Печать Офидия

Город Токио, подернутый тяжестью моросящего дождя, дышал медленно, уставшим, глубинным ритмом. Узкие переулки, в которых вода смывала следы и размывала очертания, пропахли мокрым асфальтом и сырой листвой. В желтых пятнах уличных фонарей мелькали силуэты — призраки в капюшонах, спешащие скрыться в темных дворах. Реклама горела мутным светом, отражалась в лужах, стекала по стеклам автомобилей вязкими огнями. Высокие здания нависали над улицами, словно хищные птицы, следившие за тем, кто заблудится в этих каменных лабиринтах. Где-то вдалеке за пеленой дождя, город жил своей обычной жизнью: метро вздыхало глухими волнами под землей, в квартирах звучали голоса, телефоны, музыка, но здесь, в этом пространстве, отрезанном от времени и мира, было только дело. Но среди этого ритма уже зарождалась беда. Ночью, когда город замирал, когда даже ветер казался сдержанным, на узких улицах в лужах отражались блики машин полиции. В разных районах находили тела. Тихо, без шума, будто смерть приходила на мягких лапах, забирала свою жертву и исчезала в темноте. Пятеро. Пятеро молодых людей, каждый из которых еще вчера жил своей жизнью, торопился, дышал, не знал, что станет следующим. А теперь — застывшие лица на серых фотографиях, зажатых в тонких, уставших пальцах главы полиции. В кабинете Убуяшики Кагаи было тихо. Его лицо, казалось, высеченное из мрамора, было спокойно. Гладкая кожа, которая была белее бумаги на столе, почти не тронута временем, только в уголках глаз — тонкие линии усталости. Его руки лежали на подлокотниках кресла, легкие, невесомые, как тени. Вся его фигура источала неизменную мягкость, но в этой мягкости крылась сила, глубокая, как сама ночь. Тишина здесь всегда была особенной — не давящей, не тяжелой, но глубокой, как вода в пруду, который вот-вот затянет рябь. Сквозь окно, врезавшееся в темное небо, виднелись огни города, их рассыпчатый свет ложился на черное дерево стола, на бумаги, разложенные перед ним. Гию Томиока, старший следователь, стоял у окна. Его отражение сливалось с отражением города, будто он сам был частью этих серых городских теней. Сабито откинувшись в кресле, сжал губы. Макомо поправила очки, а Танджиро — самый юный среди них, провел пальцами по фотографиям. — Пять жертв. — Убуяшики говорил негромко, но каждый звук его голоса был ясен. — Пять молодых людей. Никаких следов борьбы. Все были найдены в разных районах. — И что их связывает? — Голос Сабито был низким, с едва уловимой хрипотцой. Убуяшики на мгновение замолчал, будто прислушиваясь к своим беспорядными мыслям. — Пока мы этого не знаем. Томиока, не оборачиваясь, спросил: — Причина смерти? — Пока еще неизвестна. Макомо нахмурилась, коснувшись кончиками пальцев бумаги перед собой. — Неизвестна? Как это возможно? — Мы нашли их без внешних повреждений, без явных признаков отравления, удушения или чего-то еще. Но, — на этом слове он сделал паузу, которая, как казалось, длилась вечно Танджиро, все еще вглядываясь в фотографии, сказал так же тихо: — Но? Убуяшики положил ладонь на бумагу. — Все они — в горле у главы пересохло, и он прокашлялся — Были найдены без печени и почек. Тишина в комнате изменилась. Она больше не была мягкой. Она стала напряженной, затаенной, как перед грозой. Сабито поднял голову. — Кто-то продает органы. — Это возможно, — кивнул Убуяшики. — Но тогда почему тела оставлены на виду? Почему нет ни единого следа вмешательства, кроме пропажи органов? Томиока медленно повернулся. В его взгляде было что-то тяжелое, упрямое, как будто он не хотел говорить то, что уже понимал. — Если это чёрный рынок, они бы не выбрасывали тела. Они бы замели следы. Макомо провела пальцем по тексту заключения. — И все пятеро погибли примерно в одно и то же время суток. Это не случайность. Танджиро смотрел на лица погибших. Они были молодыми, живыми еще совсем недавно. Кто-то улыбался на старых снимках, кто-то смотрел серьезно. Но теперь это были просто образы, застывшие во времени. Он поднял глаза. — Это не просто торговля органами. Это что-то другое. В кабинете снова стало тихо. Где-то там, в ночном городе, возможно, убийца уже сделал следующий шаг. Тишина, повисшая в кабинете, была словно натянутая струна. Она дрожала в воздухе, заполняя собой каждый угол, каждую тень. Где-то за окнами дальний гудок машины пронзил ночь, но здесь, в этом пространстве, отрезанном от шума, звук был приглушённым, будто доходил из другого мира. Убуяшики Кагаи сложил ладони перед собой, легко, почти небрежно. — Я отдал это дело вам не просто так. Сабито чуть подался вперёд, скрестив руки на груди. — Почему? Глава полиции перевёл взгляд на Гию. — Потому что я знаю, что вам придётся работать иначе. Вы не просто ищете убийцу. Вам нужно понять, почему он делает то, что делает. Макомо нахмурилась. — Вы думаете, что это не просто преступник? — Я думаю, что это человек, который играет в свою игру. Томиока склонил голову, его тёмные глаза смотрели в глубину, дальше слов, дальше самой сути сказанного. — Объясните. Кагаи провёл кончиками пальцев по столу, будто очерчивая невидимые линии. — У нас есть пять тел. Пять молодых людей. Пять раз отработанный сценарий. Это не случайность, но и не грубая работа. Это почти... эстетика. Сабито стиснул зубы. — "Эстетика" — не то слово, которым я бы описал это. — Но именно так думает тот, кто это делает. Макомо взглянула на бумаги перед собой, снова перечитывая заключения. — Но почему мы? Почему именно мы должны это расследовать? Кагаи чуть улыбнулся — почти невидимой, едва уловимой улыбкой, в которой было нечто большее, чем просто ответ. — Потому что вы видите глубже. Потому что для вас смерть — это не просто криминалистика. Танджиро сжал кулаки, скользнув взглядом по фотографиям. — Мы не можем просто ждать. Если это действительно нечто большее, убийца не остановится. — Верно, — кивнул Убуяшики. Он откинулся в кресле и устремил взгляд в окно, туда, где ночной город мерцал тысячами огней. — И у нас мало времени. *** Офис утопал в полумраке. Неяркий свет лампы ронял тусклые отсветы на дубовый стол, оставлял длинные тени на стенах. За широкими окнами город — гудел, светился, струился автомобилями по магистралям, будто раскалённая кровь по венам. Вдалеке, за стеклом, огромный город дышал влажной ночью, но здесь, в этом кабинете, он словно переставал существовать. Сабито сидел на краю стола, закинув ногу на ногу, задумчиво вертел в пальцах ручку. Его рыжие волосы, отливающие медью в свете лампы, слегка прилипли к лбу — день был долгий, пропитанный напряжением, и усталость оседала в воздухе, как пыль. Гию Томиока стоял у окна, скрестив руки на груди, глядя в темноту. Его тёмный силуэт был почти неразличим на фоне города. Казалось, он растворялся в этих огнях, в этих тенях, был частью ночи — тихий, замкнутый, неподвижный, как волна перед бурей. Макомо, склонившись над бумагами, рассеянно водила пальцем по тексту заключения. Её лицо оставалось спокойным, но в уголках губ дрожала неуловимая тень тревоги. Танджиро сидел напротив неё, локтями опираясь о стол, сжав пальцы в замок. В его глазах, в этой тёплой карей глубине, отражалась не просто мысль — боль, негодование, нестерпимое желание понять. Макомо вздохнула, снимая очки и устало потирая переносицу. — Пока у нас есть только факты. Пять тел. Пять разных мест. Ни следов борьбы, ни очевидных причин смерти. И все… Она замолчала, её пальцы сжались на тонкой оправе очков. — Без печени и почек, — тихо закончил за неё Гию. В комнате стало ещё тише. Томиока оторвался от окна, подошёл к столу и сел, склонив голову. — Если это торговля органами, то почему так демонстративно? Зачем оставлять тела? Зачем делать это так неаккуратно? Сабито снова вертел в пальцах ручку, глядя в потолок. — Значит, убийца хочет, чтобы их нашли. Макомо кивнула. — Или он просто не боится. Танджиро уставился на фотографии, на застывшие лица погибших. В каждом снимке была своя история — чья-то улыбка, чей-то безмятежный взгляд, чьи-то глаза, ещё не знающие, что станут мёртвыми. Он стиснул зубы. — Нам нужно знать, что их связывает. Сабито криво усмехнулся, откидываясь назад. — Ну да. Только как? Если никто из них, кроме университета, не имел общих точек между друг другом. Макомо нахмурилась, постукивая ногтем по столу. — А если дело не в том, что их связывало, а в том, что их отличало? Может, он выбирает их не потому, что у них есть что-то общее, а потому что у них что-то есть, чего нет у других? Тишина. Томиока посмотрел на неё внимательно. — Что-то, что объединяет их в глазах убийцы. Танджиро провёл рукой по лицу. — Тогда нам нужно понять, что это. И кто следующий. В этот момент где-то в городе, среди неоновых огней, кто-то уже сделал первый шаг на встречу смерти. Архивное хранилище. Воздух здесь был особенным — тяжёлым, сухим, пахнущим старой бумагой, пылью и чернилами, впитавшими в себя чужие истории, чужие смерти. В этом подвале, скрытом под гулкими коридорами управления, время будто остановилось: металлические шкафы, серые картонные папки, жёлтые от времени документы, сложенные в беспорядке. Танджиро молчал, вглядываясь в старые снимки. — Может быть, уже были подобные жертвы, без почек и печени, — наконец сказал он. — Нам нужно знать, с чего всё началось. Гию закрыл папку и посмотрел на него. — Тогда нам придется искать дальше. — Дальше так дальше, — пробормотал Сабито, лениво перебирая страницы в папке. — Но я надеюсь, вы не предлагаете мне лично перекапывать этот архив, потому что у меня есть дела поинтереснее. Например, пить кофе и смотреть, как Макомо делает за меня всю работу. Макомо, не отрываясь от документов, потянулась в сторону его стула и безошибочно пихнула его носком ботинка. — Ищи, Сабито, — спокойно сказала она. Гию молча листал страницы. Они работали уже несколько часов. Сотни отчётов, выцветшие фотографии, бесконечные списки имён. Особенность, которая их интересовала, встречалась в документах редко, да и судя по фото и записям не были они извлечены с такой точностью и отсутствием других повреждений. — Бесполезно. Ничего приближенного нет. Офис погрузился в приглушённый свет мониторов. В темноте экраны казались единственными окнами в этот запутанный, многослойный мир данных, цифр, архивов. По стенам бегали синие отсветы, мерцали на лицах, создавая иллюзию, будто Танджиро и Гию не просто искали правду, а пробирались сквозь лабиринт теней, где за каждым углом прятался призрак прошлого. Танджиро сидел, чуть подавшись вперёд, его пальцы быстро скользили по клавиатуре, взгляд метался по строчкам, как будто он пытался ухватить нечто ускользающее. Гию — молча, неподвижно, скрестив руки, стоял рядом, вглядываясь в монитор поверх его плеча. — Пять человек. — Голос Танджиро был тихим, напряжённым. — Пять судеб. Они все учились в одном университете, но на разных факультетах, у них не было одной компании, не было пересечений в социальных сетях, не было даже одного клуба, в котором они состояли. Гию медленно кивнул. — Но что-то их объединяет. Танджиро нахмурился, прокручивая старые записи. — Зеницу и Кёджуро были в студенческом совете. Канаэ участвовала в волонтёрской программе, но только год. Обанай вообще почти ни в чём не участвовал. Санеми работал ночами, у него не было времени на университетскую жизнь. — Что-то неуловимое, — пробормотал Гию. — Но если они не пересекались, значит, убийца видел в них нечто общее. Может быть, это не связано с их учёбой? Танджиро задумался. — Или связано с чем-то, что не фиксируется в базе данных. — Всё, хватит! Голос Сабито прорезал тишину, будто удар стекла о камень. Он стоял в дверях, растрёпанный, уставший, с тенью раздражения в голосе. — Серьёзно, вы собираетесь здесь ночевать? Гию медленно перевёл взгляд с экрана на него. — Мы нашли кое-что. — И что? Разгадали всё за один вечер? — Сабито вздёрнул бровь. — Вы думаете, что убийца сдастся, если вы не поспите? Танджиро потёр глаза, осознав, насколько они резали от усталости. — Но… — Никаких "но". — Сабито сжал руки в кулаки. — Поздно. Все — по домам. Утром продолжим. Макомо тихо зевнула, прикрывая рот рукой. —Честно говоря, я тоже за. Мы ничего не решим, если будем засыпать на ходу. Танджиро перевёл взгляд на монитор, где светились строчки найденного поста. Что-то в груди сжималось, было тяжело оставить всё так, но Сабито был прав. Усталость делала мысли вязкими, внимание рассеивалось. Гию первым встал, молча взял пиджак и направился к выходу. —Давайте разъедемся. Утром встретимся здесь. Танджиро кивнул. Сабито смотрел, как они один за другим покидают офис, и только когда за последним из них закрылась дверь, он устало выдохнул и провёл рукой по лицу. За окном ночь накрыла Токио, пропитала улицы влажным воздухом. Где-то вдалеке снова кричал автомобильный клаксон, но в этом офисе, наполненном тенями и неразгаданными тайнами, всё затихло.

До утра.

Звонок. Глухой, резкий, надрывный, он пронзил тишину, как лезвие, разрывая вязкую предрассветную дрёму. В сером полумраке комнаты очертились расплывчатые силуэты: темнеющая линия стола, небрежно брошенная на стул рубашка, тонкая щель меж штор, через которую лился призрачный свет фонарей. Танджиро открыл глаза мгновенно, будто его выдернули из сна безжалостной рукой. Несколько секунд он только слушал: дыхание — своё, гулкое, неровное, отголоски далёких машин, звенящую тишину, что клубилась вокруг, будто вязкий, ледяной туман.

Звонок.

Он поднёс телефон к уху, и холодная, пропитанная тревогой ночь вдруг ворвалась голосом на другом конце провода: — Танджиро, у нас ещё один. Ощущение, будто время сжалось, съёжилось в нечто крошечное, едва различимое, ставшее только этой фразой, только этим моментом. — Где? — Парк Сэндагая. Убит этой ночью. Печень и почки… Что-то внутри замерло, будто сердце на мгновение пропустило удар, и в этот провал пролилась липкая, мрачная догадка. — Имя? — Сато Мурата. Имя прозвучало как приговор. Мурата… Он не был из тех, кого легко представить безжизненным, холодным, отрезанным от этого мира. Совсем недавно он был жив — дышал, говорил, смеялся, жил обычной, человеческой жизнью, может, пил кофе по утрам, может, чертыхался в пробке, лениво проверял телефон, засыпал под шум телевизора… Теперь его больше нет. — Я буду там через десять минут. Он сбросил вызов, сбросил с себя остатки сна, вскочил, судорожно натягивая одежду. Движения были быстрыми, резкими, но в этом спешном ритуале таилась почти механическая точность — будто тело само знало, что делать, а разум ещё не успел осознать, что происходит. С улицы веяло холодом. Он шагнул в него, как в воду, вбирая этот предрассветный воздух, наполненный запахами ночи, влажного асфальта, далёкого дыма. Мир был безмолвен, погружён в тёмный покой, который вот-вот будет разорван вспышками маячков, шелестом шагов, приглушёнными голосами. Парк Сэндагая ждал его. Танджиро влетел в предрассветную серость парка так, словно этот город, этот мир могли дать ему хоть какой-то ответ. Машина ещё не успела полностью остановиться, как он распахнул дверцу и шагнул на влажную землю. В воздухе стоял терпкий запах листвы, сырого дерева, ночного дождя, впитавшегося в камни и тропинки. Здесь было тихо. Опасно тихо. Фонари, расставленные вдоль дорожек, всё ещё горели, отбрасывая длинные, искривлённые тени. Свет был холодным, мертвенным, размытым — точно простыня, брошенная на бездыханное тело. Он шагнул вперёд, глядя под ноги. Земля поддавалась, чуть проваливаясь — дождь размягчил её, но следов не осталось. Листья липли к асфальту, скользкие, бурые, шуршащие под ногами. Впереди, чуть дальше от дорожки, среди деревьев, вырисовывался абрис полицейских лент — тонкие полоски жёлтого пластика, дрожащие на ветру, натянутые между двумя тонкими стволами. Танджиро прошёл сквозь них. Он знал, что увидит, но всё равно застыл на долю секунды. Тело. На первый взгляд — почти обычное. Мужчина, в лёгкой куртке, упавший на бок, одна рука вытянута вперёд, другая неестественно поджата к груди. Волосы тёмные, чуть растрёпанные, лицо… бледное, с застывшим выражением чего-то, что уже не объяснить словами. Он смотрел на Мурату. Того, кто ещё вчера жил, а теперь — лишь обескровленная оболочка, оставленная здесь, как сломанная кукла. Танджиро глубоко вдохнул, стиснул зубы. Что-то было не так. Не было следов борьбы. Не было крови. Ни одного улик, кричащих о насильственной смерти. Только тело — как брошенный на землю осенний лист, словно оно просто перестало быть нужным. Он опустился на корточки, склонился ближе. Запах смерти был едва уловим, но он был. Глухая, пряная горечь, вьющаяся под дыханием ночного воздуха. Рука… Он посмотрел на пальцы. Они были слегка сжаты, будто в последнюю секунду жизни Мурата пытался что-то удержать. Или ухватиться за этот мир. Танджиро медленно выдохнул. Шестой. Но что-то подсказывало — не последний. Танджиро стоял, сжимая телефон, а ночь вокруг него медленно остывала, разливаясь по деревьям, впитываясь в траву, проникая в поры земли. Где-то вдалеке рокотал город: глухой, неритмичный, вечный. Ветки деревьев шептались меж собой, перебирая невидимые листья, и тонкие полоски фонарного света падали на его пальцы, озаряя их мертвенно-белым сиянием. Тело Мураты лежало неподалёку, и воздух вокруг него казался чуть плотнее, тише, будто сам мир прижимал палец к губам, заставляя его замолчать. Танджиро глубоко вдохнул, набрал номер. Гудки — длинные, тяжёлые, с глухим отголоском в глубине груди. — …Танджиро? Голос Макомо был приглушённым, сонным, словно и она, и этот город только-только начали пробуждаться, лениво выныривая из зыбкой темноты. — Мурата, — сказал он тихо, но в его голосе уже не было сна. Только острая, безжалостная реальность. — Парк Сэндагая. Молчание. — Он… мёртв? Не вопрос, не удивление — утверждение. И всё же в нём слышалось что-то, похожее на надежду. — Да. Макомо выдохнула. Негромко, но этого хватило. — Как?

Как?

Танджиро опустил взгляд, и мир снова сжал его в тисках этой немой сцены: мёртвый человек, застывший в вечности, словно кто-то вдруг выключил его, как лампу, оставив в неподвижности, в тени деревьев. — Так же, как остальные, — ответил он. Снова тишина. Глухая, вязкая, наполненная чем-то неясным. — Я еду, — сказала Макомо. — Дай мне двадцать минут. Он кивнул, хоть она не могла этого видеть. — Хорошо. Гудки. Обрыв связи. Танджиро опустил телефон, медленно, словно кто-то отвёл его руку. А ночь, ставшая немного тяжелее, продолжала молчать. Парк дышал холодом. Тёмные стволы деревьев, исписанные тенями, качались в безмолвии, и ветер, казалось, шептал что-то на ухо одиноким фонарям, гаснущим в рассветной дымке. Влажная земля под ногами мягко пружинила, листья липли к ботинкам, а неподвижное тело, лежавшее чуть в стороне, будто срослось с этой ночной тишиной, став её частью, потерянной в вечности. Танджиро стоял, чуть склонив голову, словно вслушиваясь в ритм уходящего времени. Руки дрожали. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но дрожали. Он набрал номер. Гудки. Один, второй, третий — длинные, отмеряющие секунды. Гию ответил не сразу, будто был далеко, за слоем сна, в другом мире, где пока ещё существовал покой. — Танджиро? Глухо, тихо, с едва заметной хрипотцой. — Гию… Нашли еще один труп. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. — Сато Мурата. И тишина. Такая, в которой можно утонуть, раствориться, исчезнуть. — Где? Гию заговорил негромко, но в его голосе было что-то тяжёлое, стальное, что-то, от чего воздух вокруг стал холоднее. — Парк Сэндагая. Сегодня ночью. — Ты там? — Да. На другом конце провода снова замолчали. — Я... Скоро. Снова гудки. Танджиро медленно опустил руку, посмотрел на телефон, потом снова набрал номер. Сабито ответил резко, резко выдохнул, словно только что сел, натягивая на плечи реальность. — А? — Сабито, еще труп нашли. Короткое, страшное слово. — Аааа… — Сабито произнёс это почти шёпотом, но в этом шёпоте уже бурлила злость, глухая, вязкая, тянущаяся откуда-то изнутри, из самых рёбер. — сейчас. — Я в парке Сэндагая. Он… как все остальные. Сабито не ответил сразу. — Проклятье… В трубке послышалось движение — стук ключей, резкий вздох, приглушённый шорох одежды. — Жди. Скоро буду. Гудки. Танджиро опустил телефон, провёл рукой по лицу, будто стирая что-то невидимое. Парк был таким же тихим. Только теперь эта тишина казалась затаившейся. Парк медленно оживал в предрассветном полусвете. Тёмные деревья, облитые туманом, выглядели тенями чего-то неясного, незавершённого, будто сам мир ещё не до конца проснулся. Где-то за ограждением лаяла собака, в отдалении проехал автобус, но всё это было лишь отголоском настоящей жизни, которая текла где-то там, далеко, за пределами этого места, где смерть застыла на влажной земле. Танджиро стоял, склонившись над телом. Его пальцы осторожно касались земли, ловили её тайные знаки — смазанные отпечатки на асфальте, едва заметные изломы травы, невидимые глазу следы чужого присутствия. Он чувствовал эту историю, вдыхал её, как воздух после дождя. Гию и Сабито подошли молча. Макомо шла чуть позади, запах её духов тонко резонировал с горечью ночного воздуха. — Что ты нашёл? — голос Гию был ровным, н о в нём слышалась напряжённость. Танджиро выпрямился, повернулся к ним. — Он не умер здесь. Макомо нахмурилась. — Ты уверен? Он медленно кивнул. — Земля под ним сухая. Вокруг — никаких следов борьбы, ни одного отломанного листа, ни одного следа обуви, кроме его собственных. Его принесли сюда. Сабито сжал кулаки. — Опять. Танджиро посмотрел на него, потом снова перевёл взгляд на землю. — И ещё… — он присел на корточки, провёл — И ещё… — он присел на корточки, провёл пальцем по едва заметному следу на асфальте. — Здесь что-то катили. Тележка или что-то вроде неё. Колея совсем слабая, но она есть. Возможно, его везли. Гию склонился ближе, его тёмные глаза внимательно следили за движениями Танджиро. — Как далеко идёт этот след? Танджиро выпрямился, указал в сторону аллеи. — До той дорожки. А дальше… дальше начинается асфальт, и он теряется. Все молчали. Гию медленно вдохнул, выпрямился, скрестил руки на груди. — Они делают это не случайно. Это не спонтанное убийство, не внезапный порыв. Они привозят тела, оставляют их в определённых местах. Зачем? Макомо смотрела на тело, потом снова на Танджиро. — Если они оставляют их именно так, значит, хотят, чтобы мы их нашли. Сабито коротко выдохнул. — Ну и ублюдки. Танджиро снова посмотрел на землю. Шестеро убитых. И у всех — одна и та же история. Он чувствовал, что что-то здесь не так. Что-то очень, очень не так. Тишина, которая поселилась между ними, была вязкой, удушливой. Воздух казался слишком тяжёлым, ночь сжималась вокруг, точно кольца змеи. Где-то за деревьями скрипнули шаги, но это был всего лишь ветер, играющий с упавшими листьями. Танджиро медленно опустился на колени рядом с телом Мураты, глядя на его бледную, неподвижную кожу. Что-то тревожило его — неуловимое, невидимое, но липкое, точно липкий туман на щеках. Он не знал, что именно искал, но в такие моменты не искали осознанно — просто следовали за ощущением, за внутренним знанием, что что-то здесь есть. Его пальцы, тёплые в холоде рассвета, осторожно коснулись шеи мертвеца. Влажная кожа, застывшая, безжизненная, но… что-то под ней. Совсем едва, на самом краю, почти у самой линии роста волос. Маленький знак. Тонкий, словно процарапанный иглой, скрытый в складках кожи. Если не знать, что искать, его можно было бы принять за случайное раздражение или след от одежды. Но Танджиро знал. Он вгляделся, нахмурился, провёл подушечкой пальца по этому знаку, ощупывая его форму. — Что-то не так, — тихо сказал он. — Здесь… Макомо наклонилась ближе, Сабито подошёл, Гию медленно перевёл взгляд на его руки. — Что? — голос Гию был спокоен, но внимателен. Танджиро отстранился, дал им увидеть. — Смотрите. Макомо резко вдохнула. — Символ. Гию опустился на колени, прищурился. — Очень тонкий. Как будто его нарисовали чем-то едва заметным. Или вытравили. Сабито нахмурился. — На хрена? Макомо достала телефон, сделала снимок, быстро приблизила изображение. — Он похож на что-то. Но мне кажется, что-то в нём странное. Танджиро, можешь его обвести? Танджиро достал ручку, но не коснулся кожи. Вместо этого он провёл пальцем в воздухе, мысленно повторяя линии. — Похоже на старый сакральный символ. Или что-то подобное. Гию выпрямился, сложил руки на груди. — Если он есть здесь… значит, он был и у других. Ну или просто кому то скучно Макомо молча кивнула. Танджиро сжал губы. Парк снова стал чужим, затих, затаился.