Грязные привычки

Утро не торопится. Оно льнёт к подоконнику, замирает в складках тюли, золотит комнату ленивым светом — боится разбудить. Тишина почти осязаема, только дыхание — ровное, тёплое, близкое, — будто продолжается сон, будто всё ещё не началась реальность. Хёнджин не просыпается, он медленно всплывает наружу. Тело тёплое, расслабленное, совершенно точно до сих пор млеющее в чьих-то руках. Глаза полуприкрыты, в сознании — молочная дымка, вязкая и сладкая. Он чувствует чужую кожу — рядом, под пальцами, под щекой. Чувствует тяжесть руки, лежащей поперёк его талии. Чувствует, как дышит человек, с которым он спит. Он не пугается. Даже не удивляется. Только лежит, вслушиваясь в утро, в почти оголтелое пространство, где совершенно всё должно было пахнуть только Ники. Должно было. Но вчера… Вчера было. Хёнджин не вспоминает всё сразу — только фрагменты. Ладони, скользящие по его спине. Голос, почти молитвенный. Тихое «ты понимаешь?» и в ответ — кивок, судорожное слишком быстрое «да». Губы мягкие, обжигающие, долгожданные. Касания бесконечные, бережные, будто беспокоящиеся разбить всё животрепещущее между. Хёнджин прижимается ближе. Щекой к плечу Ники, пальцами — к его груди. Закрывает глаза. Так тепло. Так по-родному. И где-то в нависшем тумане, почти не думая, Хёнджин осторожно касается губами уголка чужого рта. Кротко, едва-едва. Не чтобы разбудить. Не чтобы изменить что-то. Просто так. Просто потому что сейчас может. — Мм… — Ники едва шевелится, не просыпается по-настоящему, только дышит глубже. Хёнджин снова сдавленно хныкает. Ему нужно идти. Хёнджин встаёт не сразу. Долго лежит, уткнувшись носом в мягкое плечо, лениво поглаживая пальцами чужую грудь, будто вычерчивая по памяти каждую линию, каждый изгиб, каждую точку, где звучал вчерашний вздох. Ему замечательно. Прекрасно, до невесомости. Тело отзывается тихим эхом ночи, а внутри — нежность, которую не хочется ни называть, ни разбирать. Когда он наконец поднимается, Ники всё ещё спит, и Хёнджин, стараясь не разбудить, тянет с пола чужую рубашку, натягивает на голое тело и выходит в гостиную. Там всё говорит за них. Смятый диван, сползшее покрывало, разбросанные подушки, футболка Ники на спинке кресла, штаны — его, валяются где-то у стены. Свет падает, словно на следы тайного обряда, о котором никто не должен узнать. Хёнджин идёт босиком по полу, медленно собирает одежду, стряхивает невидимую пыль с подлокотника дивана, расправляет ткань. И в каждом движении вспоминает. Как откинулся назад, задохнувшись от настойчивого поцелуя. Как цеплялся за Ники, как сам тянул его к себе, будто без него воздуха не хватит. Вспоминает голос — низкий, осторожный, надломившийся. И то, как дрожали руки — от волнения, от желания, от страха ошибиться. Хёнджин мягко и коротко улыбается, опуская взгляд на свои запястья, медленно приподнимает рукав — и там, под светом окна, расцветают тёмные следы пальцев. Тело помнит. Оно всё ещё млеет в чужих ладонях. Разворачивается к зеркалу в прихожей — поднимает край рубашки, смотрит на свой живот, на грудь, на шею. Пытается выстроить хронологию прикосновений — где он целовал, где держал крепче, где просто гладил. Омега почти смеётся. Снова утопает от этого всего — как можно было так бояться? Как можно было не понимать, что это — самое правильное? Подходит к столику у дивана, выравнивает криво стоящую лампу, берёт пустой стакан, забытый им же ночью. И тут взгляд падает на рамку. Простую, деревянную, немного стёртую по краям. Фотография — старая. Он помнит её. Снимали летом, в саду у бабушки. Там он, младше лет на семь, с улыбкой до ушей, с облезлой кепкой и арбузным соком на подбородке. Рядом Ники, обняв его за плечи. А за ними мама, счастливая, красивая. Родная. Их мама. Будто с высоты — в воду. Вот какое это ощущение. Слегка распухшее лицо ещё улыбается, но внутри что-то трескается. Нет. Нет-нет-нет. Ставит стакан. Медленно. Смотрит в свои глаза с фотографии. Потом в глаза Ники. А затем… Сердце начинает биться сильнее. Слишком быстро. Он не двигается — будто прикован к полу. Только что целовал его. Только что вспоминал, как задыхался в его руках. Только что был счастлив. А теперь вглядывается в фото, где виднеется одна единственная истина, которую никогда не перемерить — они братья. Единокровные. Отступает. Как будто рамка может его обжечь. Как будто всё, что было ночью, сейчас должно стать неправдой. Но не становится. Хёнджин всё ещё чувствует — под пальцами, на губах, внутри. Следы и засосы никуда не исчезают. Просто теперь — страшно. Бесконечно и бесповоротно. Он не помнит, как оказывается снова в ванной. Просто в какой-то момент он смотрит в зеркало, а в отражении — лицо, будто не его. Чужое. Чуть бледное, губы сухие, в глазах паника, едва не истерика, завёрнутая в ватную, угнетающую тишину. Хёнджин сжимает край раковины до белых костяшек, будто это может его заземлить. Но не заземляет. Он не может дышать. Физически. Ники — мой брат. Он повторяет это про себя, будто в в попытке поспорить реальностью. Ники — мой родной брат. Прикрывает веки. Ставит ладонь на грудь. Слишком быстро. Сердце будто вырывается наружу. «Прикоснись здесь и почувствуй, как бьётся твоё сердце. Тогда тревога уйдет…» — Враньё! — вырывается бесконтрольно. — Враньё! Не проходит… Не уходит… Вода всё ещё шумит в трубах — он забыл её выключить. Полотенце скомкано на полу. Его футболка висит на вешалке, но он не прикасается к ней. Только когда слышит, как скрипит пол за дверью — тонко, осторожно, — всё внутри обрывается. — Джин…? Голос. Такой сонный. Такой тёплый. До безумия беззаботный. Ники ещё не знает… Ники открывает дверь. Стоит в коридоре. В одних шортах, с растрёпанными волосами и глазами, в которых ещё не до конца рассеялся сон. Смотрит на Хёнджина в упор. Улыбка постепенно гаснет. — Что случилось? Хёнджин молчит. Пытается что-то сказать, горло сжимается рефлекторно. Омега просто смотрит. На его плечи. На ключицу. На шею. На следы, которые оставлял собственными губами. На того, кого не имел права так любить. — Я… — он с трудом находит капельку смелости, хриплой, совершенно сухой. — Нам… Нам нужно поговорить. Ники делает шаг ближе, инстинктивно тянется рукой, но Хёнджин отступает. Не грубо — скорее испуганно. — Пожалуйста. Подожди. Альфа расширяет глаза. Коричневые брови дёргаются в выражении не меньшего страха. — Я… Я помню всё. — Хёнджин глотает. — И… Это было… прекрасно. Это правда. Самое… самое тёплое, что со мной было. Но… Он поворачивается, будто не может смотреть прямо в лицо. — Но… Тишина падает, словно сатиновое одеяло с кровати. Ники с несчетной попытки выпускает воздух из легких и не двигается. Совсем. Хёнджин чувствует, как внутри всё съёживается. Он ненавидит себя за это. За то, что всё испортил. За то, что позволил себе быть счастливым хотя бы одну ночь. — Я хочу кое-что предложить.— он срывается, делает вдох. — Не потому что я хочу всё забыть. А потому что я не знаю, как с этим жить. Ники всё ещё молчит. Но теперь смотрит на него не испуганно. Глубоко. Медленно. И совершенно разочарованно. — Нам нужно к психологу, — Хёнджин выдыхает это будто в пустоту. Как приговор. Должно быть, о пожизненном. Хёнджин сглатывает. Стоит, сжав пальцы, едва ли сдерживаясь от того, чтобы не сморщиться. От острой, резкой боли в районе легких. — Просто послушай. Я не знаю, как с этим жить. Мы должны… — Скажи, что ты шутишь. — Голос Ники уже надламывается, холодный взгляд режет быстро, одним коротким движением. — Скажи, что ты не серьёзно. Что это не то утро, в которое ты говоришь мне, что моя любовь — диагноз. Хёнджин делает шаг вперёд, но Ники мгновенно отступает. — Ты думаешь, я болен? Думаешь, меня можно исправить? Или, может, ты себя хочешь починить? Стыдно стало? Проснулся, увидел мою рубашку на полу и вспомнил, кто я? Родной брат, да? Омега прикрывает глаза на секунду. Воздуха будто нет. По крайней мере, до легких он совершенно не доходит. — Ники, пожалуйста. Я не хочу всё перечёркивать. — он запинается, — Мы можем попробовать это понять. Просто узнать природу. Вместе. Пусть нам кто-то поможет… — Кто, чёрт побери, нам поможет? — взрывается Ники. — Кто скажет, что всё это — нормально? Что ты можешь меня любить не как брата, а как того, с кем ты провёл ночь? Альфа срывается с места и слишком неожиданно подходит ближе, резко, почти сталкиваясь с ним грудью. — Ты сам дал мне это, Джин. Своими руками. Своими глазами. Губами. Теплом. Ты впустил меня в себя так, как никто никогда не пускал. А теперь ты смотришь на меня как на хвору? — Нет. Это не должно было случиться, и я знаю, что это, может быть, моя… — Вина?! — Ники почти смеётся, но в привычном заливистом смехе — слёзы, паника, рана. Контрастно и непривычно. Хёнджин никогда не слышал его таким. — Ты называешь всё, что между нами было — виной? Хёнджин крупно дрожит. Ники встает совсем вплотную. — Ты. — Голос срывается в хрип. — Ты выжигаешь меня изнутри. Полностью. Всего. Для чего, а? — сжимает кулаки, а затем приподнимает ладонь, аккуратно заправляя выпавшую прядку чужих волос за ухо. — Для чего ты позволил мне? Хёнджин открывает рот — но слов нет. Только дыхание, звонкое, рваное, совершенно нездоровое. Его прикосновения… Прикосновения Ники… Уничтожают его целиком. Даже сейчас. Особенно сейчас. — Я ведь не отрицаю, что сам. Я сам. Я понимаю, что в основе всего — я, по большей части моя ошибка. — Ошибка? — прерывает, шагнув ещё ближе, так, что горячее дыхание бьёт в губы. Тишина после этих слов — тяжелее удара. Хёнджин не отвечает. Просто стоит, как будто весь мир под ними вдруг провалился, а теперь остаётся только падать. Молчит. И этим молчанием раздрабливает чужое, совсем молодое сердце. Ники всматривается в него ещё мгновение — с надеждой, отчаянием, до последнего надеясь, что Хёнджин сейчас отступит, сорвётся, скажет «нет, нет, не ошибка», обнимет, прижмёт к себе. Но ничего не происходит. И тогда в Ники что-то ломается. Хлопок — мгновенный. Он со всей силы сшибает с журнального столика семейное фото, то самое, из-за которого всё поползло трещинами. Хёнджин затуманено поднимает глаза. Веки тяжёлые, лёгкие стянуты чем-то тугим, царапающим изнутри. — Я думаю, мне стоит съехать, — будто несмело сознается. Тихо. Заранее извиняясь. — Может врозь это всё пройдёт? Мы станем обычными, как раньше. Ники застывает намертво. Потом медленно, почти лениво мотает головой. Ушат поднимающегося гнева изнутри подавляется трезвым желанием прогнать ненужное, выбить из пространства лишнее. Лишь бы не ранить и так самое ранимое существо напротив. Лишь бы не… Не сделать неправильный шаг, не наговорить глупостей. Голос дрожит, но нотки, едва различаемые в хриплом баритоне — не слабость. Это опасная, тонкая злость. — Лучше бы ты не говорил ничего. Хёнджин опускает взгляд, бесконечно кусает губы. Ступни будто приросли к полу. Воздух в комнате меняется — становится совершенно плотным, удушливым. — Давай сходим к психологу? — просит. И сам вздрагивает от того, как звучит голос — слишком честно, слишком… беспомощно. — Пожалуйста, — Ники делает шаг вперёд. Лицо бледное, взгляд бегает от одного глаза к другому, в тщетной надежды выцепить хоть что-то стоящее его ожиданий. — Больше ни слова. Хёнджин медлит. Затем заговорит снова. И с каждым словом совершенно мазохистски грызет самого себя изнутри: — Послушай, Ники. Послушай… Мне правда… Если бы я ничего не чувствовал в ответ — меня бы это не пугало до такой степени. — Хёнджин. Предупреждение. Омега делает шаг ближе, почти наугад. Сквозь испуг. Сквозь собственную слабость. — Давай попробуем вместе? Вдруг это исправимо? Вдруг мы действительно… лишь больны? У Ники срывается дыхание. Лицо резко меняется — он вцепляется пальцами в край стола, из последних сил сдерживая себя от срыва. — У каждой проблемы имеется решение… — Замолчи, блядь! Замолчи! — омега вздрагивает от неожиданно отчаянной попытки достучаться до него. — Ники… — Заткнись. Выдыхает медленно, резко отводит голову в сторону, будто пытаясь щелкнуть шеей и прикрывает веки. — Просто… заткнись, — уже тише, уже более… уязвимо. Хёнджин не шевелится. Ники отстраняется слегка. Прислоняется пораженно к стене. — Что вчера было? Что, чёрт возьми, тогда нашло на тебя? Если с утра ты выдаёшь мне это? Не даёт даже возможности ответить. Протяжно мычит. Хрипло. Вибрирующе. С каким-то странным удовольствием. Почти с надрывным. — Я понял. Я понял всё. — Хёнджин, вслушиваясь, сжимает челюсть, слишком звонко сглатывая накопившуюся слюну. Начало предложения уже пугающее. — Ты просто испугался, что я действительно смогу почувствовать что-то к другому человеку. Альфа делает шаг, криво, ноги не слушаются, и продолжает: — Ты испугался, что станешь не нужен мне. Что Джия нужна будет больше. Вот почему ты вчера сделал этот блядский шаг. Дыхание рвётся между пухлых омежьих губ, но он не перебивает. Он не может. Он знает, что если скажет хоть слово — ситуация станет абсолютно патовой. И, вполне вероятно, окончательной. — Я думал, ты честен, — Ники выдыхает, голос становится ниже, глуше. — А ты просто забеспокоился, что я перестану валяться в твоих ногах. Беречь тебя, заботиться лишь о тебе. Вот и всё. Всё это — не про любовь. Это про страх. Хёнджин поднимает взгляд. В глазах — не оправдание. Только боль. Никак не скрытая, никак не замаскированная. Чистая, такая простая. Каждое вылетевшее с рта слово только что не менее оскорбительно, чем бесконечные плевки прямо в лицо. — Это абсолютно не так, — шепчет в ответ, почти беззвучно. — Ты не понимаешь… — Нет, Хёнджин, — почти безжизненно. — Это ты ничего не понимаешь. Не понимал. И не поймешь. Тебе нравится издеваться надо мной. — Ники говорит ровно. Тишина слишком осязаемо сгущается между словами. — С самого детства. Хёнджин вздрагивает. — Что ты несёшь?! — Ты наслаждаешься моим вниманием. Тебе нравится, когда я тянусь. Когда трогаю тебя. А потом приходит утро, и ты стираешь всё, входишь в свою любимую позицию. В позицию, в которой ты лишь позволяешь. Хёнджин отступает. Не физически — вглубь себя, в ту отдаленную точку, где совершенно ужасающая неясность пульсирует, набирает обороты. — Прекрати… всё не так.. — Тебе страшно, — Ники делает шаг вперёд, не отрывая ледяных, почти арктических глаз. — Что я могу быть с кем-то. По-настоящему. Без тени. Без грязи, которая есть между нами. — Ники. — Тебе тяжело представить, что я целую кого-то. Что думаю о чьём-то теле. Что я могу входить в кого-то… Хёнджин не выдерживает. Бьёт. Неосознанно. Не сильно, но резко. Идеально по щеке. Пальцы обжигают кожу. Воздух становится липким, поглощающим. Все просто. Омега не сдержался от невозможности всё это слышать. От одного факта того, что эти слова вообще родились у Ники в мыслях. Пощёчина звучит глухо. Кольцо на среднем пальце, забытое, почти невесомое, какое-то вжившееся в палец за годы носки рассекает губу. Кровь появляется сразу. Тонкая, точечная, ало-контрастная. И сразу — слишком контрастная на белоснежной коже. Слишком неправильная. Ники не отшатывается. Он просто замирает, словно в нём выключили всё живое на секунду. А Хёнджин в ту же секунду рассыпается. — Ники, — рвётся из него. — Ники, я не… я не хотел. Я… прости. Я не знал, что кольцо — оно… Он тянется, не касаясь. Руки дрожат. В горле — ком, такой плотный, что становится совершенно непомерной задачей его сглотнуть. — Я не хотел, — начинает плакать. — Я клянусь. Это не… Я просто… это кольцо… чёрт, прости, пожалуйста. Не отрывая глаз смотрит на капли, капающие с подбородка. — Мне жаль, мне так жаль, — повторяет уже почти беззвучно. — Не надо было… я не имел права. Ники выдыхает сквозь нос. Медленно. Смотрит прямо. В глазах — не злость. Пустота. Такая, что внутри Хёнджина всё проваливается. Он готов упасть на колени. Разбить себе ладони, выцарапать из памяти этот миг. Ники смеётся. Настолько неожиданно и громко, глубоко, с надрывом, и с каким-то истерическим всхлипом в конце, что всё тело Хёнджина покрывается холодом. — Понравилось? Хёнджин натурально впадает в ужас от озвученного вслух вопроса. Рассматривает собственного брата, и не узнаёт его. Или, напротив, слишком ясно видит — впервые за всё это время. Другую сторону Ники. Ту, которую ранее альфа никогда бы не показал своему любимому брату. Никогда бы не посмел, никогда бы не осмелился. — Что ты… что ты говоришь? — в голосе надлом. Хёнджин делает шаг назад, неловко, спиной почти натыкаясь на стену, обнимает собственные плечи руками. — Как ты можешь такое спрашивать? Слова рвутся наружу, срываются, захлёбываются собственным, нездоровым, совершенно кривым дыханием. Омега заикается, язык перестает подчиняться. — Ты так неправ… совершенно неправ! Пальцы дрожат. Губы трясутся. Хёнджин тонет в попытке объяснить, спастись, вымолить хоть частичку понимания. — Я бы никогда… — шепчет, глядя в пустоту между ними. А затем сдается. — Я не знаю, что делать! Слышишь?! Я не знаю, как поступить! Вся ночь — это правда! И все слова мои — правда! И прости, что я не такой сильный как ты, Ники! Прости, что я не могу взять и разложить это по полочкам! У меня не было всей жизни на это. Я осознал только сейчас. И сейчас я… Так нельзя. Умоляю, не злись на меня. Умоляю, не смотри так на меня! Мне нужно поговорить хоть с кем-то… Нам нужна помощь… Слова прерывают почти варварски. Одним движением. Ники вжимает его в стену с такой силой, что Хёнджин едва ловит воздух. Рука сжимает его бедро — резко, грубо. Поднимает ногу, вдавливает её в своё свое тело. Кожа прижимается к шортам плотно, без остатка, молниеносно. И тут же — начинает двигаться. Ритмично, намеренно, с каким-то странным, пугающим упорством. Хёнджин захлёбывается в ощущениях. Тело не слушается. Стоны, всхлипы и просто банальные попытки вдохнуть срываются с губ короткими звуками, судорожно. Сердце бьётся будто не внутри груди — везде. В горле, в животе, в ладонях, сжимающих плотную гладкую кожу на плечах Ники. Альфа толкается прямо в обнаженные ягодицы. Из одежды на Хёнджине — всё ещё лишь чужая рубашка. — Хватит… — выходит тихо. Слишком тихо. Он не знает, слышит ли его кто-то, кроме собственного страха. — Ники… пожалуйста… А тот толкается сильнее. Не ради удовольствия. Ради унижения. Ради того, чтобы сделать ему так же больно, как больно сейчас самому себе. — Вот это ты собрался обсуждать?.. — голос у Ники вкрадчивый, но в нём трещит что-то острое, с будто обожжённое изнутри. Он говорит в упор, почти касаясь губами его уха. — Отвечай. Давай. Вспоминай. Хёнджин хныкает, ощущая две холодные фаланги у взмокшего, сокращающегося входа. Ресницы вздрагивают, веки прикрываются. Смотреть в глаза Ники — что-то на невозможном прямо сейчас. Альфа не дает ни поблажек, ни возможности передохнуть. Удушает собой, вовлекает во все процессы разом и хватает чужую ладонь, которой проводит по собственному затвердевшему стволу через ткань. — Вспоминай, как он был в тебе. Как ты стонал. Как хватался за меня, как будто тонул, — говорит это почти ласково. Ласково настолько, насколько же и обманчиво. Нет в нем ни капли нежности. Лишь жгучая, полная больного желания близость. Грязная. Прекрасная. Их. — Часть меня всё ещё в тебе, да? — указательный палец наряду со средним собирают вытекающую из ануса жидкость. Его жидкость. Его семя, которое Хёнджин так и не удосужился вымыть. — Это ты хочешь рассказать врачу? Ты уверен? Он всё ближе. Говорит, будто врастает в него — не голосом, а телом, дыханием, тяжестью взгляда. Хёнджин сжимает челюсть, снова теряя собственное «я». Не может ни уйти, ни ответить. Быть цельным - невероятно, невозможно. — Это то, чего ты хотел с утра? Закончить? Откатиться? Снова стать просто братьями? — он вбивается в его пространство, так глубоко, что слова становятся почти физическими. — Я хотел встать до тебя. Принести завтрак. Хотел начать красиво. Как ты любишь. По твоим правилам. Но теперь — что? Сказка не удалась? Или ты решил, что доктор из тебя всё это вытащит, да? Ники дышит быстро, будто захлёбывается своей же яростью, своим же желанием. Хёнджин чувствует его — напряжённого, возбуждённого, потерянного. Пальцы массируют вход так правильно и так хорошо, что Хёнджин едва ли держится на ногах. Это уже не ругань. Скорее крики на языке прикосновений. Он хочет отстраниться, закрыть глаза, исчезнуть. Сказать: «Ты не понимаешь». Сказать: «Мне очень страшно». И тут — хлопок двери. Всё внутри сворачивается в крошечную точку. Мама. Она в доме. Она здесь. И если она сейчас войдёт — если хоть одним глазом увидит их — вот так — в переплетении тел, в отчаянном, беззащитном, почти неприличном… Врывается давно позабытое чувство беспомощности. Хёнджин хочет вдохнуть. Пытается. Один раз... другой. Воздуха нет. Горло сжимается, грудь ходит вверх-вниз, но толку нет — пусто. Ну же. Всего один вдох. Один глоток кислорода. Ничего. Мир становится вялым, акварельным, цвета расплываются, а звук начинает доноситься будто из подводного мира. Он ещё видит глаза напротив — большие, округлённые, растерянные. — Джин? Секунда. И они уже в той самой позе, как когда-то, много лет назад. Когда приступы случались по ночам, и Ники знал: тёплая ладонь на затылке и укол — вот и всё, что нужно, чтобы жизнь вернулась в тело. — Сейчас… поставлю лекарство. Потерпи, малыш. Голос дрожит, но руки — уверенные. Движения чёткие, отрепетированные. Как будто и правда прошло не много лет, а только одна минута. Всё те же пальцы, всё тот же мягкий шёпот, только теперь в них — не детская забота. В них — вина. И любовь. Такой страшной силы, что от неё перехватывает дыхание сильнее, чем от асфиксии. — Всё будет хорошо… — почти неслышно. — Сейчас станет легче. Сейчас… Сейчас пройдет. Нужно ввести внутримышечно… прости, я знаю, что это больно. и помню, как ты не любишь… но нужно, — бормочет почти себе под нос, и всё звучит так буднично, словно они опять в детской комнате с рисунками на стенах. — Нам надо сбить спазм, пока не поздно. Я с тобой, Джин. Всё будет хорошо. Шприц входит под кожу легко, без суеты, будто это обыденность. Хёнджин чувствует укол, ледяное расползающееся лекарство. Знакомое распирающее чувство вызывает табун мурашек по всему телу. А потом — горячая ладонь на затылке. Тепло. Невероятное, почти колючее родное тепло. Омега хочет что-то сказать. Пробует. Но язык не слушается. Сил нет ни на протест, ни на благодарность. Только хриплый, сдавленный вдох, наконец-то прорвавшийся сквозь горло. А потом — медленный выдох. Как будто его снова собрали по частям.