Грязные привычки

Ники

Комната Хёнджина всегда была переполнена маленькими деталями. Золотистые гирлянды, намотанные вдоль стен и вьющиеся по мебели, мягко мерцают в полумраке, рисуя тонкие огоньки на книгах и игрушках, оставшихся в забытом беспорядке. На большой кровати с кучей разных размеров подушек валяются пледы, свитер и новые, ещё не распакованные носки, словно Хёнджин небрежно бросил их, в поисках чего-то важного в утренней спешке. На полке — маленькие безделушки: винтажный компас, сломанный карандаш, потёртая фотография какого-то актёра, куча браслетов. Ники всегда чувствовал в этой комнате уют, необъяснимый комфорт — он обожал разглядывать каждую мелочь. В детстве все эти вещички были для него сродни с музейными экспонатами. Не всё первой свежести, но во всём есть своя история, своя эстетика, свой уникальный хёнджиновский отпечаток. Но сейчас Ники впервые может допустить мысль, что ощущает себя в чужой спальне некомфортно. Потому что стоять здесь с застывшими на кончике языка словами, с дёргающимся внутри ощущением, что всё снова и снова выходит из-под контроля, само по себе занятие не из приятных. Хёнджин поднимает на него взгляд — чуть настороженный, слишком… красивый. Господи. Ники чувствует это снова. Слишком ясно, слишком отчётливо: он чертовски красивый. И дело не только в новой пижаме — в тонкой ткани футболки, что мягко ложится на ключицы; в свободных шортах, которые не скрывают, а лишь подчёркивают длинные, стройные ноги. Дело даже не в его лице — не в этих губах, что Хёнджин всё время закусывает, не в глазах, которые то лениво прищуриваются, то вспыхивают чем-то тёплым, ярким, живым. Дело в нём самом. Во всём, из чего он состоит. В том, как двигается, как небрежно откидывает волосы назад, как упрямо поджимает губы, когда сердится. В том, как на него смотрят. Ники не настолько глуп, чтобы не суметь скрыть этот интерес, даже при маме. Скрывать до банального приходилось. Приходилось не смотреть — когда Хёнджин после душа шёл мимо с полотенцем, вытирая волосы, или когда рассеянно подтягивал шорты на бёдрах, сидя на кухонном столе и болтая ногой. Приходилось не замечать. — Я могу попросить тебя об одолжении? — голос хрипит, будто что-то застревает в горле, и Ники едва сглатывает подступивший загустевший ком. Хёнджин поднимает взгляд. Быстрый, цепкий, внимательный. Слишком проницательный. Любимый. Его глаза тёмные, глубокие, и в них читается что-то помимо удивления. Предчувствие? Подозрение? — Да, — тихий выдох, осторожный. Будто уже знает, что услышит. Но он не знает. Не может знать. — Дружеский флирт, — прикрывает веки, сдавливает челюсть, решаясь на продолжение начатого предложения. Слова вырываются неохотно, будто они сопротивляются его языку, потому что слишком тяжёлые для того, чтобы выйти наружу. — С кем угодно, кроме… моих сокомандников. Пауза. Тишина давит на барабанные перепонки. Хёнджин молчит. Ники едва вывозит, едва вытягивает. Омега пробегается по его лицу взглядом — скользит по скулам, цепляется за губы, за подбородок, будто замирает там, рассматривая отчего-то дольше положенного. Ищет ответ где-то на поверхности, в микроморщинках и мимике альфы. Но не находит. Пальцы Хёнджина тонко дрожат на столешнице. Ники прислоняется спиной к деревянной двери. — Что? — густые брови приподнимаются. Альфа втягивает воздух через нос, выпускает через приоткрытые губы. Так советуют делать при дыхательных упражнениях, на тренировках, чтобы помочь пылающим лёгким после долгого бега. Но с Хёнджином снова все прописанные схемы работают едва ли. Лёгкие не просто горят, их практически разрывает другой орган, безостановочно барахтающийся в районе груди. Если Ники скажет ещё хоть одно необдуманное слово — он в принципе разорвётся. Но уже поздно, правда? Хёнджин медленно наклоняет голову, его ресницы подрагивают, а невинные, растерянные глаза цепляются за каждый излом на лице. — Это… сейчас вообще к чему? — Ники на уровне вибраций ощущает неизбежно надвигающийся конфликт. Зря он это сказал. — Ты же услышал меня. Не вопрос. Утверждение. — Услышал, но, мне кажется, я не совсем понял. Тон сухой. Ровный. Но Ники видит отчётливо — всё не слава богу. По дрогнувшему уголку губ, по вздоху, который омега выталкивает из лёгких, будто там не хватает воздуха. — Проще говоря, — он прокашливается, давая себе передышку. — Мне бы не хотелось видеть тебя таким с теми, с кем я тренируюсь. Взгляд Хёнджина молниеносно вспыхивает ярче пущего. Опаснее. Хищнее. И это можно считать предупреждением. Вполне можно провести аналогию и найти сходство с сообщениями от служб о надвигающейся буре. — Ты сказал это так, будто я сплю со всей твоей командой. Ядовито. Ники неспешно моргает, слегка хмурится. Диалог идёт плохо. Хёнджин слишком восприимчив, слишком неподготовлен. Альфа, откровенно, поспешил. — Я не это имел в виду, — всё ещё держит дистанцию, спиной чуть скатывается по двери и старается исправить последствия своей нестабильности и несдержанности. — А что ты тогда имел в виду? Голос разрезает пространство с вызовом. Чистым, отчётливым. И Ники бы должен отступить. Сказать, чтобы Хёнджин забыл о просьбе или, например, решил, что это была неудачная шутка. Должен бы исправить ситуацию, смягчить углы. Но стоит на месте. Застрявший. Настаивая на своём. Что-то внутри, перекликающееся с инстинктами, не даёт распрощаться с неудачной идеей, признать ошибку и просто откатиться на несколько шагов назад, обнулить начатое. — Ты слишком… — слова вновь подбираются медленно, натянуто. — Желанный. «Для меня». Хёнджин приоткрывает губы. Даже не моргает. Не двигается. Не меняется в лице. — И? — И это привлекает внимание. — Мне всё равно. Дёргано. Отрывисто. Будто этот разговор не имеет никакого эмоционального значения, будто они лишь меряются друг с другом в остроте языка. Но разговор имеет гораздо более глубокое значение. Для них обоих просто до смешного по-разному. Ники видит, что Хёнджину не всё равно. Его задевает каждое вылетевшее с неосторожностью слово, но альфа не до конца может распознать причину. Оскорбился ли Хёнджин? Или просто не терпит подобного рода ограничений? Ощущает ли себя несвободным? Губы, слегка иссушенные, покусанные, то и дело сжимаются всё сильнее, вываливая наружу явное недовольство. Хёнджин ёрзает на стуле. — Я в курсе, — Ники усмехается, но в этом нет ничего смешного. Абсолютно. Ни единого забавного момента с первой встречи на кухне в этой блядской пижаме до последней произнесённой буквы. Ники переходит грань. Ходит по острию, не даёт Хёнджину ни малейшей возможности расслабиться. С того вечера с сигаретой до сегодняшней просьбы, возникшей для омеги из неоткуда. Будь они… Будь они не братьями, его намерения были бы очевидны и кристально чисты. Они и без того довольно… понятны. Но Хёнджин словно оказывает сопротивление, отталкивает каждую бурлящую подозрениями мысль. — Это твоя проблема? Проблема, из-за которой ты не ушёл? Всё, что ты хотел сказать? — Ники до банального не понимает, что именно так рьяно и отчаянно хочет услышать от него Хёнджин. Уже второй раз в глазах омеги теплится надежда, ожидание чего-то большего, но альфа просто не может распознать причины. Что он ещё может ему сказать? — Да. Хёнджин дёргается. Его хрупкое, худое тело будто пробивает разрядом электричества. На оголённых бёдрах пробегаются мурашки. Ники замечает вставшие дыбом светлые тоненькие волоски из-за света, падающего под нужным углом. — Ты сейчас звучишь как… Но снова не заканчивает мысль. Хёнджин не решается. Как кто? Как отец, страдающий гиперопекой? Или как нездорово ревнивый супруг? Ники хочется услышать продолжение, чтобы хотя бы приблизительно распознать, каким конкретно он выглядит в карих раскосых глазах напротив. Взгляды пестрят недоговоренностью с обеих сторон, по разным концам комнаты. Тишина давит бетонными блоками прямиком на грудь. Воздух утяжеляется слишком осязаемо. Хёнджин сглатывает — альфа слышит это отчётливо. — Просто постарайся понять, Хёнджин, — голос низкий, тихий, мягкий. Слишком пробирающий. Ники меняет тактику, старается подобраться с другой, более безопасной для всех стороны. — Мне неприятно, что ты становишься объектом мокрых фантазий. Это не… Снова. Не может набраться сил, чтобы озвучить. Потому что впервые за долгое время это будет являться правдой. Хоть он и пытается выдать её под другим именем, под другим соусом, это всё равно остаётся единственной правдой, на которую он решился за десяток лет. Ему неприятно, что Хёнджин желанен для альф. Ему неприятно, что на Хёнджина смотрят. Ему неприятно, что с Хёнджином разговаривают. Ему неприятно, что после этих взаимодействий они рассчитывают на продолжение. И ему неприятнее всего, что это продолжение может произойти. Резкий звук. Стул со скрипом отъезжает назад, Хёнджин вскакивает. — Почему ты молчишь?! Ты ведёшь себя сегодня так странно, Ники, — голос омеги заметно дрожит. Складывается ощущение, что ещё совсем немного и Хёнджин начнёт умолять перестать. Не разговаривать с ним так, не вести себя так холодно и немногословно по отношению к нему. — По какой причине? Назови её. По какой причине тебе неприятно? Я разве сделал что-то не так? Тогда, когда зашёл? Что именно тебя смутило? Хёнджин смотрит в упор, безжалостно давит, будто его самого срывает с заржавевших петель. — Ты просишь меня о чём-то, но не хочешь объяснить, почему? — в конце концов взрывается. Повышает тон, приближается на шаг, будто проблема состоит в том, что его слова не доходят до ушей альфы. Но они доходят. Просто у Ники нет этого права. Объяснять причину. Хёнджин смотрит требовательно, скрещивает руки на груди, слегка пошатывается, и совершенно точно ждёт. Ники закрывает глаза на мгновение, будто пытаясь поймать мысль, которая вот-вот ускользнёт. Ему не хватает кислорода. Хёнджин, находящийся в полутора метрах, жадно отбирает даже это. Проезжается по всем рецепторам малиновым ароматом, напрочь сбивая с толку и заставляя Ники совершать ошибку за ошибкой. — Ты хочешь, чтобы я не приходил на игры? — Всего лишь чтобы ты не сближался с игроками. — Но я с ними не близок. — Так или иначе, — Ники рвано щёлкает шеей, морщит нос. Брезгливость, некая порядочность, выверенная отцовским воспитанием одолевает разум, заставляя уже по-настоящему злиться. — Тебе кое-что просили передать. Хёнджин окончательно теряет суть диалога. Приоткрывает рот, характерная для его активной мимики морщинка красуется ярко между густых, очерченных бровей. — Что? — склоняет голову вбок, несколько раз исступленно моргает. — Кто? — Капитан команды подарил тебе свою джерси, — Ники выпаливает резко, быстро, будто в панике, впрямь боясь передумать. Передумать и не говорить. Передумать и не передавать. И упрямо не хочет называть имя. Это слишком даже для него. Обозначать, давать имена тем, кто покушается на… Это безумие. Ники снова позволяет себе думать в подобном направлении. Хёнджин мгновенно меняется в лице. С озадаченного оно становится по-настоящему ошарашенным. Застигнутым врасплох. Отсутствие какой-либо реакции помимо этой бьёт набатом, приходится топором по голове. Хёнджин жесток с ним даже в этом. Он, блять, молчит. Не говорит ни единого слова. Просто загнанно и суетливо бегает по всей комнате глазами, будто пытаясь подцепить хоть какой-то маяк, за который сможет ухватиться и пойти ко дну, испариться и высвободиться от ситуации. Взгляд альфы, имеющий возможность сковывать всё пространство вокруг, стирать всё, что есть между, оставлять в основе только их двоих, не отрывается от Хёнджина. Внутри что-то трещит, ломается. Это… это ощущение. Граничащее между болью и злостью. Почти физическое. Знакомое. Приближенное к той причине, по которой его настиг первый гон. Тогда тоже всё началось с запаха. С чужого запаха на излюбленном, нежном, молочном теле. Он помнит его. Прямо как помнит и запах Сонхуна, что остался в его руках, несмотря на бесчисленные попытки отмыть его персиковым мылом. Щелчки. Кадры. Пиксели, твою мать. Он помнит всё до мелочей: с какой улыбкой Сонхун снял свою джерси и передал её ему. Каким он был непринуждённым, каким беззаботным и мечтательным. Помнит, как пальцы скользнули по ткани, ощущая лёгкую шероховатость и чужие феромоны. Это не просто одежда. Не просто жест. «Передай своему брату это». — Я не… Не близок с ним. Он лишь делает попытки, и я… — прикусывает нижнюю губу, глотает окончание слов. Ники снова чувствует это. Чувствует, что Хёнджин разрывает внутренности, разрушает почти несоизмеримое с жизнью количество клеток в его организме. — Ты же знаешь, что означает этот жест, верно, Хёнджин? — Да. Ники тесно знаком со взглядом, которым Хёнджин его щедро одаривает сейчас. Раздражённым, с долей небольшой усталости. Хёнджин так смотрел на него до отъезда. Все долбанные четырнадцать лет, сколько он себя помнит. — Я повесил в прихожей. Разворачивается к выходу. Пора остановиться. — Ники, — в ту же секунду, отчаянно, почти срывается на просьбу. Альфа напрягается в плечах, бегает кончиками пальцев по круглой дверной ручке, по золотистому обрамлению, ощущая приятную прохладу металла, почти поворачивает её, когда ощущает на своих плечах вес чужих рук. Ники погибает на месте. Внутренности скручивает, почти кровоточат, словно от пушечного выстрела. Хёнджин его обнимает. Впервые в жизни. Впервые сам. Впервые не во сне. Сзади. Обвивает руками торс, цепляется за угловатые плечи, переходит на грудную клетку и дышит в затылок. — Дело в том, что меня слишком много? Я надоел тебе? Просто кошмарно неправильный вывод. Хёнджин, словно щеночек, ведёт носом по задней части шеи, внюхивается, пытается найти запаховую железу. Точку концентрации запаха и феромонов альфы. Ники натурально подкаливает. Мажет. Прямо по этим стенам, обвешенными гирляндами с теплым золотистым светом. — Слушай, я… Не буду флиртовать с твоими ребятами, — обещает. Ники чудом держится, чтобы не развернуться и не вжать омегу в его же смятые простыни. Чтобы не ощутить нежность собственного брата под собой. — Я знаю, что некоторые альфы действительно ревностно относятся даже к своим братьям. Не хотят видеть рядом с родными омегами кого-либо из знакомых. Но я не думал… Что ты из таких. Я думал, такие вещи тебя не задевают, ведь никогда раньше ты не… — Хёнджин начинает говорить бессвязно. Озвучивает вслух абсолютно все мысли, даже самые мимолетные, что пролетают в его прелестной голове. — Мне нужна эта джерси. Я хотел такую, она мне нравится. Выпрашивал у Джейка весь прошлый год, и Сонхун, наверное, как-то прознал… Я не знаю, — практически шепчет в правое ухо, губы едва заметно касаются мочки. Ники вжимает ногти в собственные ладони до красных пятен и выемок в виде полумесяцев. Что он, чёрт подери, делает прямо сейчас? — Меня стало много в твоей жизни, для тебя это слишком, я вижу, — лёгкие альфы ощущаются в районе горловины, ладони стремительно мокнут от перенапряжения. Он всерьёз? Он говорит все это всерьёз? Откуда взялась подобная запредельная честность? Откуда такая смелость? Почему Хёнджин буквально на цыпочках ходит по тонкому канату? — Ты жил без меня, и тебе, наверное, тяжело проводить столько времени бок о бок со мной, — омега продолжает топтать его, проходится по полуживому сдыхающему телу сверху. — Боги, как ты пахнешь, Ники… Ники недвижен. Но голова будто автоматически становится слишком тяжелой, из-за чего альфа вскидывает её назад, подсознательно предоставляя Хёнджину больший доступ. Ему… Ему и правда нравится его аромат? — Только не злись на меня, — зарывается, касается кончиком носа поступающейся венки. Ники, по правде говоря, уже и забывает, что злился. И уже в помине не помнит на что. Мурашки импульсами расползаются по всему телу от точки соприкосновения. У Ники на фоне происходящего развивается гипертония, не иначе. Это больше, чем просто бабочки в животе. Хёнджин залезает между ребер, хватается длинными пальцами за сердце и сжимает его, точно собираясь вырвать. — Ты важнее. Важнее всего для меня. Вдребезги. Просто на атомы. Неверующий Ники готов взмолиться. Встать на колени, соединить руки. Что угодно, чтобы Хёнджин перестал истязать и измываться над остатками его внутренней выдержки. Но Хёнджин стирает в порошок всё, что Ники считал истязаниями, когда оставляет невесомый, совсем лёгкий поцелуй в районе сонной артерии. Кровь бесконтрольным потоком приливает к паху. Ники не может уследить за всем на свете, не настолько он преисполнился в искусстве сокрытия чувств. Он имеет чёткое понимание и отдаёт отчёт тому, насколько мощно и стремительно распространяется его природный аромат, насколько чувство возбуждения сопровождается бесконтрольными вспышками феромонов. Но ничего, абсолютно ничего с этим сделать не может. Феромон выходит вместе с по́том, в конце концов, не запечатает же он его обратно. Адреналин и другие гормоны активируют симпатическую нервную систему, особенно при стрессовой ситуации. Это начальная биология, возможно, седьмой класс. Вот только ни единого слова про то, что это может влиять на близкого родственника в долбанных книжках не было. А они влияют. Потому что Хёнджин сейчас сильно походит на наркомана в завязке, неожиданно получившего доступ к запрещённому. — Джин. Ники позволяет себе зажмуриться, жадно словить вздох через плотно скомканные губы. Бешеное вожделение мешается с чувством собственной вины. Ники осознает в полной мере, что теперь он и Хёнджин находятся в совершенно новой ситуации. Оба под влиянием альфьих феромонов. Твою мать. Это совершенно не то, чего он хотел. — М? — приходится сырой землей, сыпящейся поверх крышки гроба. Хёнджин отвечает так смазано… Будто пьяный, одурманенный. «Пожалуйста, отойди от меня. Подальше». — Пожалуйста… — проклинает себя в эту же секунду. Проклинает свою слабость, свои реакции, свое тело и свою ведомость. — Проведи со мной сегодняшний вечер. В моей комнате, Хёнджин. Переночуй со мной. Ники делает последний шаг, крайний, самый взрывоопасный — слегка поворачивает голову вбок, практически утыкается в лоб брата своей скулой. На мгновение, на одно крошечное, совсем малюсенькое мгновение альфа может поклясться, что был уверен — конечной точкой апокалипсиса, завершающей его личное существование, станет гораздо более порочный поцелуй. Потому что Хёнджин двигается тоже. Приноравливается, медленно склоняет голову под нужный угол и приближается. Но. Знакомый классический рингтон настолько неожиданно отрезвляет обоих, что они, почти синхронно, будто ошпаренные адской температуры кипятком, отпрыгивают друг от друга. Ники спускают с небес на землю оглушительно громко, сокрушительно быстро. А делает это никто иной, как отец, разрывающий телефон, будто почувствовавший что-то неладное. И… хоть себя со стороны Ники увидеть и не способен, но уверен, что Хёнджин выглядит хуже. Бледный. Совершенно потерянный. Разбитый. Едва дышит, ошарашено смотрит на брата, будто ребенок, надеясь уловить в его лице хотя бы намёк на объяснения тому, что они оба только что чуть не сотворили друг с другом. Но единственное, на что Ники оказывается способен, это на хриплое тихое «алло», параллельно захлопывая дверь с другой стороны.