щиплет жидкость, приложенная ватным диском к ранке. — Больно? — Терпимо. Хёнджин хмыкает. — В первый же день учёбы придёшь слегка… помятым. Но не переживай. Многим омегам такое даже нравится. — Что он несёт? Хёнджин не собирался говорить из сказанного ни единой буквы. Дурацкие, непрекращающиеся попытки свести всё в шутку уже попахивают абсурдностью. — Меня не особо волнует то, что нравится другим омегам, — совершенно серьёзно отвечает на то, что не требовало ответа. Вновь рассыпает на части непринужденность, которую Хёнджин возводит с колоссальным трудом. — Значит, ты у нас из холодных альф? Омега впервые за несколько десятков минут имеет глупую неосторожность посмотреть вниз. — Из холодных? Улыбка. Красивая, многозначная, очевидно кричащая об избыточном упрямстве и желании противостоять сказанному. Ники смотрит прямо в глаза. Джинни приоткрывает рот, но огромное количество вопросов не задаёт. Не успевает. Потому что сразу следом Ники делает то, что заставляет омегу ахнуть вслух, — хватается за ногу, на сгибе колена, одним невесомым, совсем лёгким толчком притягивая к себе. — Руки вроде тёплые, нет? Хёнджину кажется, что он забывает, как работать лёгкими. Ники безжалостно вторгается в личное пространство, настолько обезоруживая и ставя в ступор, что у омеги буквально не остаётся обходных путей. Хёнджин судорожно и с особым усилием хватает воздух губами, когда понимает, в каком положении они сейчас находятся. Он буквально между ног. Между его длинных ног. Еле удерживается на весу, чтобы повторно не упасть на него. Складывается ощущение, что швы, наложенные долгими годами на его собственные принципы, на установки, на нормы морали, расходятся. Потому что в понимании Хёнджина нависать над лицом брата, находясь у него между ног, ощущать крепкую хватку немногим ниже бедра, не имея ни малейшей возможности дёрнуться — абсолютнейшее непотребство. — Я сейчас завалюсь на тебя, если ты не отпустишь, — тянет как можно сдержаннее. — Настолько понравилось? — небрежно бросает, пальцами скользя по его коже. Омега стремительно и краснеет, и бледнеет. Если это шутки, они не смешные. Отвечать на заданный вопрос, вставший пистолетом у его виска, он в любом случае не собирается. Но тут же за ним звучит следующий: — Ты не ответил. Тёплые? — Хёнджину всерьёз кажется, что он позорно отупел за последние сутки. Потому что он снова не имеет понятия, о чём его спрашивают с необузданным любопытством. — Руки, — уточняет,будто читая мысли. Параллельно большим пальцем выводит что-то наподобие неполноценного узора, гладит. Всё, в чём Джинни себя убеждал ранее — молнией теряет какой-либо смысл. В том, что происходит… нет ничего братского. Ни капли, ни процента, ни йоты. — Да. Простая, наивная надежда на то, что после желаемого ответа его освободят, в этот раз не оборачивается против него самого же. Ники неспешно раскрывает плотно сжатую ладонь, а Хёнджин словно заново рождается. Потому что имеет возможность вдыхать полной грудью, когда отстраняется от назойливых феромонов. На этом… Хватит. Омега не прощается. Не говорит ни слова, не бросает даже мимолётного взгляда. Под вязкую тишину просто уходит — медленно, но без колебаний, растворяясь в полумраке спальни. Хёнджин падает на постель, неуклюже, с тихим выдохом. Приоткрывает форточку, впуская в комнату прохладный воздух — свежий, но слишком лёгкий, чтобы унести с собой тягостные мысли. Ещё немного — и станет проще. Остатки дня сотрутся, улягутся, превратятся в расплывчатый фон. А утро будет другим, новым, свежим, как чистый лист бумаги. Сейчас — перегруз, временный сбой системы. Хёнджин очевидно перенервничал, у него похмелье. Стоит просто закрыть глаза, отдохнуть, отпустить. Вот только… Тишина не приносит облегчения. А сон не становится спасением. Потому что в завершающей сцене этого странного дня Ники — впервые, кажется, за всю жизнь — переступает границы реальности и бесцеремонно врывается в его сны.