Грязные привычки

Хёнджин

Пальцы, тонкие и чуть холодные, скользят по нежной коже, будто пытаясь стереть следы того, что произошло вчера. Напрасно. Потому что остатки никотина не на коже, не на поверхности — они где-то глубже. Взгляд мажет по отражению, останавливаясь на губах, которые кажутся теперь чужими. Он вспоминает. Это было близко. Слишком близко. Хёнджин отчетливо запомнил расплывающиеся очертания маленькой родинки на аккуратном подбородке. Вот настолько это было близко. Настолько, что дыхание Хёнджина перестало ему принадлежать. Сигаретный дым, густой и терпкий. То, как медленно и невесомо он заполнил пространство между ними… Как Хёнджин не смог отстраниться, не смог сделать ни единого противодействия. Хёнджин просто существовал. Он будто… был в отключке. Ненадолго впал в транс, наблюдая перед собой только тлеющий уголёк и скользкий, влажный язык, который виднелся из-за приоткрытых, донельзя идеальных губ. Тошно. Фалангами проходится по губам снова. Хёнджин пытается убедить себя, что это просто дурость. Он ужасен. Отвратителен, что смеет допускать мысль… Нет. Это ничего не значит. Просто игра, шутка, глупость. Но его образ… Сам образ того, каким стал Ники на коротенькое мгновение. Властным. Контролирующим. Доминантным. То, как он держал за челюсть, не давая сдвинуться ни на миллиметр. То, как Ники смотрел на него — не просто смотрел, буквально проникал взглядом. Как будто в подробностях видел, как будто точно знал, что Хёнджин чувствовал и о чём думал. Это пугает. Пугает, потому что он сам не знает, что чувствовал. И ещё больше пугает вероятность того, что его искреннюю растерянность могли считать. Считать по одному томному, глубокому вздоху, который он издал при первом прикосновении пальцев к подбородку. Хёнджин отворачивается от зеркала. Просто физическая реакция. Это была просто физическая реакция. Машинальная. Что-то вроде зажмуренных глаз во время чихания. Не мог же он в самом деле думать о том, что будь Ники не его братом… Чёрт. С натугой сжимает кулаки, впиваясь ногтями во взмокшие ладони. — Да ты совсем из ума выжил? — вопрос самому себе впервые озвучивается вслух, но далеко не впервые ставится ребром. Изнутри выворачивает. Хёнджину стыдно. Ему нужно взять себя в руки. Остановиться, прийти в себя, вытеснить это из мыслей, избавиться раз и навсегда. Это должно быть просто. Это должно быть возможно. Но чем отчаяннее он цепляется за контроль, тем сильнее он ускользает, оставляя после себя только беспомощное ощущение, что все попытки недостаточно старательны. Что-то разрастается в груди, тёплым, липким, тревожным комом. Оно не отпускает. Не ослабевает. Не угасает. Оно растягивает его нервы в тонкую, натянутую до предела нить, дрожащую при каждом новом толчке. И чем сильнее он давит это внутрь, тем громче всё вываливается наружу, тем яснее проступает внутри, тем отчётливее становится. — Хёнджин! Ты что, уснул там? — Феликс раздвигает шторки достаточно резко для того, чтобы омега вздрогнул, слегка подпрыгивая от неожиданности. — Тебе идёт, — он несколько раз смотрит по сторонам, прежде чем шагнуть внутрь и встать позади его. — Мне тоже нравится. — Ты не представляешь, как я удивлён, — Феликс хмыкает, нежно поправляя шёлковую рубашку пижамы на чужом худощавом плече. — Наконец твои обноски полетят в урну, а на замену им придут секси-пижамки, — Феликс безустанно щебечет под ухом, крутится вокруг Хёнджина, оценивая длинные ноги и упругие, аккуратные ягодицы, которые почти безгрешно, особенно маняще, прикрывает атласная бордовая ткань. — Ладно, дай мне переодеться, — Хёнджин без капли грубости выпроваживает настырного друга из раздевалки, резво задвигая шторы одним движением, и облегчённо выпускает воздух из лёгких. Какая вообще разница, в чём ходить дома? По какой причине вчера, перед сном, он вдруг почувствовал необъяснимую потребность выглядеть красиво? Дома. Банально эстетически привлекательно. По утрам, пока идёт душ. Вечером, пока бродит по дому, завершая привычные рутинные процедуры. Разве это… Это ведь вполне нормально? Просто хотеть выглядеть приемлемо, симпатично? Хотеть получать внимание? Не пошлое, не интимное, просто восхищённое. Изумлённое. Безоговорочное. — Берёте? — девушка за кассой миловидно улыбается, пока Хёнджин поправляет слегка съехавшую с локтей рубашку. — Берём. Все три, — Феликс не даёт вставить и буквы. Учитывая, что Хёнджин еле решился на покупку одного из примеренных костюмов, своё удивление скрыть ему удаётся едва ли. — Три? — шёпотом, одёргивает омегу. — Какие три? — Не жмоться, — Феликс закатывает глаза, высвобождая ладонь. А затем слишком быстро проворачивает очередную махинацию — отбирает у Хёнджина кредитку и прикладывает к терминалу. Хёнджин просто не успевает ни среагировать, ни возмутиться, ни пикнуть, ни моргнуть. Его уже под руку тащат в другой магазин, безостановочно болтая о совсем несвязанных друг с другом вещах. — Мы собираемся обсуждать факт того, что твой брат нихрена не маленький, обиженный разводом родителей мальчик, а взрослый парень, чья внешность способна сражать наповал? — между строк ненароком упоминает, заталкивая растерянного и от неожиданной темы, и от скорости ходьбы Хёнджина в бутик нижнего белья. — Ники? — У тебя имеется ещё один брат? Хёнджин исступлённо моргает, на секунду потеряв нить разговора. — Н-нет, — прочищает горло, сосредоточивая расфокусированные глаза на вычурном стенде. — Никогда не понимал это странное бельё… — Ханжа! Здесь сделана дырочка специально для… — Феликс два раза прокашливается, прикрывая розовые, слегка искусанные губы кулаком. Между бровей Хёнджина появляется маленькая морщинка. Омега косит взгляд на изощрённое нижнее белье, испытывая что-то между смущением и озарением. — Как такое носят? Неудобно ведь. — Ну, не на каждый день, конечно, но на особые случаи, хм, — омега приподнимает две ниточки, лишь отдалённо напоминающие трусы, и тянет к тазу Хёнджина, импровизированно примеряя на него. — Убери это, — Хёнджин одним движением отпихивает от себя ткань, смеётся, несколько раз оглядываясь по сторонам. — Рехнулся? У меня даже обычных случаев-то нет, не то что особенных. — Ну-ну, не так всё плохо. Тот альфа в баре был последним, верно? Это было не так давно, — по одной глуповатой улыбке Хёнджина становится более-менее понятно, что альфа в баре не был последним. Потому что Хёнджин в принципе не спал с ним. — Что? — Феликс ахает. — Не было? Почему? — Ники был дома, — бубнит себе под нос, нервно поправляя выпавшую прядку смоляных волос. — Три месяца назад? Последний раз был три месяца назад? — Феликс, не замечая за собой, переходит на визг, который при желании вполне внятно можно расслышать в радиусе полутора метров. И Хёнджин может поклясться, что на их трёп уже заинтересованно развернулись несколько покупателей. — Не мог бы ты… Немного тише, м? — Я беру свои слова назад. Всё очень плохо, — расширенные глаза обеспокоенно бегают по лицу Хёнджина, будто он серьёзно болен, а Феликс впервые слышит эту новость. Магазин дышит мягким, приглушённым светом, мерцающим в отражениях атласных тканей и стеклянных витрин. Воздух густой, напоённый запахами нового белья, тонкого парфюма. Играет лёгкая музыка, напоминающая по жанру инди. Полки и вешалки усыпаны богатым шёлком, кружевами и атласом. Жесть. Что Хёнджин здесь вообще забыл? — Ты слишком драматизируешь. — Лениво перебирает подвешенные на стойке сорочки, касаясь кончиками пальцев тонких тканей. — Да едва ли! — Феликс всплёскивает руками, браслеты на его запястье тихо позвякивают. В голосе скользит искреннее беспокойство, хотя в характерном прищуре глаз теплится лёгкая насмешка. — Я действительно за тебя переживаю. Не хочешь хотя бы с Минхо? Ну… как обычно у вас это бывает. Хёнджин мгновенно жалеет, что когда-либо делился чем-то личным. Его рука замирает на весу, пальцы вжимаются в прохладную ткань. — Не хочу, — голос неожиданно твёрдый, даже резкий. — А с другим что не так? — Интонация такая, будто он предлагает что-то выгодное, какой-то беспроигрышный вариант. — Тогда… Ну, на вечеринке, тебе вроде всё понравилось. Не пойму, почему ты сейчас бегаешь от него. — Это было один раз, — делает вид, что рассматривает очередной комплект, но на самом деле просто находит удобную причину отвести взгляд. — И то, потому что я был сильно пьян и возбуждён от предстоящей течки. И плюс… — Пауза затягивается. Омега приглушённо вздыхает, вымученно мычит, губы трогает сдержанная, неловкая улыбка Феликс усмехается. — Ты фригидный. Даже причину не придумал? — Просто… не хочу, — в голосе раздражение, которого не должно быть. — Не хочу я! Что ты докопался до меня с вопросами из разряда:«Я сексолог, спрашивайте»? Лучшая защита — нападение. — Дома всё в норме? Ты как-то странно себя ведёшь в последнее время. С Ники ведь нет никаких проблем? — Тот самый прищур. Феликс всегда смотрит глубже, чем любой другой человек. —Нет. Мы даже ночевали вместе, как раньше, — звучит тепло, с примесью ностальгии. — Никогда так крепко не спал, кажется, как в ту ночь. Омега в ответ молниеносно корчит гримасу отвращения, приподнимая руки, словно отмахиваясь от чего-то очевидно противного. — В каждой семье свои тараканы, но я бы лучше наглотался крысиного яда, чем лёг спать с Джейком. Фу, — вскидывает плечами, передавая чувство отвращения особенно насыщенно. — Меня аж передёргивает. Иу. — Почему? — Да он храпит как лошадь, — Феликс корчится, морщит маленький аккуратный нос. — И мерзкий такой ещё, боже! Фу-фу. Хёнджин качает головой, прежде чем в открытую захохотать. — Ники просто другой, — голос звучит мягче, чем хотелось бы. — С ним приятно спать. Всегда было приятно. С детства. — В детстве — да. — Феликс озадаченно косится на друга. — Когда к родителям приезжали гости и нужны были места, мы тоже на одной кровати ютились. Но сейчас! — Театрально закатывает глаза. — Нет, совершенно точно нет. Хёнджин не отвечает. Правда заключается в том, что он, вероятнее всего, заранее знал, что его не поймут. И понятия не имел, как правильно объяснить это. А как это в принципе объяснять? Факт того, что ему теперь нравилось ловить редкие моменты, когда Ники смотрел на него чуть дольше обычного. Когда на секунду неожиданно появлялось что-то почти неуловимое — лёгкое ликование, будто им наслаждаются, будто Ники всегда видит в нём нечто… красивое. Всё это — не просто спать вместе. Хёнджина переполняют эмоции, вихрь чувств и самых разных импульсов, но он и правда не имеет ни малейшего понятия, как это объединить хотя бы в мало-мальски адекватные предложения, чтобы его неправильно не восприняли. Чтобы его внутреннее не имело ассоциаций с пороком. В донельзя глубоких раздумьях Хёнджин не замечает, как ненадолго замирает у стеллажа с аксессуарами, глядя на расставленные коробочки с поясами и чулками. Вот это… Ему хотелось бы примерить хотя бы разочек. Чулки всегда казались особенно сексуальным атрибутом, но возможности надеть их так и не предоставилось. Хотя… нет. Не так. Возможность была. И не единственная. Просто Хёнджин… не решился настолько раскрепоститься. Не почувствовал того самого момента, что вот-вот, ещё совсем чуть-чуть и сможет. — Хочешь примерить? На твоих ножках смотрелось бы просто крышесносно, — Феликс напоминает маленького дьяволёнка, сидящего у каждого человека на левом плече и нашёптывающего разные грешности. — Взять их в кемпинг? Там будет много альф… — Боже, — восклицает и уже с нескрываемым возмущением глядит на друга. — Нет, правда. Складывается ощущение, что оттого, что я займусь с кем-то сексом, ты наполнишься энергией Янь… — Наполнюсь, если тебя это убедит. Ах! Ну наполни же меня, Хёнджин, — переходит на полустоны, игриво прикусывает губу, приближается ближе. Хёнджин было открывает рот, чтобы вывалить несколько ласковых, когда замечает консультанта, с ошарашенными глазами уставившегося на них. — Пробовал с омегами? Говорят, они лучше чувствуют потребности друг друга… — Да отвали ты от меня! — заливисто смеётся, пихает друга в бок, стремительно краснеет, направляясь в другой конец бутика. — Тебе не кажется Ники особенно привлекательным? Как будто он… и правда отличается от других альф, — Хёнджин произносит это быстрее, чем успевает подумать. И тут же осекается, натыкаясь на озадаченное лицо Феликса. Феликс вскидывает брови. — Что за странный вопрос? — серьёзнее, гораздо мрачнее, чем до этого. Неужели Хёнджин действительно перешёл границу и теперь… Теперь Феликс посчитает его… Он затаивает дыхание, неосознанно, боязливо, почти жмурится, ожидая чего угодно от порой слишком прямолинейного омеги. — Конечно кажется. Только слепому так не кажется, — однако Феликс освобождает его от грызни самого себя, сначала скептически хмыкая, но затем пожимая плечами, словно признавая очевидное. — Он такой холодный, отстранённый, но вежливый, высокий, до ужаса красивый… — становится уж совсем мечтательным, драматично прикладывает руку к груди, словно собирается и впрямь признаться в любви. — Да и я, будем честны, не будь твоим другом и на года четыре моложе… — громко усмехается своим же словам, покачивая головой, — А его запах! Боги, как он чудесно пахнет, это же… это же… — Я понял, правда понял! Ради всего, просто прекрати, — Хёнджин брезгливо морщится. Представлять собственного брата и Феликса. Хуже и быть не может. — Кстати, если тебе интересно, не только мы так считаем. Твоего брата уже караулят в коридорах, — а вот здесь омега натурально подвисает. Несколько секунд молчит, ожидая продолжения, просто вопросительно дёргает бровью. — Джейк рассказал. Омежки со второго курса. Да. Кажется, кто-то оттуда. — Кто конкретно? — Хёнджин не следит за тоном. Настроение мгновенно становится более серьёзным. На лице проскальзывает едва заметное напряжение. — Не спрашивал. Если хочешь, могу уточнить… — Смотри. Очки, которые ты искал, — Хёнджин поспешно меняет тему. Что-то неприятное скручивается в тугой жгут прямо внутри, в районе солнечного сплетения. Хочется ли ему, чтобы Феликс уточнял? Да. Хочется. Но, с другой стороны, совершенно не хочется давать себе возможность вмешиваться в личную жизнь Ники. — Очки? Нафига нам очки? Но Феликс не успевает всерьёз задуматься над происходящем, как уже самостоятельно меняет тему на предстоящий кемпинг. Хёнджин с нажимом прикрывает веки. Он — почему-то — сильно вымотан сегодняшним шопингом. Хотя обычно такие вещи не являлись для него обременительными. Хёнджин, по правде говоря, даже не знает, как объяснить своё нестабильное настроение. И ещё труднее для него дать достойное определение тому, почему грудь вдруг стало трудно расправлять. — Какое чудо! — Феликс вытаскивает из стойки нечто кружевное и смехотворно откровенное. — Берём? — Нет. Достаточно пижам. Омега ведёт уголки губ вниз, вешая комплект обратно. — Ты совсем не умеешь веселиться.

***

Дом встречает его полутёмными коридорами, тишиной, разбавленной редкими звуками — гулким стуком кастрюли на кухонной плите, приглушённым голосом матери, низким и ровным тоном Ники. Хёнджин стаскивает кроссовки, машинально закидывает их ногой к стене. Ощущение, что день размотался слишком быстро, оставив после себя странную, вязкую усталость. На коже оседает липкий слой улицы — пыль, чужие взгляды, остаточный запах магазина. В ванной тусклый свет, еле слышное жужжание лампы, влажные полотенца, оставленные с утра. Он включил воду и, пока та нагревалась, стянул с себя всю одежду. По инерции бросил взгляд в зеркало — по привычке, по неосознанной потребности проверить, как он выглядит. Распущенные волосы растрёпаны, тонкие ключицы ловят свет, на шее лёгкие, тёмные тени. В воздухе поднимается пар, горячая вода скользит по коже, забирая с собой остатки мыслей. Он закрывает глаза, выдыхая — медленно, словно пытаясь очистить не только тело, но и голову. Что его так тревожит? Почему весь день внутри сидит это ощущение — странное, противное, как от занозы, которую не можешь вытащить? Выходит из душа, накидывая полотенце на плечи, идёт в комнату, облачается в пижаму. Новую. Ту… в бело-розовую клетку. Шорты, футболка — простое, удобное, но всё же… красивое, слегка непривычное. Он просто хочет выглядеть хорошо. Именно поэтому он поправляет небрежно взъерошенные волосы, когда проходит через коридор. Именно поэтому останавливается на секунду перед зеркалом в гостиной, приглаживая ткань на талии, проверяя, как сидит. Это всё ещё нормально. На кухне слышны голоса. Ники сидит за столом, откинувшись на спинку стула, рука лениво барабанит по деревянной поверхности. Мама что-то рассказывает, помешивая ложкой в чашке. Хёнджин заходит, неспешно потягивается, давая себе мгновение для расслабления — плечи вытягиваются, подол футболки чуть задирается, обнажая талию. Он не смотрит на Ники сразу. Сначала проходит к холодильнику, наклоняется, достаёт бутылку воды. Ловит боковым зрением — ничего. Никакой реакции. Как будто он — лишь предмет мебели. Хёнджин закрывает дверцу чуть громче, чем следовало бы, тут же оборачивается — наблюдает за Ники, выжидает. Но тот смотрит на мать. Не на него. Даже не мельком. Как будто… нарочно. — Вот это перемены, — мама оборачивается, тепло улыбается. — Феликс на тебя повлиял? — Он чувствует себя еще более неловко, чем до этого. Это всё — непривычно для него. Хёнджин не примерял на себя сладкие омежьи наряды дома. И мама подмечает это перед Ники, будто… будто вскрывая все карты Хёнджина, в колоде которого не наблюдается козырей. — Угу, — Хёнджин делает глоток воды, опирается бедром о столешницу, бросает ещё один взгляд на Ники и наконец натыкается на ответный. Холодный. Немного… раздражённый. Длится всего мгновение, затем альфа снова отвлекается от брата, смотрит куда-то вниз, в пол. Хёнджин поджимает губы. Мнение, что он мог бы стоять здесь совершенно голым, и Ники бы не повёл и бровью, только укрепляется. Что это за глупая злость поднимается внутри? Он не должен был ожидать ничего. — Ты ужинал? — Да, мы поели в закусочной, — Хёнджин отвечает ровно, но внутри… неприятно свербит. Пижама мягко облегает тело, новая ткань приятно ложится на кожу. Он чувствует себя красивым. Он чувствует, что выглядит хорошо. И всё же, похоже, это не имеет никакого значения. — Кстати, Хёнджин, — мама слегка разбавляет обстановку. — Вы молодцы. Наш чердак теперь не узнать, — и Хёнджин совершенно не понимает, о чём может идти речь, если они едва притронулись к старым пыльным вещам тем вечером. Сначала думает, что мама ехидничает. Но осознание, хоть и с опозданием, всё же приходит. Густые брови несдержанно поднимаются вверх, сводясь у выраженной переносицы. Хёнджин переводит ошарашенный взгляд на младшего, который неспешно делает глоток зелёного чая и, казалось, не заинтересовывается ничем из происходящего. Ники самостоятельно всё прибрал? Даже… даже не сказав ему ни слова? — Я побежала, — мама тем временем быстро целует Ники в макушку, легко касается плеча Хёнджина. Она улыбается с привычной теплотой, не замечая ничего странного, хотя атмосфера в доме, кажется, натянута до предела. Хёнджин делает ещё один глоток воды, слишком сосредоточенно изучая этикетку бутылки. Едва слышит, как хлопает входная дверь, как замок щёлкает дважды. Они остаются вдвоём. Тишина давит. Ники спокойно докручивает ложку в чашке, неспешно допивает, будто ничего не происходит. Будто ничего не изменилось. Хёнджин бросает на него ещё один взгляд — напряжённый, изучающий. Нет ни малейшего намёка на внимание. Никаких движений глазами. Никакой реакции. Как будто его здесь нет. Как будто он всё выдумал. Ощущение глупости накатывает волной — горячей, обжигающей. Господи, это нелепо. Что он вообще пытается сделать? Злится. Сам на себя, на свою уточнённую, идиотскую потребность цепляться за любую мелочь. Разве он не знает Ники? Разве не понимает с самого начала, что тот никогда не скажет вслух? Что никогда не отметит ничего из этого? И всё же… — Как игра? — голос звучит небрежно. Хёнджин делает вид, что просто для приличия поддерживает разговор. Ники пожимает плечами. — Нормально. И снова тишина... Хёнджин задевает ногтем край бутылки, глухой звук раздаётся в пустом помещении. — Я мешаю тебе? — Нет. И опять ничего. Ни взгляда. Ни единой искры внимания. Чувство раздражения толкает и в грудь, и на очередную глупость. — А тебе не интересно, где я был? Ники моргает, медленно поднимает на него взгляд. Взгляд, наконец-то. Но в нём нет совершенно ничего. Никакого дополнительного наполнения. Просто пустая, лениво-внимательная реакция. — В магазине, очевидно. Почему это так унизительно? — Я просто… — Хёнджин замолкает, ловит себя на том, что готов был сказать что-то ещё. Что-то бесполезное. Что-то, чтобы вытянуть хоть каплю внимания. Стыд накатывает неожиданно, быстро, неприятно обжигая кончики ушей. — Забудь, — он резко выдыхает, разворачивается, грубо бросает бутылку в мусорное ведро. — Ты разобрался с матанализом? Голос Ники прерывает внутренние баталии. Безмятежно спокойный, хрипловатый, будто простуженный утренним холодом; тёплый и тяжёлый одновременно, проникает прямо под кожу. Такой размеренный, что растекается в воздухе едва уловимой вибрацией. Такой размеренный, такой контрастный на фоне хёнджиновского. Хёнджин моргает, пытаясь быстро перестроиться, и натягивает безразличие на лицо, как плохо сидящую маску не по размеру. До сжатых ладоней хочется услышать хоть что-то ещё. Это детская позиция. Хёнджин знает, что ведёт себя как ребёнок. Со стороны Ники и не должно быть никакой реакции, никаких импульсов. Ники благоразумен. Ведёт себя так, как и должен бы себя вести. Но… Хотя бы мелочь. Просто малейший комплимент. Что пижама ему идёт. Что он красивый. — Разумеется, нет. — Хочешь, помогу? Хочет ли он? Хочет ли он сидеть рядом с ним ещё дольше, снова тонуть в этой абсурдности? — Если сам хочешь, — пожимает плечами, наивно надеясь, что голос звучит ровно. Ники молча встаёт, проходит мимо него. Идёт первым — как будто даже не проверяет, следует ли брат за ним. Хёнджин следует. Конечно, следует. В комнате пахнет чем-то свежим — недавно стиранными простынями, шампунем, которым он только что мыл голову. Хёнджин садится за собственную захламлённую разными безделушками поверхность, берёт в руки тетради, надеясь отвлечься на записи. Ники сидит рядом. Они вдвоём зажаты в пространстве узкого письменного стола, локти почти касаются, дыхание смешивается где-то между страницами раскрытого учебника. Ники объясняет. Спокойно, размеренно. Чётким, уверенным голосом ведёт его через хаос цифр и символов, выводит на белом листе строгие линии формул. Что-то про интегралы, про пределы, про функцию, которая стремится к бесконечности, но Хёнджин с каждой секундой всё хуже понимает, о чём идёт речь. Омега глядит на строчки, но в голове не укладывается ни одна. Всё внимание на то, как движется его запястье, как изгибается тонкая линия вен вдоль кисти. — Ты понимаешь принцип? — Ники слишком неожиданно выводит его из ступора. — Что? — Ты вообще слушал? Хёнджин хочет соврать, но успевает только выдавить неловкое: — Я… пытался. — Так, — Ники тяжело вздыхает, а затем вдруг поднимается с места. На мгновение Хёнджину кажется, что альфа подумывает послать его к чёрту вместе с его же кретинизмом и тугодумием. И от этой мысли в груди появляется что-то отдалённо похожее на испуг. Но Ники не уходит. Встаёт за спиной, наклоняется, почти шепчет в ухо. Спокойно, низко, медленно, диктующе: — Смотри сюда. Положив ладони на спинку стула, чуть наклоняется вперёд, заглядывая на записи аккуратным почерком через плечо. И Хёнджин чувствует. Буквально кожей. Горячее дыхание в затылок, едва заметное движение воздуха, тепло, исходящее от его тела. Это невозможно. Это катастрофа. Он стискивает зубы, уткнувшись в формулы, но ничего, абсолютно ничего сейчас не понимает. Слова на бумаге теряют смысл, буквы сливаются, а единственное, что остаётся в голове — это проклятая близость. Тёплое дыхание. Вес крепких ладоней на спинке стула. Ники медленно подаётся вперёд, глазами скользит по страницам. — Где именно ты застрял? Где именно он застрял? Да, пожалуй, отличный вопрос. Хёнджин сглатывает. Где-то между самоуважением и проклятой жаждой внимания. Где-то между маниакальным рвением к вниманию и границами, которые уже давным-давно выстроены. Где-то между братской любовью и дрожью в конечностях от одного прикосновения. Где-то между вчерашним вечером, сигаретой, пальцами на его подбородке и нормами морали. Хёнджин чувствует, как за спиной накатывает жар, слишком ощутимый, слишком настоящий, слишком осязаемый. Ручка царапает бумагу, чернила растекаются по странице, но он не может ни сосредоточиться, ни двинуться. Не может вытянуть из головы даже одну чёртову цифру. Всё, что мелькает в сознании — близость. Тёплое дыхание над ухом. Как двигается ткань свитера, пропитанного его запахом, когда Ники опирается на спинку стула. Как тихо потрескивает дерево спинки под его ладонями, как аккуратно и мягко пальцы задевают его плечо. — Не так, — голос звучит низко, лениво, и прежде чем Хёнджин успевает отдёрнуть руку, его пальцы накрывают чужие. — Неправильно. Взгляд цепляется за их руки. Контрастно. Его кожа чуть светлее, тоньше. Ники всегда был крупнее, всегда был сильнее, и это никогда не имело значения. До этого момента. До этой секунды, когда прохладные длинные пальцы слегка сжимают его руку, направляя, задавая темп. «Неправильно». — Вот здесь, — чернила оставляют аккуратную линию, прорываясь сквозь дрожь в конечностях. Омега даже не дышит. Физически не может. — Слушаешь меня? Хёнджин кивает. Только потому, что не может заставить себя говорить. Только потому, что если скажет хоть слово, то, возможно, сгорит от стыда прямо здесь. Ники не отдёргивает руку сразу. Хёнджин это замечает. Они замирают, всё ещё соединённые случайным — или нет — прикосновением. Воздух между ними густеет, становится плотным, увесистым. Хёнджин смотрит на тетрадь, но видит только тыльную сторону чужой ладони поверх своей. Чувствует, как его тепло поэтапно впитывается в кожу. Чувствует, как дыхание позади чуть срывается — едва заметно, но всё же. Ему хочется пошевелиться. Хочется сделать что угодно, лишь бы снять это проклятое напряжение. Но тело будто не подчиняется. И Ники… Ники не двигается тоже. Будто выжидает. Или, может быть, ему просто всё равно? Может, он не чувствует этого, как чувствует Хёнджин? Двойственность сводит с ума. Язык немеет, предотвращая желание Хёнджина развернуться и задать один единственный вопрос: «Что, черт возьми, между нами происходит?» — Всё, хватит, — омега резко отдёргивает руку, ручка падает на стол, чернила размазываются по странице. Ники наконец быстро отстраняется, отходит на шаг назад, и Хёнджин чувствует, как с плеч не успевает спасть напряжение, как внутри уже натягивается нечто другое до предела. — Ты уверен… Господи. Он готов убить его за это спокойствие. — Да, — рвано, не глядя на собеседника, подбирает ручку, будто это сейчас самая важная из задач. Будто именно это и стоит на повестке сегодняшнего дня. — Хорошо, — за спиной скрипит половица, Ники разворачивается, и Хёнджин знает, что тот собирается уйти. И почему-то от этого становится ещё хуже. Но альфа в мгновение меняет траекторию, будто передумывает, делает шаг обратно. К горлу Хёнджина подкатывает странный ком, по всему телу, пробегает электрический разряд, оставляя после себя след из мурашек. Хёнджин замирает, медленно поднимая взгляд. Глаза Ники — тёмные, слишком внимательные, слишком пристальные. Он хочет что-то сказать. Это видно по тому, как дёргается его верхняя губа, по тому, как напрягаются скулы, по тому, как язык приходится по внутренней стороне щек, слегка толкаясь в кожу. Воздух разрезается пополам, когда с его уст срывается хриплый смешок — в тоне проступает шероховатая резкость, как у старой виниловой пластинки, заигравшей чуть громче положенного. — Я могу попросить тебя об одолжении?