Грязные привычки

Ники.

Ощущать себя как человек, отдавший все силы для воплощения желаемого, но не унеся с собой ни капли в ответ — отвратительно. Ники останавливается на пороге. Глаза молниеносно цепляются за отсутствие. Вещей. Тех самых, что ещё недавно были немного общими. Немного света, немного тепла, немного утренней небрежности, где Хёнджин ковырялся в поисках очередной смятой футболки. Место, которое радовало глаз и теплило надежду, — единственное, где и впрямь стабильно смешивались два запаха и чувствовалось единение. Чисто. Будто кто-то наплевательски вынул из пространства последнюю частицу жизни, выветрил аромат их тихих разговоров, славных и потрясающих столкновений. Улыбается. Тонко, криво, будто не может решить, смеётся он или плачет. Потому что даже это — даже такую незначимую, казалось бы, мелочь, — Хёнджин всё же забрал. Не смог оставить ни одной крошки, ни одного невинного следа, который мог бы достаться только Ники. Всё взял. Всё унёс. Отобрал. — Потрясающе, — говорит шёпотом, прикусывая щёку изнутри и закрывая глаза. Медленно, беззвучно, падает на кровать. Не раздеваясь, не стараясь устроиться удобнее — просто падает. В распахнутую пустоту. Лицом вниз, прямо в сердце теперь самой неуютной на свете комнаты, в её молчание. Простыни холодные. Воздух слишком чистый. И всё в нём — без него. Конфликт, в котором затаилось то, что было между ними, обнимает Ники до ломоты. Засыпает не сразу. Просто лежит. Мечтает — до дрожи в пальцах, до онемения в горле, до бессмысленного стука сердца, — чтобы всё выключилось. Чтобы существовала кнопка: простая, грубая, без изящества, но чертовски необходимая. Кнопка, что одним нажатием вырывает из груди боль — как хирурги вырезают опухоли: ровно, безжалостно, навсегда. Кнопка, отвечающая за чувства. За тупой стук под рёбрами. За горький привкус слов, сказанных слишком поздно — или слишком раняще. «Подавись этим словом». За то, как любовь обращается в вину. И чтобы у этой кнопки не было ограничений. Никаких правил, никаких последствий — только право нажимать снова и снова, пока не останется ни звука, ни привкуса, ни имени. Потому что правда, от которой хочется соскрести кожу, заключается в том, что Ники скучает. Скучает до тяжести на ключицах, до физической невозможности нормально вдохнуть. И на этом фоне жалеет. «Никакая мы не семья». Не так, как жалеют из слабости, — здесь что-то иное, глубже, тише. Жалеет, потому что где-то внутри всё ещё стоит с опущенной головой перед Хёнджином в гостиной и не хочет грубить, не хочет ругаться, но не знает, как иначе защитить себя. Как заступиться за собственные чувства. Он ведь был прав. Он действительно был. Слова, обиды, молчания копились слишком долго, и когда вышли наружу, уже не были сознательными предложениями. Они стали приговором. Ники это понимает. Логически. Зрелой, уставшей частью себя. Но чувства — они ведь никогда не живут по логике. Поддавались бы они логике, он бы не влюбился в собственного брата. И именно поэтому сейчас, среди тишины, что режет слух, он ощущает, знает — он теряет. Катастрофически стремительно. Теряет Хёнджина. Его доверие. И роняет себя на самое дно. Ники кто-то грубо выдёргивает из сна прямиком за шиворот. Комната ещё полна мутного, раннего света, стены дышат прохладой, и на секунду всё кажется неправдой. Ники просто слышит чужие шаги где-то в коридоре. Но потом — голос оказывается практически над ухом. Встревоженный. Знакомый. Но совершенно неожиданный. — Вставай. Быстрее, — Джейк. Его лицо слишком близко. Какое-то напряжённое, скомканное тревогой. — У Джии проблемы. Мы выехали практически следом за тобой. Пиздец как долго ехали, братан… Ники моргает, всё ещё лавируя между миром сна и внезапным, странновато трескучим настоящим Джейк уже мечется по комнате, хватая на ходу его чёрную куртку, телефон и ключи от машины. Движется резко, на вдохах, будто воздуха ему от чего-то катастрофически мало. Паника звенит в каждом его движении — не громко, но остро, достаточно заметно, чтобы Ники проснулся с концами. — Подожди. Что значит «проблемы»? — спрашивает растеряно, но уже встаёт, натягивая джемпер, не разбирая, что за вещь попалась под руку. Ткань холодная, время тянется, но мысли бегут быстрее. — Ёе отец. Сказали, что он напился и разносит дом к чертовой матери, — Джейк оборачивается. — Он заперся, не открывает двери и буянит… У него дрожат руки. Ники застёгивает молнию, шагает к выходу. Пальцы ещё не слушаются до конца, тело будто чужое, всё делается на автомате. Мысль о Джии вжимается в грудь — не картинка, не слова, а ощущение. Ники отчего-то до жути становится жаль. Она единожды в шутку упоминала, что в действительности имеются проблемы с отцом. Но Ники никогда не задумывался об этом всерьёз, потому что Джия до банального не выглядела как девушка, над проблемами которой стоило бы задуматься. — Как ты зашёл? — спрашивает уже на ходу. — Пришлось разбудить Хёнджина. Ты не брал трубку, — уточняет Джейк и кивает в сторону выхода, даже не глядя на самого альфу. Ники уже на полпути к двери. Джия стоит практически на пороге, совершенно не похожая на себя. Какая-то растерянная, непривычно уязвимая. Сердце колотится где-то высоко, под ключицей, выстукивая глухую тревогу. Быстрым шагом идёт прямо к ней. Смотрит в глаза, которые отвечают ему отблеском еле заметных слёз. Ники не выносит, когда кто-то из его окружения страдает. Чужая боль цепляет его так, словно расползается внутри него самого — медленно, нестерпимо. Особенно тяжело ему видеть слёзы омег, хрупких и беззащитных в своей печали. Почти не осознавая, что делает, он скользит рукой по плечу подруги, прижимая её к себе. Она тотчас же ныряет в его объятия, всем своим существом цепляясь за то тихое тепло, которое он щедро отдаёт, даже не задумываясь. — Не раскисай. Сейчас поедем и решим. И тянется к дверной ручке. Но в последнюю секунду что-то невидимое, почти физическое, — лёгкий укол в затылок — останавливает его. Он замирает. Обернуться равно вдоху холодного воздуха после жарких июльских дней. Тонкая фигура недвижно стоит в дверном проёме. Хёнджин. В тёмной, слегка сбившейся пижаме, босой, с растрёпанными волосами и лицом, в котором отражается не сон, а беспокойство. В нём что-то детское, незащищённое, как у ребёнка, которого забыли забрать домой. Стоит, вжавшись плечом в дверную раму, будто боится, что его прогонят, если ступит хоть шаг вперёд. Он молчит. Только смотрит. Долго. Пристально. И Ники на всех уровнях сознания ощущает, как в этом взгляде дрожит вопрос. Несказанный, рвущийся наружу. Хёнджин хочет что-то произнести, хочет удержать, взглядом, шёпотом, прикосновением, чем угодно, но никак не может выговорить. И Ники в другой день, в другой жизни, с любым другим человеком, может быть, прошёл бы мимо. Автоматом, не вдаваясь, не углубляясь, просто… мимо. Но сейчас — нет. Когда это Хёнджин… Никогда нет. Медленно опускает руку с дверной ручки. Поворачивает голову. Словно испытывая агонию в каждом суставе. Делает шаг к нему. Ровно настолько, чтобы между ними осталось меньше метра, и задерживает дыхание. — Ложись спать, — говорит тихо. Неожиданно мягко. Ласково, почти нежно, как будто уговаривает ребёнка не бояться грома. — Ладно? Я скоро вернусь. Слова тают в воздухе, липко оседают на коже. Хочется укусить себя за язык. Оттого, как голос выдаёт то, что очевидно не должно было звучать. Хёнджин смотрит на него, будто в первый раз. Глаза бегают по лицу — торопливо, испуганно, будто ищут, за что зацепиться. За что удержаться. То на него, то на Джейка, застывшего в нерешительной тени за спиной, и задерживаются на Джие. Пухлые от природы губы сначала сжимаются, а затем приоткрываются. Он невыносимо сильно хочет что-то сказать. Но говорит не сразу. Пальцы вжимаются в ладони, наверное, до болезненных ощущений. Хёнджин весь в целом ощущается так, будто едва ли держит весь хрупкий каркас. — Ты можешь не уезжать? — говорит наконец слишком тихо, чтобы прозвучать уверенно. Слишком честно, чтобы не захлебнуться от желания поцеловать его. И у Ники что-то вздрагивает. Резко. Так, если бы его разом тесно сжали изнутри. Хёнджин стоит перед ним, до безумия живой, открытый, уязвимый. До хруста костей красивый. Даже сейчас. Особенно сейчас. Ники бы остался. Ради него — остался бы. Закрыл бы дверь, снял куртку, забрался бы в кровать, лёг рядом и просто смотрел, пока тот не заснёт. А потом ещё немного. И ещё. Но нельзя. — Просто ложись спать, — судорожно выдыхает. — Ничего такого не происходит. Я вернусь через пару часов. Хорошо? Желание прикоснуться обжигает конечности. Но невозможность подойти ближе испепеляет внутренности, явно доминируя и склоняя чашу весов в свою сторону. Слишком тонкий лёд. И Ники знает, насколько больно проваливаться, если наступить не туда. Хёнджин кивает. Ничего не говорит. Только остаётся стоять. В том же проёме. В той же позе. И когда дверь захлопывается — глухо, окончательно — в доме остаётся не тишина. В доме остаётся он. Воздух снаружи режет лицо, и всё происходит быстро — слишком быстро. Ступени пролетают под ногами, улица скользит навстречу, город ещё спит, а у них внутри — ни сна, ни покоя. Только тревога. Только спешка. Только холодные сиденья автомобиля и встревоженное лицо Джии. Они едут молча. Шорох шин по пустой дороге тянется бесконечной полосой в темноту, будто сам воздух сопротивляется каждому движению. В салоне пахнет сыростью, воздухом после дождя и чем-то ещё — беспокойством, которое не получается скрыть. Джия сидит, вжавшись в кресло позади. Пальцы на коленях сцеплены в замок, костяшки белеют. Она не смотрит ни на дорогу, ни на Ники, ни на Джейка — только в одну точку перед собой. Ники периодически обращает внимание через зеркало заднего вида на её тусклые глаза. Машину трясёт на поворотах, и каждый толчок встряхивает её изнутри. В висках стучит кровь. В горле саднит горький ком. Когда подъезжают, улица кажется ненастоящей: лампы вспыхивают слишком блеклым светом, трава во дворе пожухла. Морось нещадно бьёт по щекам. Джия почти выбегает из машины. Ключи дрожат в её руке, дребезжа о металл замочной скважины. Один поворот — и дверь поддаётся с лёгким, пугающим щелчком. Ники и Джейк заходят сразу следом. Тишина в доме — тяжёлая, как свинец. Внимание привлекает оглушительный хруст под массивными кроссовками — стекло. Всё разнесено. Куски мебели валяются повсюду: ножки стульев сломаны, спинки кресел выворочены, столешницы расколоты пополам. Осколки тарелок и бокалов устилают пол. И в этой абсолютной катастрофе — фигура. Мужчина, нависший над остатками когда-то уютной кухни, сжимает в руках бутылку. Лицо бледное, местами жёлтоватое с красными пятнами, а глаза мутные, явно затуманенные алкоголем. Он даже не реагирует на звук. Только качается из стороны в сторону, словно на ветру. Джия судорожно и прерывисто хлюпает носом. На её лице читается внутреннее разламывание. Девушка бледнеет от ужаса, от обиды, от безысходности, которая пахнет истерикой и стеклянной крошкой на полу. Губы Джии беззвучно шевелятся, но слова застревают глубоко в горле, не рождаясь на свет. Ники мягко касается её плеча. Тонкий жест поддержки, почти невесомый. И только тогда она позволяет себе вдохнуть. С пьяными людьми Ники сталкивался не часто, но было вполне ожидаемо, что реакция на двух незнакомых парней в доме будет совершенно банальной, очевидной. И оказывается прав. Потому что пьяный мужчина уже через мгновение лезет выяснять отношения, покрывая десятиэтажным матом и зажевывая окончания слов. Ники быстро, ловко, но без излишней грубости перехватывает мужчину за плечи и старается удержать того на месте. Мужчина рычит, дёргается. Но это не срабатывает должным образом, потому что вырваться ему не удаётся. Зато удаётся сделать нечто другое — попасть краем бутылки Ники в скулу. Боль ярко вспыхивает, раскалывая лицо, но Ники даже не шевелится, только усиливая хватку. Джейк подходит с другой стороны, отнимает бутылку. — Спокойно, — шепчет Ники, будто укрощая не человека, а загнанного зверя. — Всё хорошо, всё уже хорошо. Джия стоит неподвижно. Друзья осторожно укладывают отца на диван — один придерживает за плечи, другой за запястья, чтобы не поранился ни он сам, ни кто-либо ещё. Отец мычит что-то, уже почти теряя сознание, голова его запрокидывается, руки слабо сжимаются в кулаки, а потом опадают безвольно. Дешёвый алкоголь, затхлый воздух, запах разбитого дерева и мокрой земли с улицы — всё это смешивается в один невыносимо знакомый аромат ночных кошмаров. По одному только виду становится понятно: простым сном и лёгким похмельем здесь не отделаться. И словно в подтверждение этой догадки, мужчину начинает трясти — мелкая дрожь пронизывает его тело, застывает на коже холодным ознобом, а за ней приходит судорожная рвота. День будет долгим. Они действуют молча, словно слаженная команда, перекидывая друг другу задачи, как мяч: кто-то уже несёт таз, другой приносит воду, Джия находит в аптечке нужные лекарства. Каждое действие — точное, бережное, насквозь пропитанное тревогой и заботой о Джие. Время тянется вязко, как густой мёд, а за окнами медленно начинается день. Они возятся с ним до самого заката, не отрываясь ни на минуту, пока наконец не удаётся усмирить лихорадку и облегчить мучения. И только тогда, когда обессиленный мужчина, проваливается в долгожданный, спасительный сон, они позволяют себе выдохнуть — тихо, почти неслышно, боясь спугнуть едва уловимое спокойствие. Ники поднимает взгляд на Джию — внимательный, полный немого вопроса: ты в порядке? Джия кивает. И это абсолютная неправда. Ничего не в порядке. Она опускается на корточки, дрожащими пальцами начинает собирать крупные осколки со старого ковра. Тёплая ладонь останавливает. Чужие руки мягко отнимают у неё стекло. Бережно освобождают от тяжёлого, бессмысленного труда. — Оставь, — Ники отрицательно мотает головой, внимательно вглядываясь. — Не надо. Слова имеют эффект тёплого пледа, накинутого на обмороженные плечи. И Джия, впервые за всё время, позволяет себе заплакать — тихо, почти незаметно, склонив голову так, чтобы никто не увидел. Ники не мешает ей разобраться с собственными чувствами. Нужно прожить момент и отпустить. Просто отворачивается. Омегам чаще всего в этом помогают слёзы, это вполне нормально. Ему просто не стоит наблюдать за этим. И уже через пару мгновений каждый находит, чем может себя занять. Джейк молча возится у кухонной стойки, бесконечно протирая влажной тряпкой одно и то же место. Ники остаётся рядом с Джией, время от времени наклоняясь, чтобы собрать хотя бы крупный мусор — осколки, ножки от стульев, смятые салфетки. Голова раскалывается. По правде говоря, Ники настолько вымотан, что прямо сейчас, не раздумывая, хотел бы просто лечь на любую поверхность и прикрыть глаза. У него похмелье. Он ехал почти семь часов на автобусе лишь бы… Лишь бы просто поскорее увидеть Хёнджина. Столкнулся с Минхо. Проспал что-то около трёх часов, и его подняли почти насильно. Настроение в целом оставляло желать лучшего, но, с другой стороны, Ники был несказанно рад тому, что проблема была хотя бы частично решена. Ему в любом случае не всё равно на благополучие этой девушки. Она — одна из тех немногих, с кем ему приятно вести общение и с кем комфортно находиться рядом. В какой-то момент Ники собирается отнести полный мусорный мешок к углу прихожей, где складывается весь мусор для дальнейшего выноса на улицу, когда сталкивается с Джией. Грудью. Невесомое прикосновение, едва заметный щелчок, но девушка отчего-то слишком долго зависает на месте. Смотрит прямо в глаза. И тем же взглядом едва ли мажет по… губам. — Джия? — А? — Ники хмурится. — Я пройду? Джия выглядит сильно смущённой, когда быстрым движением смещает своё тело вбок. Но куда более растерянным выглядит Ники. После небольшого перекуса они все вместе ложатся спать в комнате Джии. Она на кровати, Джейк и Ники на матрасе на полу. Воскресенье. Нужно хотя бы мало-мальски выспаться перед учебным днем. Когда первые бледные полосы света ложатся на стены, они собираются на кухне. Три кружки, три удушливых вдоха. Джия ставит перед каждым чашку с кофе — дешёвым, крепким, обжигающе реальным. Сама садится последней, рядом с Ники, проводит рукой по лицу и слегка облокачивается на чужую спинку стула. Они сидят какое-то время молча. В достаточно комфортной тишине. — Спасибо вам. Правда, — говорит она обоим, но одновременно с этим обращаясь будто только к Ники. Всё в языке её тела разговаривает прямо сейчас только с ним. — Никто никогда не делал подобного для меня. Взгляд, корпус, слова — обращено только к нему. И Ники чувствует определённую несправедливость. Потому что это Джейк отдал последние наличные на такси, чтобы довезти их до города. И это Джейк позаботился о том, чтобы Джия сейчас могла спокойно сидеть и попивать чёрный зерновой кофе из своей кружки фисташкового цвета. Но ничего не говорит. — Ники, ты на пары поедешь? — уточняет Джейк. Ники лишь устало жмёт плечами в ответ. — Нет. Думаю, мне лучше остаться здесь на сегодня. По крайней мере, пока он не протрезвеет, — большим пальцем указывает на пьяную тушу, похрапывающе спящую на диване. — Я возьму твою машину? Мне нужно отметиться хотя бы на истории, — Ники коротко кивает в ответ. — Вернусь, как смогу. Не проходит и десяти минут, как Джейк уезжает. Время снова застывает вязкой, тягучей массой, пока они приступают к окончательной уборке дома. Осколки, обломки, разбросанные вещи — безмолвные свидетели недавнего хаоса. Они работают молча, лишь изредка обмениваясь короткими фразами. Ники передвигает мебель, вытирает пыль, собирает мусор — движения механические, заученные. Мысли о Хёнджине пульсируют где-то на периферии сознания, но нет сил даже просто сформулировать их. Три бессонные ночи, пульсирующая боль в висках, беспокойство о Джии, изнурительная физическая работа — всё это сливается в один сплошной поток усталости. Сейчас он хочет только одного: домой, в кровать, провалиться в сон и не просыпаться двое суток. Нет ни сил, ни слов ни для обид, ни для объяснений. Внутри — просто пустота. И тяжёлый, ледяной ком в районе груди. Сумерки сгущаются над городом, когда Джейк приезжает обратно, а дом хотя бы издалека становится похож на благополучное место. Ники, обессиленный, с трудом переставляет ноги, садясь в собственную машину. — Хёнджин спрашивал о тебе, — бросает Джейк, протягивая ему телефон. Блять. Телефон. Ники даже не заметил, что оставил его в машине. Экран светится десятками пропущенных сообщений. «Ты где?» «Ответь, прошу» «Ты сказал пару часов, Ники» «Непривычно ехать на пары без тебя» «Ты мне мстишь за молчание? Я больше так не буду» «Ты ведь заберёшь меня с пар? Тут дождь, знаешь?» «Ники, ты злишься на меня? Поэтому не отвечаешь?» «Просто скажи, что ты в порядке, и я перестану столько писать» «Ники?» «Прости меня» «Прошу, просто ответь мне» Каждое написанное слово — лёгкое шипучее прикосновение к открытой ране. — Чёрт. Внутри что-то болезненно сжимается, но сил на ответ не находится. Да уже и бессмысленно. Последнее сообщение было отправлено около двух часов назад. Всё, на что хватает Ники, — на долгий, шумный и совершенно обессиленный выдох. Дома, когда он подходит к двери, его едва ли не сбивают с ног прямо на пороге, стоит ему лишь слегка толкнуть её внутрь. Хёнджин вжимается в него с такой силой, что кожаная ткань на плечах трещит, пока влажный и холодный кончик носа зарывается в изгиб шеи. — Наконец-то, — суетливо бубнит, слегка отстраняясь и заглядывая в глаза. В душу. В самое основание всего естества. — Ты не отвечал, и я подумал, что ты уехал. Насовсем. Ники дышит глубоко, почти на языке чувствуя кисло-сладкий привкус малины. Такой спелой, такой сочной и самой желанной. Молчит, ошарашенно вглядываясь в бегающие, расширенные до черноты всей сетчатки глаза́ и стремительно отъезжая крышей. Как же тепло, чёрт подери, как же хорошо. — Я забыл телефон в машине, ты чего? Хёнджин поджимает пухлые губы и откашливается. — Откуда это? — невесомо проводит по воспалённой скуле. — Я помогал Джие, ерунда. Молчание отдаётся покалыванием на кончиках пальцев. Хёнджин отходит на шаг назад, слегка опуская плечи и великодушно пропуская брата в дом. Ники не до конца понимает сейчас чужое настроение. С одной стороны, Хёнджин и впрямь старается натянуть улыбку и вести себя нормально. Но с другой, выглядит так, будто только что услышал новость, совершенно точно отпечатавшуюся кинжалом в спине. — Ты ночевал с ней? — сжимает руки в кулаки и проходится по костяшкам успокаивающими касаниями большого пальца. Ники заторможенно проморагивается. — Да. Хёнджин кратко кивает, нервно прикусывая губу. До душа альфа доходит почти на автопилоте. Ники долго стоит под струями горячей воды, пытаясь смыть с себя не только грязь и усталость двух последних дней, но и тягостное чувство вины, горький осадок от ненарочного, незапланированного игнорирования. Он выходит из ванной, опускается на диван и смотрит в мерцающий экран телевизора в гостиной. Картинки сливаются в бессмысленный поток, звук тонет в тишине квартиры. Усталость обволакивает мягким, но тяжёлым одеялом, но сон не приходит. Ники морщит нос и прикрывает веки. Хёнджин. Пальцы сами печатают, Ники даже не задумывается о том, что делает, когда отправляет сообщение, гласящее: «Придёшь ко мне в гостиную?» И ответ не заставляет себя долго ждать. Короткий скрип двери, и зажатая фигура уже мелькает на пороге. Прислонившись рукой к стенке, смотрит исподлобья. Он в одной пижаме. Облокотившись плечом о стену, тонкими пальцами зацепившись за шершавую поверхность, он смотрит снизу вверх — исподлобья, осторожно, как дикий зверёк, пригнанный к ловушке собственным желанием. — Иди сюда. Едва успевает прошептать Ники, потому что голос его предательски рвётся, сминая слова в ком. Жар мгновенно вспыхивает под кожей. Приходится с усилием сглотнуть — горло саднит от непроглоченных желаний. Короткие тонкие шорты, белоснежная майка, невесомая, почти прозрачная в этом приглушённом свете. Изумительное тело тонет в зыбкой ткани: очерченные линии бёдер, намёк на упругость живота, изгиб шеи, где пульс стучит предательски быстро. Майка задралась, приоткрывая тёплую кожу. Свет ласкает его, оставляя серебристые мазки по внутренним сторонам рук, по груди, по тонким запястьям. Хёнджин осторожно трогается с места. Нерасторопно ложится рядом, прислоняя лицо к собственной ладони, которая служит барьером между его кожей и тканью подушки. Они смотрят друг на друга так, словно на них всё начинается и заканчивается тоже. Всё вокруг перестаёт иметь смысл, время замедляется, дождь за окном становится совершенно неслышимым, вместе с шумом телевизора. Хёнджин двигается немного ближе, ласково касаясь тыльной стороной ладони чужой, и разлепляет сухие губы, когда на полувыдохе произносит: — А я сдал матанализ. Ники требуется несколько секунд, чтобы осознать услышанную фразу. Альфа мягко улыбается, прикрывая глаза и слегка прикусывая щёку изнутри. — Ты умница. Моя маленькая умница. Хёнджин сияет улыбкой в ответ, слепит очаровательными ямочками с обеих сторон упругих щек. Он приближается — так близко, что горячее, прерывистое дыхание обжигает скулу, ещё ноющую от недавней боли. И прежде чем Ники успевает моргнуть, лёгкие пальцы скользят выше — по открытому предплечью, вверх, к плечу. Тонкие, осторожные движения — будто боясь ранить, но при этом дерзко, будто требуя: почувствуй, как я тосковал. — Мне впервые за всё это время спокойно. И это откровение становится выстрелом в самый висок. Мурашки пробегаются табуном по коже, отзываясь в позвоночнике предательской дрожью. Ники опускает взгляд — на эти тонкие запястья, на пальцы, которые касаются его так бережно, словно он драгоценность. — Она нравится тебе? Ники сам тянется к нему. Сначала медленно, будто во сне, прокладывая ладонью путь от узкой талии по спине — туда, где под тканью майки чувствуется хрупкая тёплая кожа. Но чувствует сопротивление. Хёнджин злится на отсутствие отрицания, из-за чего мгновенно зажимается и пытается встать. Но Ники успевает схватиться за тонкое запястье и смело притянуть обратно. — Тише. Звучит как приказ, но иначе омега так просто не отказался бы от подступающей истерики. Хёнджин вздрагивает всем телом — и сам, добровольно, утыкается носом в шею Ники, вдыхая жадно его запах. — Прошу, ответь. Ты остыл ко мне? — Хёнджин шепчет настолько чувственно, что у Ники возникает непреодолимое желание расхохотаться от абсурдности этих мыслей. — Остыть могут чай и кофе. Я к тебе — нет. Тепло их тел сталкивается — мягко, почти невесомо, но достаточно, чтобы воспламенить воздух вокруг. Пальцы альфы скользят — ныряют под майку, поглаживают хрупкие рёбра, рисуют круги в ямке на пояснице. Хёнджин тает под этими движениями, тихо, почти жалобно вздыхая — и сам в ответ запускает пальцы в волосы Ники, цепляется за них, слегка оттягивая назад. И тогда всё непостижимо рушится. Губы. Губы Хёнджина. Касаются судорожно, впиваются в кожу — в первую очередь в родинку на подбородке. А затем быстро в скулу, в шею, в уголок губ. Пальцы бродят по напряжённому телу вслепую — нащупывают рёбра, соскальзывают вниз по спине, проходятся по широким штанам. — П-поцелуй меня. Ники чувствует, как Хёнджин дрожит в его руках, слышит каждый взволнованный вздох, каждое приглушённое всхлипывающее «ах» напротив собственного горла. Омега несмело перебирается наверх. Просит, жмётся, скулит, начиная недвусмысленно раскачиваться тазом. Ники до глупости наивно тянется для того, чтобы ущипнуть самого себя. Для того, чтобы убедиться, что это не сон. — Я не сделаю этого больше сам. Но решимости хватает. Остатки сдержанности собираются в единое целое, позволяя ему отказать. Хёнджин приглушенно мычит, прежде чем болезненно зажмуриться и толкнуться вперёд. Ники сам уже не различает, где заканчивается он, а где начинается Хёнджин. Поцелуй выходит размашистым, сухим, неуклюжим. Хёнджину хочется, чтобы над его чувствами взяли контроль, взяли ответственность. Но Ники прекрасно понимает, чем это закончится, если позволить брату, если послушаться его. Хёнджин всё равно его оттолкнёт. Ники знает это. Чувствует кожей, нутром, каждым натянутым нервом. Утро придёт. И вместе с ним — холодная пустота в его глазах. Отстранённость там, где ещё ночью было безумие и безоговорочная любовь. И это будет больнее. Гораздо оглушительнее, чем в прошлый раз. Боль пронзит его гораздо глубже, оставив зияющую пустоту, сквозную дыру в груди. И, может быть, именно это осознание, — что конец неизбежен, что их ночь сгорит в утреннем свете, как сон, — толкает Ники к последнему, отчаянному шагу. Он сжимает его чуть сильнее. И шёпотом, почти против воли, задаёт вопрос, который так страшно произнести вслух: — Хёнджин... Понимаешь, что ты собираешься сделать? Голос ломается на последних словах. Почти мольба. Почти просьба остановиться, если он не готов. Потому что Ники больше не выдержит — не ещё одной пустой улыбки, не ещё одного холодного взгляда, не ещё одной фразы, вычёркивающей всю их ночь, перечёркивающей всю его любовь. Он держит его, дышит им и в то же время готов прощаться сегодняшней ночью. Потому что знает: некоторые вещи нельзя пережить дважды. — Да. Хёнджин с корнями выбивает почву из- под его ног. Вожделение становится нестерпимым — ломким, исступлённым, горячим, как раскалённое железо. Ники вцепляется в него сильнее, прижимает к себе до боли. Знает, что ещё буквально пару десятков секунд и уже не сможет остановиться даже под угрозой расправы. Дыхание путается в темноте. Он больше не думает. Не может думать. Ники срывается с места, резко и обрывисто обхватывает Хёнджина обеими руками. Тот вздрагивает, но не сопротивляется — наоборот, прижимается плотнее, тонкими пальцами цепляясь за его майку, сбивая её с плеч. Поцелуй получается яростным, почти болезненным. Не нежным — далеко нет. Жадным, беспорядочным, словно они оба захлёбываются, словно им жизненно необходимо слиться друг с другом, пока мир вокруг не разлетелся на осколки. — Покажи мне то, что таил всё это время. — Ты задохнешься, если покажу. Хёнджин стонет — приглушённо, задушенно, — и Ники чувствует, как его бёдра прижимаются плотнее, как его тело ищет больше тепла, больше соприкосновения, больше невозможной близости. Пальцы скользят под шортами — медленно, исследующе. Ладонь охватывает бедро, сжимает его, тянет ближе. Низкий раскат стона вырывается из уст альфы, когда фаланги нащупывают влагу. Липкую, ароматную. Хёнджин крошечными толчками движется навстречу, жмётся к нему, будто всё равно недостаточно близко. Трясущиеся тонкие ладони сами находят путь под одежду Ники — скользят по груди, замирают на животе, словно боятся пойти дальше… и всё-таки идут. Ники судорожно втягивает воздух сквозь зубы. Он удерживает его за бёдра — крепко, не давая ни отстраниться, ни единого шанса передумать. Ткани между ними становится всё меньше — она мешает, раздражает, электризует кожу. Ники дрожащими руками стаскивает с него майку, помогая выбраться из неё через голову. И Хёнджин остаётся перед ним — уязвимый, обнажённый почти до предела, с горящими глазами и распухшими от поцелуев губами. Такой красивый, что Ники на мгновение замирает — просто чтобы сохранить этот образ в памяти, навсегда. — Ты… — шепчет Хёнджин, поднимая на него почти влажный взгляд. — Можно?.. Голос его прерывается, пальцы останавливаются на резинке шорт. И Ники только кивает, почти беззвучно, удушливо сглатывая, — потому что если он скажет хоть слово, то разломится пополам и сгорит окончательно. Холодные кончики пальцев прикасаются к головке. Альфа шипит, откидывая голову назад, забываясь в крышесносных ощущениях. Происходящее… Раньше он мог лишь мечтать. Нет. Он даже мечтать не посмел бы… Одежда летит на пол, забытая и ненужная. Голые тела сталкиваются трепещуще. Хёнджин прижимается плотнее, закидывает ноги на бёдра Ники, позволяя себе быть ведомым, быть уязвимым, быть его. И Ники почти плачет от этой доверчивости, от этой безграничной, оголённой откровенности. Гладит молочное тело везде — вдоль позвоночника, по бокам рёбер, по изгибам, ласкает внутреннюю сторону бёдер, каждый раз заставляя Хёнджина всхлипывать и сильнее сжимать его плечи. Их движения прерывистые, голодные, но при этом всё ещё наполненные невероятной нежностью — как будто даже в исступлении они боятся навредить друг другу, боятся потерять хоть крупицу того, что сейчас между ними происходит. И тогда Ники медленно, осторожно, почти священнодействуя, замирает. Головка опасно прислоняется ко входу, одно микродвижение способно привести к необратимым последствиям. — Ты такой большой… И врывается в его губы, обезоруживая и направляя ко входу колом стоящий член самостоятельно. Секунда. Ровно столько требуется для того, чтобы прочувствовать всю узость Хёнджина. И это не похоже ни на одну из грубых фантазий. Это — благоговение. Хёнджин застывает. Дрожит, прерывисто дышит ему в ухо, и Ники шепчет ему ласковые слова, бессмысленные, но такие важные в этот миг — чтобы ни на секунду не оставить его одного в новых, тонких, страшных для обоих чувствах. Первый толчок ощущается яркой вспышкой грозы на чернеющем ночном небе. — Подожди… Ники… Слишком глубоко. Под-дожди… — Тебе больно? Второй толчок ощущается громом, вибрацией по окнам. — Нет… Я не… Просто… Третий толчок, и Хёнджин не успевает договорить. Потому что кончает. Кончает так ярко и много, так чувственно и громко, что завораживает одним своим видом. Этот кадр до конца дней будет выжжен на сетчатке глаз Ники. Кусающий собственные губы, мокрый, слегка растерянный и такой нуждающийся. — Мне не… Мне нужно… Хёнджин в самом деле предпринимает эту попытку. Попытку встать, попытку уйти, попытку позорно сбежать. Но альфа мгновенно реагирует, без раздумий удерживая за ягодицы и насаживая еще глубже. — Ники! Движения медленные. Настойчивые. Стоны сливаются, переплетаются, становятся молитвой — за них обоих, за этот миг, за то, чтобы он никогда не кончался. — Ники… Ники… Ники… Хёнджин почти плачет, шепчет его имя сквозь всхлипы, сжимая его так крепко, будто боится потерять, потонуть в этой безбрежной волне сладкой боли. Толчки ускоряются. И с каждым движением омега всё сильнее прячется в нём, под ним, позволяет себя заполнять, принимать глубже, теснее, впуская в самые хрупкие, самые закрытые части себя. Пальцы Ники оставляют горячие следы на коже — на выгнутой спине, на дрожащих бёдрах, на шее, где пульс бешено колотится под его ладонью. Хёнджин весь — обжигающий, беззащитный, трепещущий. Ещё один толчок, и тело под ним выгибается дугой, дрожит в его руках, срывается с тихим, надтреснутым криком. Хёнджин снова кончает первым — судорожно, отчаянно, вцепившись в плечи Ники до белых костяшек пальцев. И этого хватает, чтобы Ники сам рухнул следом — срываясь в бездну вместе с ним, разлетаясь на тысячи горячих осколков, растворяясь в его тепле, в его запахе, в его пульсе. Кончает внутрь. И задыхается его именем на губах, впечатывая в каждый последующий вдох, в каждый удар сердца. Ники остаётся внутри, прижимает Хёнджина к себе. Он — самое драгоценное, самое хрупкое, что у него когда-либо было. — Мой… ты весь мой… с рождения мой. И чувствует, как под его ладонью Хёнджин улыбается — измученно, счастливо, разбито. — Я люблю тебя. Впервые звучит не как обращение к кровному родственнику. И служит новым началом. Едва их дыхание успевает сбиться в единый, дрожащий ритм, едва первая волна истомы отпускает, как Ники снова двигается. Осторожно, неторопливо, но без всякой пощады. Пальцы скользят вниз по вспотевшей спине, сжимают хрупкие бедра, направляют их заново, и Хёнджин, едва отдышавшись, срывается в новый стон, ещё более беззащитный, ещё более сладостный. И он позволяет. Позволяет Ники забрать его снова и снова, так глубоко, так нежно и жадно, что в глазах темнеет, что мышцы подрагивают от переизбытка ощущений. Всё их существование сужается до медленных, безумных толчков, до приглушённых всхлипов, до влажных губ, шарящих по коже, целующих и кусающих, оставляющих метки в самых потаённых местах. Ночь становится бесконечной. Они сплетаются вновь и вновь, пока губы Хёнджина не становятся кровавыми и вялыми от усталости, пока его голос не срывается на хрип, пока он не начинает судорожно цепляться за Ники, больше не в силах держаться хотя бы на плаву. Каждый раз, когда Хёнджин думает, что больше не сможет, Ники обнимает его крепче, шепчет ему в ухо, гладит его вдоль позвоночника — и тело откликается снова, машинально, по инерции любви и боли, желания и абсолютной покорности. И только когда Хёнджин больше не может даже стонать, только шевелиться в его руках, затравленно вздрагивая от каждого крошечного движения, Ники останавливается. Прижимает его к себе — взмокшее, дрожащее, ослабевшее тело. Хёнджин повисает на нём, бессильно, уткнувшись лицом в шею, мелко сотрясаясь на каждом выдохе, пока его сознание, мягко скатываясь в тёплую и уютную темноту, не начинает гаснуть. И когда он окончательно отключается — обмякший, выжатый до последней капли, с тихим, почти детским всхлипом во сне, — Ники осторожно подхватывает его. Поднимает на руки. И несёт в свою постель. Там, в полумраке, укладывает его на простыни, садится рядом на колени, долго смотрит — как его Хёнджин спит, растрёпанный, с едва вздрагивающими ресницами и распухшими губами. Ники ощущает, как внутри него расползается нечто большее, чем вожделение. Большее, чем страсть. Нечто бесконечное, безусловное. Почти невероятное, невозможное. Он склоняется над ним, касается губами его вспотевшего лба, нежно убирает волосы с лица. И говорит вслух — больше себе, чем ему: — Моя жизнь… Вся моя жизнь заключается в тебе одном… И засыпает сам, обнимая его за тонкую талию, ощущая, как тёплое тело доверчиво жмётся в ответ даже во сне.