Когда зацветёт вишня

Разреши мне быть ближе

Разреши мне дотронуться

До лепестка белой вишни

Что упал в твои волосы

До каждой царапины

Каждой ноющей раны и

До того, что внутри болит

      Отвратительный халат. Зелёный цвет выцвел совершенно по-кошмарному, как и рисунки цветов. Нитки торчали из любых возможных мест. Интересно, человек, отвечающий за заказ одежды для больных, думал, что цветастые застиранные халаты будут добавлять пациентам позитива? Какой шанс, что он просто выбрал их по приколу? Он всегда думал, что в таких заведениях одежда должна быть белой. Хотя, возможно когда-то так и было, но когда стало понятно, что пятна рвоты или крови отстирываются не самым лёгким способом, то было принято решение заменить белый на что-то другое.       На самом деле Хан Джисону было абсолютно плевать, что за халат на него нацепили в кабинете осмотра, плевать и на застиранный зелёный цвет, и на торчащие нитки, и на холод, кусающий голые лодыжки. Сейчас главное, что надо было сделать – отвлечься от ужаса, что сжимал горло и желудок. Унять ту дрожь, заражающую кровь. На мгновение Хану даже показалось, что его сейчас стошнит или просто обморок заберёт его в свои цепкие лапы. Всё потемнеет и он опять опозорится, свалившись на ледяной серый пол.       Он старался поспевать за тучной женщиной в белом халате, потому что, судя по этим бесконечным холодным коридорам, поворотам, развилкам и перекрёсткам – отстать он хоть на шаг и это место навсегда засосёт его в свои однотипные стены и уныние. Уныние, правда, уже давно прибрало его к своим рукам.       Ещё сорок минут назад он сидел с матерью на своём ежемесячном приёме у психиатра, он говорил про своё состояние, про то, как повлияли на него выписанные ранее препараты, а точнее про то, что они вообще не сделали ничего ощутимого. Психиатр долго всматривается в глаза мальчика, затем переводит взгляд в свои записи. Джисон буквально чувствовал, как мысли и медицинские заключения роятся в её голове, выстраивая что-то похожее на решение проблемы. А проблема была масштабная. С момента первого посещения психиатра и приёма самых первых антидепрессантов прошло почти полгода, а толку не было никакого.       Выписывались таблетки – результата нет. Доза увеличивается – результата нет. Препарат меняется и комбинируется с другим – вспомогательным – результата нет. Доза увеличивается – результата нет. И так снова и снова, даже бесит. Сила антидепрессантов, как и их доза увеличивалась, к ним в коктейль добавлялись нейролептики и транквилизаторы, но толку не было. Не помогало. Лучше не становилось, мысли не исчезали, состояние оставалось стабильно плохим иногда срываясь в критическое. Депрессия не проходила. Она схватила Джисона поперёк груди, как ребёнок, цепляющийся за ногу матери, оставляющую его в сиротском доме, держит крепко и истерично, если он отпустит, то всё рухнет, весь мир сгорит страшным пламенем и смерть непременно утащит его в пучину страха. В какой-то момент Хан начал смиряться с тем, что это просто не пройдёт, что он навсегда останется таким «полуживым». В самом начале терапии надежда теплилась в груди и мысли о том, что есть шанс всё исправить, мерцала светлячками, заставляя вставать с кровати и идти на кухню, чтобы вовремя выпить таблетки. Но со временем светлячки умирали один за другим, неприятно ударяясь о рёбра, пока в груди опять не осталось ничего живого. Только вечная гнетущая и увлекающая за собой тишина.       Хан понимал почему психиатр протянула им с матерью листок о соглашении на госпитализацию. Она подумала, что он хочет убить себя. Врач была права. Тем более он уже говорил ей о суицидальных мыслях, это было вскользь и не в таких красках, в каких это выращивается у него в голове, но факт остаётся фактом – экстренная госпитализация по причине ухудшения психического состояния и возможности суицидальной попытки.       Бесполезно было говорить о том, что всё не НАСТОЛЬКО плохо, чтобы класть его в психушку и что можно попробовать по-другому. Как это «по-другому» тоже было непонятно.       Его увели в другой корпус и, отсидев кажущиеся мучительно долгими пятнадцать минут в холле, усадили напротив лысого мужчины в белом халате. Он не выглядел угрожающе, но менее тревожно парню от этого не стало, руки дрожали от тремора, будто их положили на стиральную машинку, готовую вот-вот сорваться с места и прыгать по всей ванной комнате. Мужчина назвал своё имя, но из-за стресса оно вылетело из головы в ту же секунду. Да и вряд ли имена в этом месте так много значат.       Попросив высказать желание или его отсутствие на присутствие матери и получив отрицательное покачивание, он попросил подождать женщину в коридоре. Спросив уже базовые вопросы о симптомах, таблетках, мыслях и попытках резаться, он попросил закатать рукава по самые плечи и показать руки. Проскользив голубыми водянистыми глазами от плеч вниз по рукам, он задержался на левом запястье, кожу которого рассекали две светло-розовые линии – зажившие шрамы.       Джисон не резался, нет. Он попробовал лишь раз и ничего хорошего из такого опыта не получилось, кроме, разве что, паники из-за испачканной ванны и осознания своего низкого болевого порога. Кровь попала между плит на полу и, замотав запястье тёмным полотенцем (чтобы алый цвет не выделялся так сильно), пришлось добрых двадцать минут ползать, оттирая все капли, попутно хныча от боли. Под конец, с кружащейся головой, тошнотой, плотно забинтованной рукой и ужасным мерзким чувством, Джисон поклялся больше не брать лезвия. Но не сдержал своё слово. До дрожи боятся боли и желать причинить её себе вместе взятые, всегда казались Хану абсурдом, но изменить это не получалось. Поднося лезвие к рукам и плача, он мог с целый час держать его на коже, давя, но не режа, и просто смотреть и упиваться своей истерикой. После такого не оставалось явных царапин, только, если рука случайно дёрнется во время рыданий. Оставался лишь тонкий вдавленный след, из которого очень редко могла просочиться кровь. Данный вид селфхарма всё равно оказался не для него. Это не значит, что он не причинял себе боли – это лишь значит, что острые предметы не стали его приятелями, уступая дорогу другим способам повреждения своего тела и разума.       Он изводил себя, медленно погружаясь в ужас. А ужас в ответ смотрел на него голодными глазами и тянулся лапами в попытках отхватить кусок побольше.       Врач сжал губы в плотную линию и принялся что-то печатать короткими пальцами на допотопной шумной клавиатуре. Клацанье, создававшее подобие белого шума, не особо успокоило раскалённые нервы. Спустя пять минут этого непрерывного звука, мужчина попросил мальчика выйти из кабинета «на пару минуток», чтобы он смог поговорить с его матерью. Джисон, встав с неудобного стула, поплёлся в холл. Ожидание убивает – это точно. С каждой минутой становилось лишь тревожней и когда дверь наконец распахнулось парень дёрнулся и уставился на грустное женское лицо.       — Солнце, сейчас надо пройти в кабинет для осмотра и анализов, а потом уже тебя отведут в нужный корпус, — мама кивнула головой на противоположную кабинету лысого врача дверь и продолжила. — Сегодня часы передач уже закончились, поэтому я привезу твои вещи завтра, сказали, что книги можно и немного вкусного тоже, но... — женщина на секунду замялась — телефоны туда нельзя.       Вот блять. Неприятно.       Джисон поджал губы и, нахмурив брови, полез в карман, доставая телефон. С одной стороны, отсутствие электронного устройства приводило в трепещущий ужас, но с другой – ему некому писать или звонить, никто не собирается обрывать его мессенджеры сообщениями и беспокойными вопросами о том, куда он пропал. Поэтому взглянув на обои с белой собачкой похожей на плюшевую игрушку, что сейчас наверняка ждала его дома, он протянул его родителю. Женщина с грустной улыбкой положила телефон в свою сумочку и обняла сына. Пообещав, что приедет завтра к 11 и передаст нужные вещи, она прошла мимо охранного поста и скрылась за железными дверями лишь раз взглянув себе вслед.       Шумно выдохнув воздух, Хан повернулся к черноволосой женщине, что всё это время стояла чуть поодаль. Представившись медсестрой Ён она повела парня в осмотровый кабинет, где у него взяли кровь, раздели и проверили на наличие посторонних предметов. Закончив смущающий осмотр, ему выдали отвратительный зелёный халат и повели в направлении, как он понял, двенадцатого отделения.       И вот, он пытается не отставать от медсестры Ён, пометив для себя опознавательным знаком её высокий хвост чёрных волос с ярко-красной резинкой, мотающийся из стороны в сторону от быстрой ходьбы. Дойдя до очередной серой железной двери, медсестра Ён приложила пропуск и пропустила юношу вперёд. Перед ним уходила вверх лестница на второй этаж, слева оказались железные прутья решётки-двери, а справа, судя по виду невероятно толстая железная дверь, сквозь которую всё равно почему-то проступал морозный воздух – за ней улица. Медсестра, захлопнув дверь за их спинами повела его вверх по ступеням. Слава богу не в ту страшную тюремную дверь-решётку — пронеслось в голове Джисона пока они поднимались на второй этаж.              Буквы на табличке больнично-голубого цвета гласили «Корпус №12 - Закрытое отделение». Нажав на круглую кнопку, медсестра ухватилась за ручку двери и застыла. Через секунду из домофона донёсся мужской голос, назвав себя, черноволосая приложила ключ-карту и потянула дверь на себя. Перед Ханом предстал длинный светлый больничный коридор с белыми плотно запертыми дверями, по обе стороны. Бетонный серый пол был недавно вымыт, а откуда-то издалека доносились голоса. На стенах висели памятки про важность здорового питания, хорошего сна и заботы о ментальном состоянии. Коридор заканчивался деревянной стойкой – сестринский пост – за которой сидел мужчина лет тридцати и скучающе тыкал большим пальцем в телефон.       Рядом, облокотившись на деревянную поверхность, почти повиснув на ней, стоял молодой парень возраста самого Джисона. Крашеные светлые волосы, собранные в небрежный хвост, разбавляли пару разноцветных прядей по бокам. Свободные пижамные штаны в клетку и растянутая чёрная футболка смотрелись так, будто были на три размера больше нужного. Парень что-то настойчиво говорил мужчине за стойкой, но услышав приближающиеся шаги – обернулся в направлении идущих. На миловидном, почти детском личике, усыпанном созвездиями из веснушек, отразилось сначала удивление, а потом и яркая улыбка. Юноша повернулся боком к стойке, продолжая держать на ней один локоть, когда увлечённый телефоном мужчина наконец поднял взгляд на приближающихся.       На вполне посредственном лице выделялся лишь длинный кривой нос – ломали, наверное – и недельная щетина. Тяжело выдохнув, он встал со своего места и принял папку из рук медсестры, лишь мельком глянув на Хана. Щупленький парень особого впечатления на него не произвёл.       — Так-с, надо заполнить твои бумаги так что сядь пока, потом тебе выдадут постельное бельё. Феликс, вместо того, чтобы мотать мне нервы – лучше расскажи новенькому всё. — Хриплый голос медбрата вывел столбом стоящего Хана из мыслей. Он покрутил головой в поисках стула, но наткнулся на протянутую маленькую ладонь и не сходящую добродушную улыбку.       Всмотревшись в лицо светловолосого и взвесив все «за» и «против», а после не найдя ничего угрожающего, парень протянул ладонь в ответ, и они обменялись крепким рукопожатием.       — Феликс, можно просто Ликс. Как говорится – добро пожаловать! — Ну нихера себе. Басистый и глубокий голос обескуражил, это совсем не то, что ты ждёшь услышать от человека похожего на милейшего ангела. Феликс отошёл чуть в сторону, и Хан наконец увидел стул, стоящий за юношей.       — Я – Джисон, сомневаюсь, что это то место, куда ты с радостью пожалуешь, но спасибо, наверное… — смутился он и уселся на стул. Длинный халат всё ещё раздражал. Юноша в ответ рассмеялся и продолжил.       — Что у тебя? — Хан хмыкнул, непонимающе уставился на человека перед собой, явно не понимая смысл вопроса — Ну, почему ты здесь? Какой диагноз? — улыбнулся Феликс — В таких местах – это первый вопрос, который слышишь, часто он идёт даже раньше вопроса про имя.       — Оу, а… — Хан замялся, он не привык говорить с кем-то о своей болезни, не то, чтобы у него вообще кто-то когда-либо о ней спрашивал из посторонних, не считая медицинский персонал. Блять. Стало неловко и тревожно, он сжал руки между коленей, но всё же поднял глаза от бетонного пола. — депрессия и тревожное.       — O, а у меня депрессия и ПТСР —Феликс ухмыльнулся и засунул руки в карманы, продолжая изучать сидящего на стуле парня. Это совсем не укладывалось в голове. Джисон вглядывался в шоколадные яркие глаза, спокойную улыбку и не мог поверить в услышанное. Депрессия? То есть, прям как у Джисона? Феликс выглядел как человек максимум с СДВГ или скорее, как совершенно здоровый подросток, который должен любить сбегать с уроков пораньше, разбивать коленки на скейтборде или маяться размышлениями «какой сделать пирсинг следующим?». Места от проколов, кстати, наверняка на нём имелись. Но почему-то он здесь. Как и сам Джисон. Как и все люди, что сейчас бубнели в своих палатах и коридоре.       — Я знаю, что ты сейчас на пиздец диких нервах, понимаю, в первый раз у меня чуть паничка не случилась. Постарайся сильно не переживать, тут всё не так страшно, как показывают в фильмах. — Принялся, как мог, успокаивать Феликс. — Слушай, подъём в восемь, идём умываться и на завтрак, потом приём таблеток и врачи начинают обход. Дальше идут процедуры или анализы, если они есть, но, если их нет, то до обеда занимайся чем хочешь. После обеда опять таблетки и для новеньких раз в неделю прогулка во внутреннем дворе. Когда войдёшь в колею, то хоть каждый день гуляй. Потом полдник, ужин, опять таблетки и отбой в десять, а затем всё начинается заново. Постепенно это станет рутиной, которая поможет привести мысли и тело в порядок. Если хочешь, я могу показать тебе потом где что находится. Правда показывать тут не особо есть что.       — Было бы хорошо! — Хан с благодарностью посмотрел на светловолосого и попытался улыбнуться.       С глухим стуком на стойку приземлилась невысокая кучка белого постельного белья и медсестра Ён кивнула удивлённому парню, зовя следовать за ней. Джисон поторопился сгрести на себя кучку и пошлёпал вслед за женщиной. Завернув перед сестринским постом направо, он увидел длинный коридор, залитый ярким белым светом из окон без штор по правой стороне. Слева находились палаты без дверей, из них доносились различные мужские голоса. Дедушка в пижамной рубашке и штанах неторопливо прогуливался по коридору туда-сюда, задумчиво смотря себе под ноги и шоркая тапочками. Ещё два мужчины стояли у окна и о чём-то разговаривали, иногда поглядывая за серым пейзажем. Худощавый парень в толстых очках сидел на кресле и читал, его белая футболка не скрывала огромные тёмно-красные, почти фиолетовые, пятна на руках – будто пигментные – но истины Джисон не знал. Когда худой парень перевернул страницу, его руки затряслись в сильном треморе, и он опустил книгу на колени.       Медсестра зашла в самую первую палату с большим дверным проёмом у которого стояло ещё одно кресло. В большой комнате было порядка 15 железных кроватей и половина были заняты. Остановившись у кровати прямо напротив выхода, она указала рукой сначала на неё, а затем на тумбочку.       — Располагайся, Джисон, сегодня у тебя нет никаких процедур, кроме таблеток, поэтому можешь просто походить по корпусу или отдохнуть. Эта палата, — она обвела рукой комнату — сюда сначала кладут всех, но оставляют тех, за кем нужен постоянный присмотр, если через недельку всё будет в порядке, то тебя переведут в другую. — сестра Ён положила ладонь на плечо мальчика и потрепала, слегка улыбнувшись. — Я буду прямо тут, на кресле, если что, то просто подходи ко мне или на пост! — Джисон кивнул и принялся стелить постель, от которой не очень приятно пахло дешёвым стиральным порошком.       Через добрых 10 минут, кряхтя, пытаясь нормально засунуть одеяло в пододеяльник, Хан наконец плюхнулся на своё новое место и осмотрел палату. Все кровати совершенно одинаковые, на спинках некоторых висели полотенца или футболки. Половина пациентов читали книги, другие – разговаривали с соседями или смотрели в потолок. Только один дедушка спал, плотно укутавшись одеялом и отвернувшись к стенке так, что виднелись только волосы, подёрнутые сединой.       Удручающая картина.       Затем взгляд упал на самую дальнюю койку в углу, на ней полулежал парень по виду немного старше самого Хана. Кости туго обтягивала сухая бледная кожа, из-под которой ярко просвечивалась голубая паутина вен. Отросшие грязные волосы выглядели так, будто к ним не прикасались минимум недели полторы. Острые коленки, плечевые кости и скулы неестественно выпирали, создавая ощущение, что там сидит вовсе не человек, а скелет, которого зачем-то обтянули искусственной кожей. Парень сложил руки у себя на груди, но они продолжали трястись, его большие мутные глаза смотрели в противоположный угол и изредка закрывались, чтобы через секунду открыться вновь. Это выглядело так страшно и даже сюрреалистично, что Хан положил руку на своё сердце и принялся считать глухие удары и искать на что отвлечь внимание тревожного сознания.       Было ужасно неловко в этом зелёном халате, он перестал раздражать, но от этого не стал менее удобным, Джисон не привык ходить в чём-то кроме штанов и худи с футболкой. Откинувшись на спинку кровати, он стал смотреть на свои носки, не понимая, что вообще делать дальше. Захотелось достать телефон и просто полистать туда-сюда страницы с приложениями, но такой возможности не было. Оказывается, отсутствие телефона под рукой может сбивать с толку посильнее зелёных халатов, мальчиков-скелетов и улыбающихся депрессивников.       Точно! Феликс ведь предлагал показать тут всё, он ведь не передумал за это время?       Как по сигналу из дверного проёма показалась светлая макушка и голубая прядка, выбившаяся из хвоста. Феликс облокотился плечом на стену и поманил к себе рукой. Соскребя себя с кровати и потуже затянув пояс халата, Хан торопливо потопал к нему.       — А ты чего всё ещё в этом халате? Обычно его закидывают на дальнюю полку в первую же минуту. — хихикнул парень, как только они поравнялись.       — У меня нет с собой никаких вещей, я пришёл на приём к своему психиатру и вот я тут. Нам сказали, что часы передачек уже закончились, поэтому мама должна привезти только завтра. — пожал он плечами.       — Пойдём я тебе свои одолжу до завтра, у нас вроде размер одинаковый.       — Ой, а…       — Не парься, мне не сложно, — Феликс указал на самый дальний проём. — вон моя палата. Обычно, чем меньше за тобой нужно контроля – тем дальше тебя кладут от поста. Тут в палатах по четыре места, а в самой последней – моей – всего три. Сейчас там лежу только я и дядька, но он не говорит почти, если повезёт, то через неделю может даже к нам положат. — Лучезарно улыбнулся Феликс, заворачивая к себе.       На стенах персикового цвета, почти такого же, что и в коридоре, но светлее, плясали тени от деревьев за окном. Почки на ветках начали распускаться и скоро весь лес вокруг лечебницы должен окутаться зелёным. Хан оглядел палату: две кровати по разным сторонам от окна были заняты, а третья, приставленная к стене рядом с входом – свободна. На койке справа, аккуратно заправленной, сидел, как назвал его Феликс – «дядька», на самом же деле это был дедушка с бороздами морщин по всему лицу и строгими чёрными глазами, которые уставились на парней, как только они вошли в палату. Видимо не найдя в мальчишках чего-то интересного, он отвернулся к окну и принялся неотрывно наблюдать за покачивающимися ветками.       — Здравствуйте. — В ответ послышалось лишь молчание. Он помнил, что Ликс сказал, будто дядька не разговаривает, но не поздороваться с незнакомым пожилым человек он также не мог, а ответят ему или нет – не имело большого значения.       — Вот, лови! — Джисон перевёл взгляд на противоположную койку и еле успел словить то, что в него летело. Простые чёрные спортивки и тёмно-серая футболка с каким-то принтом. Хан развернул футболку и удивлённо расширил глаза – с неё глядели пять котячьих мордочек. — Это единственная чистая, так что предоставить выбор не смогу. — поджал пухлые губы светловолосый, но на него тут же уставились довольные оленьи глазки.       — Нет-нет, ты что, шутишь?! Вообще-то она ужасно милая, спасибо, Феликс! — парень хотел было побежать переодеваться, но вспомнил, что в его палате людей как минимум в два раза больше чем тут. — А я… можно мне тут переодеться? Если ты не против конечно! Или может быть сможешь показать где тут кабинки туалета? — замялся он, переступая с ноги на ногу.       — Переодевайся тут. Не думаю, что тебе очень понравится делать это в туалете, — ухмыльнулся Ликс, — я тебе потом покажу почему.       Быстро натянув штаны и футболку с котятами, наконец скинув противный халат и не забыв закинуть его в тумбу, они отправились исследовать территорию. Пройдя немного дальше последней палаты и завернув налево на перекрёстке, они увидели просторную комнату. Небольшой деревянный шкаф с книгами и журналами, четыре стола со стульями, на которых лежали карандаши и стопки с бумагой, доска для шашек и коробка с настольной игрой-ходилкой, пара коричневых кресел у стены. В углу на тумбе стоял небольшой телевизор. Один мужчина наблюдал за тем, как двое других играют в шашки, ещё пара человек сидели за столами или в креслах и читали книги. Одна медсестра сидела в углу на стуле и читала журнал, лишь иногда поглядывая за обстановкой. Выглядело так, будто Джисон попал в санаторий, только без дверей, штор и розеток.       — Комната отдыха, — Феликс обвёл помещение рукой — книги можно брать себе в палату, но не больше одной, иначе начнут ворчать либо медсёстры, либо старики. Телек включают только вечером после ужина. Раньше тут даже было пианино, представляешь? Жаль убрали... — разочарованно выдохнул он.       — Почему убрали?       — За такими вещами ведь уход нужен, а тут до этого никому дела нет. Да и как-то раз тут пациент был – пианист бывший… ночью сюда пришёл и давай играть, красиво, конечно, но не в три часа ночи. Его, когда оттаскивать от инструмента начали, так у него нервный срыв случился и давай биться башкой прям об клап. Крови хоть и немного, но зрелище не из приятных. — Хан с распахнутыми глазами смотрел на расслабленный профиль юноши. — Ему быстро вкололи успокоительное и он вырубился, а на утро пианино уже не было.       — А что потом было с пианистом?       — Через полтора месяца выписался. Я уже не помню, что у него было, может какое-нибудь ПТСР или психоз, но ему стало лучше после того, как инструмент убрали. Он, правда, так и не общался ни с кем до выписки, просто долечился и тихо ушёл отсюда. Он правильно сделал, к этому месту нельзя привязываться, иначе никогда не сможешь вновь обрести себя. — пожал плечами юноша — Ну ладно, погнали я тебе дальше всё покажу!       Оставив позади комнату отдыха, Феликс повёл его прямо по коридору. Здесь на стенах, помимо плакатов о здоровье, висели картины, нарисованные цветными карандашами и фломастерами: вазы с цветами, море в закатном солнце, бабочки и пчёлы, была даже картина какого-то города из паззлов, аккуратно заклеенная скотчем. Ликс остановился у белой двери без ручки, не закрывающуюся до конца и с пластиковым прозрачным окошком чуть выше уровня глаз. Внутри оказался туалет, а вернее – три унитаза поставленные в ряд без каких-либо перегородок. Напротив, стояли четыре раковины. В маленьком помещении было холодно, видимо оно не особо хорошо отапливалось, но хотя бы не воняло и у каждого унитаза стояло по рулону туалетной бумаги, что уже начинало больше казаться приятным бонусом, чем очевидным составляющим.       Рядом с туалетом находилась ещё одна дверь, которая оказалась закрыта. Феликс объяснил, что это душевая комната, но её открывают только вечером или при срочной необходимости, на всё остальное время её запирают на ключ.       Пройдя дальше, перед глазами предстала столовая, два десятка белых столов и по четыре стула у каждого. Окошко для выдачи еды и принятия грязной посуды плотно закрыто, а на нём висел листок с распечатанным меню на сегодня. Несладкие рисовые хлопья с фруктами, овощной суп с курицей, ромашковый чай… на ужин будет отварной рис с овощами, рыба на пару и салат из растёртой редьки.       Вот и настало то самое время, когда придётся перейти на правильное питание — вздохнул Хан и повернулся к стоящему у двух холодильников Феликсу.       — Это холодильники для пациентов. Обычно родные передают всякое, йогурты там или что-то домашнее, всё можно сложить сюда, но главное в отдельный пакет и не забудь наклеить стикер со своим именем, иначе никто разбираться не станет и просто стащит. На дверце висит список продуктов, которые нельзя проносить, но твоей матери скорее всего его дали на руки, так что не парься. Завтрак в 8:30, обед в 13:00, полдник в 16:00, ужин в 18:00 и перед сном могут дать чай с какой-нибудь рисовой булочкой. А, чуть не забыл! После завтрака, обеда и ужина мы тут моем по очереди пол – это что-то вроде трудовой терапии, — закатил он глаза — но мне кажется им всем просто лень это делать самим, поэтому они решили спихнуть это на нас. Каждый день дежурит разная палата по очереди, кроме первой, разумеется.       — Почему первая не дежурит? Типа… из-за того, что за ними надо пристальнее следить?       — Ага, типа того. Да и в первой лежат не только те, кто недавно поступил, но и те, которым особенно плохо. — Джисон вопросительно посмотрел на юношу. — Ты ведь уже видел Кёниля? Он лежит в первой палате в самом углу, больше напоминает скелет из класса биологии, чем живого человека — Хан закивал, соглашаясь. — У него анорексия, а ещё часто бывают галлюцинации или бред, он вряд ли сможет тут полы намывать, как и добрая половина лежащих там. Кёниль тут уже долго, больше восьми месяцев точно...       —Так много?! — губы парня округлились в букву «о» на что Феликс лишь пожал плечами.       — У него видимо что-то с раннего детства ещё началось, лечение не особо помогает, но по крайней мере большую часть времени он стабилен. Стабильно плохо, но не критично – тоже результат.       Феликс подошёл к окну и сел на край подоконника, закинув ногу на ногу, он улыбнулся парню, умостившемуся с другого края. Джисон выдохнул воздух из лёгких, липкое чувство тревоги в груди немного ушло, но он всё ещё не знал, что ждёт его дальше и это заставляло мозговой механизм снова и снова запускать ржавые шестерёнки, прокручивая в голове все возможные варианты исхода событий. Он перевёл взгляд к пейзажу за стеклом. Весь выпавший за зимние месяцы снег впитался в землю и пригрелся солнцем, оставляя за собой лишь подсохшие корочки грязи на земле. Трава с каждым днём становится зеленее и смелее покрывает собой всю не асфальтированную поверхность, до которой только может добраться.       Скоро весна, но она не радует, как раньше. Получится ли ещё хоть раз в жизни обрадоваться таким вещем? Какой шанс, что, заперев его здесь и продолжая поить таблетками, он сможет вновь увидеть этот мир таким же живым, как раньше? Почувствовать всё то, что он утратил, распутаться из этих путов кошмаров и непроглядной темноты…       — Хочешь спросить о чём-нибудь ещё? — глубокий голос вывел из пучины мыслей.       — А врачи тут как?       — Хм… у нас в отделении два главных лечащих врача – доктор Ким и доктор Пак – я лечусь у доктора Пак, она хороший специалист, думаю, если ты попадёшь к ней, то вы поладите. Можешь рассказывать ей то, что у тебя на уме, не боясь неоднозначной реакции – она не будет тебя оценивать, это точно. Доктор Ким… даже не знаю какую тебе характеристику о нём дать, — Ликс задумался лишь на секунду и продолжил — по сути, просто старик со своими древними убеждениями об этом мире и социуме, но он заслуженный врач с большим опытом, что разумеется ничего не говорит о нём как о человеке, но как доктор он вроде лечит, а не калечит.       — Звучит не очень обнадеживающе... — Хан поник в плечах и, кажется, сжался в комочек ещё сильнее прежнего.       — Не думай об этом – это и есть задача психушки. Тебе не нужно ни о чём думать, у тебя всегда будет еда, крыша, постельное бельё и лечение, завтрашний день не будет более или менее тревожней предыдущего – он будет точно таким же, как и прошлый. Единственное, что тебе нужно делать – это отпустить на время всё, что находится за пределами этих стен. Поэтому телефоны сюда не пропускают, а на телеке есть только канал с музыкой и старыми фильмами, никаких новостей, даже прогноза погоды. — Феликс потянулся через весь подоконник и щёлкнул парня по кончику носа отчего тот подпрыгнул на месте и сердито надул щёки, ухватившись за нос. — Так что просто плыви по течению, Джисон-и, ты тут не один.

***

      — Дори, пойдём кушать скорее! Ты где? Ну же, папа должен бежать на работу! — запыхавшийся парень ходил по квартире с пакетом кошачьего корма в попытках найти пропавшего бунтующего кота.       Он взял котёнка в свою семью, из теперь уже трёх пушистых, всего пару месяцев назад. И Дори, как бунтующий подросток, теперь пытается показывать свой характер в добавок к своей гиперактивности. Сейчас он сидит на шкафу и, с мотающимся от возбуждённого настроения хвостом, ждёт, когда хозяин зайдёт в комнату, чтобы с размаху дать ему лапой по макушке и довольный своей задумкой, наконец пойти кушать. Его план удался на славу и ошарашенный Минхо с упавшей пачкой корма наблюдал за убегающим на кухню котом.       Подумав, что прочитает коту лекцию о поведении уже после работы, он поправил угольные волосы и пошёл на кухню погладить на прощание всех трёх. Три мохнатых шарика за обе щёки уплетали сухой корм.       — До встречи, поросята! — Потрепав за ухом каждого и оповестив во сколько вернётся обратно, Минхо в последний раз взглянул на своё отражение и вышел из квартиры.       Чистый лифт новой многоэтажки спустился с тринадцатого этажа на первый. Бабушка-консьержка тепло улыбнулась парню и кивнула в знак приветствия – Ли поклонился, открывая железную дверь подъезда.       Запахло уходящим морозом и тающим снегом – скоро наступит весна и можно будет снять пальто с шарфом. Ли Минхо гораздо больше нравились холодные времена года, но отрицать прелести весны было бессмысленно. В это время будто сама душа пропитывается надеждой на новое начало, что даже там, где раньше лежал снег, смогут прорости цветы.       Автобус приехал как раз вовремя, если не заходить за кофе, то получится появится в клинике даже чуть раньше положенного. Сев в хвосте автобуса, у окна, парень воткнул наушники в уши, включив записанную лекцию по психиатрии. За окном проносились высотные дома, люди заканчивали работу или, наоборот, спешили на ночные смены. Многоэтажки сменились спальными районами с одноэтажными домиками. Проехав небольшой лесок, они окажутся на территории медицинского городка с отделениями начиная онкологией и заканчивая психиатрическим – самым дальним.       Закатное солнце начинало окрашивать всё вокруг, когда парень дошёл до своего отделения. Показав пропуск на посту охраны, он поднялся на второй этаж и пошёл в раздевалку. Чёрные джинсы и водолазку с высоким воротом сменил костюм медбрата, а на плечи накинулся белый халат. Надо бы позже его погладить, а то выглядит так, будто на помойке откопал. — нахмурился Ли.

***

      Ужин оказался не таким уж и плохим, как ожидал Джисон, но запихнуть в себя больше пары ложек всё равно не вышло. Из-за тревожности кусок в горло не лез. Отхлёбывая из синего пластикового стакана какой-то травяной чай, он оглядывал пациентов, которые уже начинали потихоньку вставать со своих мест и относить тарелки к окошку выдачи.       Парень-скелет – Ан Кёниль – долго смотрел на отварной рис, затем выковыривал из него кусочки стручковой фасоли и дрожащей рукой подносил ложку ко рту. Когда ни одного овоща не осталось в тарелке, он сложил руки на коленях и просто пялился в стол. Одна медсестра, имя которой Джисон не знал, тут же подошла к парню и попросила съесть ещё немного на что тот лишь замотал головой в знак несогласия. Тогда девушка придвинула к нему пластиковый стакан с чаем и попросила выпить хотя бы его, а потом идти отдыхать. Кёниль сдвинул редеющие брови к переносице, но всё же вцепился длинными тонкими пальцами в стакан и принялся, не спеша отпивать зеленоватую жидкость. Медсестра взяла его тарелку и самостоятельно отнесла к окошку.       — Это медсестра Шин, — шёпотом произнёс Феликс, заметив, что парень наблюдает за происходящим — она и медсестра Ён – лучшее, что есть в этом месте. Если что-то случится – можешь обратиться к ним. Большая часть медсестёр и медбратов здесь – это просто уставшие и недовольные своей жизнью люди, особенно Гынхо. — Ликс закатил глаза и откинулся на спинку стула, отчаявшись доесть кусок рыбы.       — Гынхо? А это кто? — также шёпот спросил Хан, наклонившись ближе к нахмурившемуся юноше.       — Медбрат, что сидел на посту, когда ты поступил – Ли Гынхо. Неприятный тип, ведёт себя как обычный придурок, не выросший из периода школьного задиры, ещё и гомофоб. Я слышал, что он, после окончания учёбы на сестринское дело, планировал идти дальше на врача, но мозгов не хватило и он обозлился, а потом его занесло сюда. Так и осел здесь плесенью, капая всем на нервы. — дёрнул он бровью в неодобрении и добавил — У него ещё брат есть, тоже тут медбратом работает. — Хан удивлённо вытянул губы, повезло же сразу двум братьям попасть в медицину, а потом и в одно отделение.       — Но Минхо явно перерос своего брата и в поведении, и в умственных способностях. Он может тебе показаться с виду таким же заносчивым придурком, но со временем ты сможешь заметить действительно ощутимую разницу в его поведение и Гынхо. Он, конечно, не сама добросердечность, как медсестра Шин, но зачатки есть. — хихикнул светловолосый и одним глотком допил травяной чай.       Еле допив свой, Джисон понёс тарелки с недоеденным ужином к окошку выдачи. Возле него стоял Ли Гынхо с планшеткой и что-то отмечал после того, как каждый пациент поставит тарелку на стойку. Хан аккуратно поставил свои почти полные тарелки у окошка и уже было собирался развернуться к ждущему Ликсу, как медбрат его остановил.       — Почему не ел? — отчеканил он и недовольно уставился прямо в тревожные глаза напротив.       — А... Я поел немного, мне не сильно хочется. — замялся Хан, высматривая что-то у своих носков.       — Если хочешь выйти отсюда, то надо есть всё, что дают, а не нос воротить, ты понял? — мужчина нахмурился и перевёл взгляд на футболку с котятами, выражение лица стало ещё ядовитее. Как у противных одноклассников, которым только дай повод поиздеваться. Захотелось сжаться в маленький клубок, а затем провалиться сквозь бетонный пол. Он и вправду похож на школьного задиру, — подумал Хан. — Готового унизить, обозвать, толкнуть – сделать всё, чтобы жизнь жертвы постепенно становилась лишь чередой невыносимой тревожности от предстоящих тычков и издевательств.       Блять.       Он ведь не сказал ничего такого, тогда почему тревожность возрастала в необъяснимой прогрессии? Правая рука потянулась к левому запястью, чтобы до боли сжать или почесать шрамы, но тут в нос попал лёгкий запах мятной жвачки, а за спиной раздался ехидный смешок.       — Не думаю, что в первый день в больнице, Гынхо, тебе бы вообще захотелось притрагиваться к еде. Что ты до него докопался? — Мимо Джисона плавно, словно по-кошачьи, прошёл парень, по виду лишь немного младше Гынхо. Угольные волосы аккуратно уложены, но белый халат неряшливо спадал с широких плеч. Аромат сладкой мяты проник под самую корку сознания, успокаивая, отрезвляя, и Хан медленно убрал руку от запястья. Мужчина протянул аккуратную ладонь к планшетке и встал на место медбрата, заменяя его. — Я тут закончу, а ты пока закрой дневную смену, Ён говорит, что программа опять полетела. — В ответ ему не произнесли ни слова, Гынхо только раздражённо цокнул и зашагал к выходу из столовой. Черноволосый вчитался в последние записи на листке, а затем поднял тёмные, словно ночное звёздное небо, глаза на всё ещё стоящего перед ним пациента и чуть наклонил голову вбок. Как кот перед лакомством.       — Ты можешь идти отдыхать, если, конечно, не желаешь всё же доесть свой ужин. — обратились к нему и Джисон моментально пришёл в чувство. Не сказав ни слова, он торопливо потопал к разговаривающему с каким-то дедушкой Ликсу. «Красивый» — пронеслось в голове.