Когда зацветёт вишня

      20:40 – через 20 минут медсёстры закроют душевую комнату. Все уже сходили умыться и спокойно сидели по своим палатам или смотрели какой-то старый фильм в комнате отдыха. Хан заболтался с Феликсом у него в палате, поэтому совсем забыл, что планировал сегодня сходить в душ. Схватив махровое полотенце, чистое бельё и умывальные принадлежности, он спешно затопал в другой конец корпуса.       В коридоре было совсем пусто, впереди - приоткрытая дверь душевой комнаты – отлично, значит все и впрямь уже сходили и очереди нет! Неожиданно в локоть впиваются пальцы с острыми ногтями. Вскрикнув от неожиданности и лёгкой боли, Джисон обернулся и увидел перед собой страшное.       Кёниль выглядел даже хуже, чем на обеде или ужине: его лоб покрылся испариной, казалось, что его всего трясёт, как в лихорадке, голубая сетка вен на шее стала просвечиваться ещё сильнее, капилляры в глазах полопались. Мальчик-скелет загнанно смотрел на Джисона будто чего-то дожидаясь.       — Извините, я могу вам как-то помочь? — Пискнул Хан, пытаясь аккуратно вытащить свою руку из, на удивление крепкой, хватки костлявых пальцев. — Вы тоже хотели сходить в душ? Я могу уступить и сходить после вас.       Глаза Кёниля стали ещё шире, и он судорожно отпустил свою руку с чужого локтя, заламывая пальцы и прижимая их к груди. Выглядел словно загнанная лань перед фарами машины.       — Я-я могу сходить помыться? — хриплый высокий голос резнул слух и Джисон опять дёрнулся.       — Конечно, Вы можете сходить помыться первым, не переживайте!       — Но ведь… — Дрожащие пальцы сжались в кулак. — Е-если я пойду мыться, то меня убьют.       Джисона будто по голове ударили, сердце пропустило удар, и паника начала сковывать тело. Может утомлённое сознание шутит с ним злые шутки, и он ослышался?       — Ч-что?       — Когда я буду мыться, то они-и — Кёниль обернулся и указал крючковатым пальцем на медсестёр, сидевших рядом с пациентами и смотревших фильм. — Они убьют меня. Я знаю. Они запустят собак и к-когда я буду мыться, они у-убьют меня.       Хан был без понятия, что говорить, он знал, что с людьми в бредовом состоянии нельзя соглашаться, как и нельзя опровергать их бредовые мысли. Но что надо говорить то блять?! Что делать что делать что делать… Такое чувство, что даже его самого начало потряхивать.       — Что случилось? — Джисона опять дёрнуло. Боже, он скоро станет таким же дёрганным, как этот бедный мальчик. Не пойми откуда, видимо выйдя из помещения для персонала, рядом с ними возникла медсестра и с подозрением посмотрела на Кёниля. — Ан Кёниль, вы опять мешаете другим пациентам? Что у вас случилось? — Она взяла его под руку и начала уводить от душевой, помахав Хану идти дальше по своим делам. Кёниль ещё раз обернулся, уставившись на парня, но медсестра опять потянула его на себя. — Давайте-ка вы мне всё расскажите, а я пока поставлю вам укольчик. Давайте, пойдёмте. Совсем крохотный укол, вам сразу станет гораздо лучше, договорились?       Они скрылись за поворотом, но сердце Хана не переставало колотиться – он приложил руку к груди и глубоко вздохнул, пытаясь считать его удары. Мыться совсем уже не хотелось, хотелось просто забыть эти жуткие глаза. Понятное дело, что Кёниль болен и нет смысла злиться на его поведение, но это не отменяет неприятного ощущения – ощущения, что ты коснулся безумия, что оно посмотрело в твои глаза и провела рукой по щеке, оставляя заразный след.

***

      Следующие два дня прошли в относительном спокойствии: Ан Кёниля переселили на время обострения в изолятор, а уже завтра и Джисона должны перевести из первой палаты. Хан был рад, что Феликс никак не изменил своего поведения по отношению к нему, всё осталось точно таким же, как и было до этого. Миссис Хан звонила раз в несколько дней в «час звонков», когда родные могли позвонить на стационарный бордовый телефон и медсёстры звали к нему нужного пациента. Приезжать навещать сына она пока не могла из-за работы, но Джисон старался не сильно расстраиваться по этому поводу, он всё равно не сможет ничего изменить, а спустя время просто стало всё равно.       Спустя неделю в этом месте становится всё понятно – вся жизнь проходит по одному сценарию иногда находя незначительные переменные. Неизвестно, что происходит за пределами больницы, какая погода будет завтра, какие новые фильмы выходят, кто опять с кем-то поссорился. В этом месте известно лишь то, что завтрашний день обязательно наступит, что дедушка из первой палаты продолжит спать, завернувшись в одеяло, что на завтрак обязательно дадут травяной чай, а на полдник рисовую булочку, а ещё, что с утра или к ужину обязательно придёт Ли Минхо и заглянет в комнату отдыха, чтобы потрепать Хан-и по волосам и спросить как прошли его ночь или день.       Он много разговаривал с Ли Минхо, почти столько же, сколько с Феликсом. Удивительно, как быстро заблудший во тьме мотылёк летит к свету, которого так давно не видел. Минхо был до невероятного нежен, что точно не скажешь по нему с первого взгляда. Ожидая грубости и стандартно-наплевательского отношения, Хан получил тёплые улыбки, лёгкое трепание по волосам и разговоры под ночь в пустом коридоре. Кажется, будто он впервые почувствовал ту самую заботу, что, честно говоря немного пугало, но, кажется, он ещё не понял почему именно.       Минхо рассказывал, что у него дома есть три замечательных кота, которых он ласково называет «поросятами», рассказывал, что любит готовить, хотя и не всегда хватает времени на что-то замысловатое, что почти получил дополнительное высшее образование и хочет стать психиатром в хорошей клинике, что у него есть много планов на летний отпуск.       А ещё он спрашивал Джисона. Спрашивал о его жизни, об увлечениях, чувствах, страхах, и Джисон говорил, говорил так свободно, как не получалось даже с самим собой, как получалось выразить только на бумаге бесчисленных блокнотов. Тот, что привезла ему мать, уже был исписан наполовину.       Доктор Пак попросила, чтобы Джисону разрешали выходить ненадолго гулять каждый день, если погода позволяла. Хану было всё равно на это, он не стремился к такому виду лечения, но в конце концов всё же выходил на пол часа (благодаря сердитому взгляду медбрата и Феликсу, который иногда выходил гулять вместе с ним).       В одну из таких прогулок они разговорились сильнее обычного и оказались в небольшом прибольничном саду на самом краю корпусов психиатрии. Его обрамляли невысокие кустарники, создавая ощущение уединенности. По краям росли цветы разных оттенков: нежные розовые петунии, солнечные желтые маргаритки, глубокие синие ирисы и бархатистые фиалки. В центре сада расположилась простая деревянная скамья, окруженная невысокими клумбами. В одном из уголков сада уютно примостилась лаванда. Ее густые, душистые кустики с фиолетовыми соцветиями выделялись своим ароматом, который наполнял воздух успокаивающими нотами. Тут было хорошо, жаль, что они раньше не доходили до этого места.       Джисон обернулся в поисках Феликса и заметил его маленькую фигурку, склонившуюся у лавандовых кустов. Его лицо, на котором отражались сотни невысказанных мыслей, окатило Хана волнами невероятной печали. Он никогда не видел Ликса таким, такое чувство, будто тот стоял на могиле, а не у красивых цветов. Светлые брови хмурились точно от боли. Джисон подошёл к светловолосому и сел на корточки рядом, положил руку на колено друга и вместе с ним смотрел на нежные фиолетовые ростки.       Нужно было спросить.       Феликс был здесь так долго и пробудь он тут ещё столько же – это сломает. Больше не было смысла держать под замком свою боль – ПТСР не затихнет само собой.       — Расскажи мне — спокойно произнёс он и Ликс выдохнул из себя весь оставшийся воздух, сильно кусая губы. Его взгляд скользил по цветам, но устав искать точку опоры просто остановился на том, что был ближе.       — Я любил Его, — тихо начал он спустя минуты. —Любил так, как не любил никого до этого. Возможно, это прозвучит ужасно сопливо и глупо, но мы будто нашли в друг друге то, что так долго искали. Именно то, что нам было нужно. — Его голос был тихий и гораздо выше обычного, он пытался сдержать всё то, что вырывалась вместе со словами. — Я стоял в художественном магазине и выбирал кисти для грима на предстоящее выступление. Я тогда только начинал заниматься танцами и вообще не разбирался, что будет нормально смотреться со сцены – такой стресс был, просто ужас. А Он подошёл и начал рассказывать про все эти бесконечные баночки. Как только я увидел Его, то понял, что это самый красивый человек, которого я когда-либо видел. А потом, как какой-то школьник, стал приходить в тот магазин почти каждый день, просто, чтобы увидеть Его, услышать голос. Это была моя первая влюблённость... по крайней мере такая сильная. Потом оказалось, что мы живём в одной стороне и я стал дожидаться конца Его смены, чтобы мы вместе пошли домой. — Феликс запнулся и дрожащими губами выдохнул. — Он рисовал. Я до сих пор помню первую его картину, которую он мне показал, — Жемчужинка покатилась по белоснежной веснушчатой щеке. — Это был я, представляешь? Я, лежащий в лавандовом поле. На картине в моих глазах были маленькие, будто стеклянные, солнышки, а всё лицо залито их лучами. Он рассказывал мне об искусстве, импрессионизме, об отличии акриловых и масляных красок. Я говорил про танцы, про свои мечты и идеи, про особенности движений и техники дыхания. Я понял, что влюбился ещё в самую первую встречу и несколько месяцев нашего общения так и не решался сказать о своих чувствах. Он сделал это за меня. — Слёзы уже неконтролируемым потоком стекали по лицу, но голос оставался твёрдым. — Заявился ночью прямо ко мне домой с огромным букетом лаванды. Пахло невероятно. Я никогда не слышал, чтобы кто-то так искренне и красиво говорил о своей любви. Ему точно надо было стихи писать, а не картины. Хотя уверен, у него бы вышло и то, и то. Он даже заплакал под конец от эмоций, представляешь? Мы, если по правде, оба стояли на крыльце и как идиоты плакали и обнимались. — Сквозь слёзы рассмеялся Феликс, а затем, всхлипнув и зажмурив глаза, продолжил. — А через три года Он умер. — У Джисона подкосились ноги и колени коснулись холодной земли, внутри что-то надломилось. Ликс закрыл лицо руками, стараясь приглушить рыдания. Хан тоже заплакал и крепко обнял подрагивающие плечи парня.       Как же тяжело.       Они сидели на холодной земле минут 20. Феликс успокоился и совсем меланхолично улыбнулся каким-то своим мыслям. Плечи больше не выглядели напряжёнными – он будто сбросил с себя несколько мешков камней, что прижимали его разум к полу. На лице лежала особая тень — не от внешнего света, а от внутренних переживаний, которые переплетались с тихой благодарностью за те особенные моменты счастья. Это было лицо человека, который смотрит на красоту цветов, чтобы ощутить тепло прошлого, зная, что оно ускользнуло навсегда, давая идти дальше.       Лаванда на языке цветов означает «Я никогда тебя не забуду». Настоящая любовь и дружба не подвластны времени, расстоянию или утрате. Чувства, что когда-то согревали, останутся навсегда, оберегая душу теплом воспоминаний.

***

      Сейчас Джисон в последний раз засыпал на скрипучей кровати в палате для наблюдения. Сонная медсестра, сидевшая у входа – клевала носом и кажись скоро вовсе свалится с кресла. Плотнее укутавшись одеялом, пропахнувшим вишнёвым гелем для душа, Хан засыпал. От новых препаратов спалось так сладко, кошмаров давно не было, но страх, что они вернуться всегда находился бок о бок с этим мнимым спокойствием. Тело обмякло, отросшие волнистые волосы ореолом лежали на подушке.       Но что-то было не так…       По ощущениям прошло уже пару часов с момента, как он уснул, но не пойми откуда взялась тревога. Не та тревога, как при ночном кошмаре, не та тревога, как перед экзаменом или приходом чего-то нового в жизнь, а будто на тебя кто-то смотрит. Это осознание, как удар по нервам, будто в воздухе появляется дополнительное давление, которое ты не можешь игнорировать. Оно начинается с легкой тревоги, потом перерастает в чувство неловкости, будто кто-то невидимый вытягивает твоё внимание на себя. Появляется странная, почти физическая тяжесть в теле, перерастающая в настоящую панику. На меня кто-то смотрит. Реальность и сон переплетаются, и эта тревога, словно инстинктивный сигнал об опасности, охватывает разум.       Надо просто открыть глаза и убедиться, что всё это – глупая игра воображения и тревожного расстройства. Кто вообще может на меня смотреть в стенах медицинского учреждения ночью – только медсестра, поэтому бояться просто глупо.       Хан медленно открывает глаза и пытается сфокусировать зрение сквозь густую темноту сна и выключенного света в палате. И тогда наступает уже совсем другой момент. Момент, когда ты понимаешь, что на тебя действительно кто-то смотрит. Возникает ещё одно неприятное чувство — потеря контроля. Ты чувствуешь себя уязвимым, как будто каждый твой момент сна или бодрствования стал объектом чьего-то внимания.       Тонкий скелетоподобный силуэт, будто сплетён из лоскутов тьмы, только острые безумные черты лица освещал свет коридора. Ан Кёниль неотрывно смотрел на Джисона. Его глаза были широко открыты, с непрерывным фокусом, как будто они не видят того, что происходит вокруг, а только свою внутреннюю реальность. В этом взгляде нет привычной последовательности мысли или эмоции, только хаос и пустота. Он будто пытается заглянуть глубже, чем позволяет обычный взгляд, проникая во внутренности и пронизывая каждую клеточку, совершенно без слов, но с явным ощущением угрозы.       — П-прости, мог бы ты ска-азать, — Кёниль говорил полушепотом и чуть наклонившись над кроватью – Джисона нещадно трясло. — Меня у-убьют да? Знаешь, они х-хотят запустить сюда огромных с-собак, чтобы… — Хан больше не мог слушать или разбирать его слов, паническая атака сковала всё тело, он начал задыхаться. Мозг начал гудеть, мысли путаться, он пытается понять, что происходит и взять себя в руки, но получается лишь осознать, что он потерял возможность контролировать свои реакции. В животе и горле поселилась не просто тревога, а острое чувство, что что-то ужасное вот-вот произойдёт. Страх за своё здоровье, страх умереть или потерять сознание, страх, что сейчас Кёниль достанет из кармана спальных штанов нож и вонзит его прямо в грудь Хана, страх, что он уже никогда не сможет выбраться из этого состояния.       Каким-то периферийным зрением, разделяющим его ПА и реальный мир, он видит, как в палату вбегают люди. Они кладут Кёниля на пол, прижимая руки, чтобы он не навредил себе или другим, и колют что-то в руку. Мальчик-скелет сопротивляется, из его глаз текут слёзы, вероятнее всего он сейчас думает, что свора собак, которых медсёстры запустили, наконец убивают его. Спустя секунды его тело становится слабым и податливым, как тряпичная кукла. Гынхо поднимает его на руки и перекладывает на каталку, говоря везти в изолятор и что завтра необходимо перевести его в другое отделение.       Холодная маленькая ладонь несильно бьёт по щекам и Джисон понимает, что уже какое-то время одна из медсестёр пытается вывести его из приступа паники. Он изо всех сил прислушивается к её словам, но получается из рук вон плохо, в тот раз, с Минхо, получилось гораздо лучше. Медсестра открыла ключом окно рядом с койкой Хана и ещё некоторое время подстраивала его дыхание под своё собственное. Спустя пару минут дыхание пришло в норму, голова начала болеть от гипервентиляции и стресса, а по всему телу будто грузовиком проехалось. Девушка спросила нужно ли ему успокоительное и, получив отрицательное мотание головой, посоветовала просто ложиться спать, не беспокоясь ни о чём. Легко сказать. Хан так и не смог заснуть до самого утра.

***

      На следующее же утро после инцидента, Кёниля перевели в другое отделение, а Хана переселили в самую дальнюю палату. По наблюдениям медперсонала он совсем не опасен для других и в чуть меньшей степени для себя – за ним не нужен ежеминутный надзор. И если бы не отвратное чувство пустоты и боли внутри, то Джисон был бы очень рад жить в одной палате с Феликсом. Но состояние было мягко говоря так себе, создавалось такое впечатление, что всё, к чему он шёл чуть больше недели – пошло коту под хвост. Где-то внутри, под рёбрами рядом с сердцем начало заново укореняться чувство, что выхода нет, что он никогда не вылечится и навечно погрязнет в отчаянии и безумии своего же разума.       Ликс пытался поднять его с кровати, позвать погулять во внутренний двор или в крайнем случае сходить поделать хоть что-нибудь в комнате отдыха. Ничего не выходило. Тусклый взгляд опускался на свои подрагивающие руки и Хан заторможено мотал головой. Было трудно предположить, что стрессовая ситуация настолько плохо скажется, но всё случилось именно так. Джисону было страшно спать – кошмары вернулись. Первые пару дней он просто видел тёмный силуэт, стоящий над его телом и с безумными кровавыми глазами пронизывал всю его душу, но потом кошмары стали самыми разнообразными – мозгу уже было всё равно чем пугать, главное, чтобы Хан проснулся ночью и больше не смог заснуть до самого рассвета. Он стал есть ещё меньше прежнего отчего и так худое тело постепенно начинало приобретать вид болезненной худобы.       Разумеется, Минхо это заметил, как и Доктор Пак, которая решила увеличить дозу лекарств, как и участить его посещение психолога. В конце концов, спустя 4 дня после первого кошмара, Феликс отвёл Минхо в сторону и рассказал, что Джисону стало хуже не только в обычной дневной рутине, но и ночью он не может спать. Медбрат нахмурил брови и замолк на несколько секунд, после чего похлопал Ликса по плечу и поблагодарил, что рассказал именно сейчас.       Шла неделя за неделей, интенсивное психологическое и медикаментозное лечение начали давать свои плоды – Хан постепенно возвращался. Феликс и Минхо проводили с ним всё свободное время – Джисон бы никогда и вообразить себе не мог, что ему будет так приятно от трепетного внимания других. Подумать только, найти настоящих друзей в психиатрической клинике. Сердце продолжало жаться от чувства, что он всего этого не достоин, не достоин таких прекрасных и любящих людей рядом. Может быть он не заслуживает такого хорошего друга как Феликс? Может он не заслуживает такого… друга… как Ли Минхо? Цветы, распускающиеся в его сердце лишь от короткого диалога с медбратом, пугали. Разве он может чувствовать что-то к человеку, хоть и немного, но всё же старше, к будущему врачу… это ведь всё несерьёзно! Ли никогда не примет таких глупых детских чувств Джисона.       Но время летело – «Господин Ли» переквалифицировался в «Хён», они общались всё больше, рассказывали истории всё сокровеннее и улыбки на лицах друг друга становились всё ярче и нежнее.

***

      Вот почти незаметно пролетел месяц. Идя обратно в корпус после МРТ, они проходили мимо вишнёвых деревьев, как вдруг Минхо останавливается и с детским восторгом смотрит куда-то в сторону. Удивившись резко прерванному бессмысленному диалогу, Хан останавливается и пытается рассмотреть, что так заинтересовало старшего. Не найдя ничего на деревьях, он потянул Ли за рукав вопросительно мыча. Тот с яркой улыбкой прислонил палец к пухлым губам, указывая второй рукой куда-то под корни деревьев и прошептал:       — Смотри внизу, Хан-и! Видишь? — У самых корней вишни сидел маленький заяц и жевал молодые ростки травы. Длинные коричневые уши в удовольствии трепетали, носик смешно дёргался при каждом движении щёк, уминавших целый пучок зелени.       — Заяц, хён, это заяц! — оживлённо шептал младший, не отпуская белый халат, отчего медбрат захихикал себе в кулак.       — Из леса забрёл, наверное. Жаль это не хомяк, тогда я бы сказал, что точь-в-точь ты.       У Джсиона глаза на лоб полезли. Это кто тут хомяк?!       — Неправда! Хочешь сказать я на хомяка похож? Да в каком месте?! Ты посмотри, он же вылитый ты! — Щёки обиженно округлись на хмуром лице и Минхо, не сдержавшись, засмеялся в голос, касаясь пушистых волос парня. Лучи весеннего солнца пробились сквозь редкие белые цветки вишни, освещая красивое лицо с родинкой на носу и Джисон, отпустив себя, рассмеялся вместе с Минхо. Что это вообще всё значит? Почему чувства к этому человеку становятся ярче с каждым днём?

***

      — Вы говорите серьёзно, Доктор Пак? — Лицо Хана было хмурым, беспокойство от сказанных слов разливалось льдом по телу.       — Абсолютно серьёзно, Джисон. Ты большой молодец, я горжусь той невероятной работой, которую ты проделал над собой, ты тоже можешь собой гордиться. Твоё состояние стало значительно лучше, результаты МРТ также многообещающие, ты обязательно скоро выкарабкаешься. Но уже за пределами этих стен. После выписки ты должен будешь продолжать те препараты, что принимал здесь и раз в две недели приезжать сюда на приём у клинического психолога. — Доктор Пак ободряюще улыбнулась. — Я позвонила твоей матери – она сказала, что сможет приехать за тобой уже завтра днём.       — Доктор Пак… — Хан смотрел на бумаги на рабочем столе, сложенные в аккуратные стопочки. От неё всё также вкусно пахло океаном и уютом, чем-то солнечным. — Вы уверены, что я справлюсь, если выйду отсюда? Что если… оно вернётся?       Женщина округлила глаза и, придвинувшись ближе к мальчику, по-матерински сжала его руку.       — Хан Джисон! Ты очень сильный и талантливый человек. И это видят все, поверь мне. Ты в состоянии построить своё светлое и счастливое будущее, ты ведь показывал психологу свои песни. Она сказала, что это было потрясающе и поверь, такие слова на ветер не бросают. Ты должен видеть рассветы и закаты, Джисон, заводить друзей, учиться, любить. Ты нужен этому миру, нужен людям, которые тебя окружают. Ты нужен себе.

***

      Вокруг очень темно и холодно, а впереди обрыв, за которым бесконечная бездна. Липкий ужас заполняет каждую клеточку тела, сжимая в тисках, страшные мысли и слова крутятся вокруг, не давая и секунды передышки. Грудная клетка сжимается до размеров спичечного коробка, а мысли прыгают и бегут будто вот-вот не он сам спрыгнет с обрыва, а собственные слова подхватят бренное тело и вышвырнут из реальности. Пытается остановить речной поток, но ведь это глупости, разве может человек остановить руками горную реку? Тело бьёт невидимая человеческому глазу дрожь, зубы сжимаются будто вот-вот раскрошатся в хлебную крошку, а ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он смотрит на них и открывает рот для шумного вздоха, но вместо воздуха из горла вырывается лишь жуткий стон бессилия. Такой же жалкий, как и ощущение самого себя. На плечи что-то давит отчего кости трещат, будто готовы сложиться в гармошку, выброшенную на свалку. А мысли всё летят – их невозможно остановить. Страшные сцены начинают мелькать перед глазами, и он падает на колени хватаясь за голову. Кажется, будто нож входит в плоть словно в сливочное масло, как кровь хлещет из носа и рта, капая на грудь и марая руки. Смотрит на руки и ужас сильнее хлещет по щекам, но эти удары не отрезвляют – они лишь больше вгоняют в кошмар. Глаза застилает пелена, в первые секунды даже не понятно, что это слёзы. Они текут также быстро, как и кровь, смешиваются, создавая горную реку - реку страдания и болезни. А потом всё резко заканчивается. Замерев и стоя на коленях над обрывом, кажется, что это смерть, но это не так. Кто-то будто выключил микроволновку и мысли перестали вращаться. Вместо них осталась лишь ужасная, всепоглощающая пустота. Не тишина – пустота. Тишины просто не может быть, ведь внутри кричит ребёнок на глазах которого убивают его любимую птицу. Он кричит так отчаянно будто режут его самого, и будто когда птенец издаст последний вздох – этот вздох станет последним и для него. Он вновь смотрит на свои руки на которых уже нет крови, лишь мокрые солёные дорожки. Прислонив ладони к лицу и наконец вздохнув полной грудью, ребёнок замолкает, но не умирает, как его птица. Кошмар подходит к знакомому завершению, но теперь Джисон не прыгает с обрыва в тёмную бездну.       Тёплые руки крепко прижимают к себе и гладят по волосам. Джисон пытается сфокусировать зрение, и понимает, что он больше не стоит на коленях над обрывом, он сидит в своей больничной койке в последней палате. Хан цепляется за обнимающие его руки, прижимаясь крепче к широкой груди. Минхо раскачивается из стороны в сторону иногда убирая жемчужинки слёз с розовых щёк и шепчет что-то успокаивающее. Всё хорошо, теперь всё в порядке, ты в безопасности, Хан-и, я тут.       Всё в порядке, мысли продолжают метаться в голове, как бабочки в прозрачной банке, но одна звучит ярче других «Пока он держит мои руки, я обязательно справлюсь». Эта мысль, такая кристально чистая и ясная будто осветила собой весь тот густой непроходимый лес внутри Джисона. Ему больше не нужно убегать, всё, что он искал столько времени ждало его на самом дне, чтобы взять за руку и заключить в объятия покоя.       Тревога перестала биться о черепную коробку, два человека закутанные любовью сидели на скрипучей кровати, смотря в окно без штор. Круглый диск луны освещает всю палату волшебным светом. Звёзды ярко мерцают в чёрной бесконечности небосвода, Джисон никогда до этого не видел, чтобы они светили настолько красиво. Возможно он просто не хотел замечать этого. В воздухе витал аромат сладкой мяты вперемешку с вишнёвым гелем для душа, который ещё в первый день привезла миссис Хан. Высохшие дорожки слёз стянули кожу лица. Соседи по палате блаженно посапывали под своими одеялами – никто из них не догадывается, что сейчас два мира двух таких разных людей взорвались, чтобы собраться вместе в один правильный паззл. Минхо продолжал прижимать младшего к себе так крепко, будто тот вот-вот растает от лунного света и выпорхнет вишнёвым лепестком из ладони.       Спустя долгие минуты Минхо явно нехотя отодвинулся от разнеженного Хана и провёл теплой ладонью по его щеке. После чего медленно прошептал:       — Пойдём покажу тебе кое-что, Хан-и. — На младшего накинули лежащую на тумбочке кофту и, взяв за руку, не спеша повели прочь из палаты.       Пустой коридор вёл мимо поста, за которым дремала медсестра Ён, спустя пару минут Джисон всё же поднял взгляд на ведущего его медбрата: профиль лица, похожий на искусную античную статую в редком приглушённом свете ламп, угольные волосы, слегка завивающиеся к концам, глаза цвета крепкого согревающего кофе. Остановившись у очередной белой двери, по виду ничем не отличающуюся от всех прочих малочисленных дверей 12го корпуса, Минхо открыл её ключом и впустив младшего первым, закрыл обратно.       Большая комната, заставлена стульями, коробками, шкафами с папками и старыми медкартами. В одном углу свалены горы запакованного постельного белья. А возле большого окна, стоит старое чёрное пианино, с запыленной крышкой и местами облезшим лаком. Распахнув шире глаза, Хан смотрел поочерёдно на пианино и улыбающегося Минхо, он явно был доволен реакцией младшего и собой.       — Феликс сказал мне, что его убрали после печального инцидента… — прошептал Джисон нерешительно подходя к инструменту, говорить в полный голос в такой атмосфере казалось настоящим преступлением для них обоих.       — Феликс тебе не соврал, как видишь его правда убрали из комнаты отдыха, — Минхо провёл рукой по лакированной поверхности, смахивая пыль. — Только из больницы вынести не смогли, оно просто не пролезло в двери. — улыбнулся Ли, убирая коробки с банкетки и присаживаясь. Взглянув на недоумённое выражение лица, он приглашающе похлопал по месту рядом с собой.       Помявшись и задумавшись лишь на мгновение, младший сел рядом.       Отбросив клап и обнажив чёрно-белые клавиши, изящные пальцы погладили поверхность, примерившись. Шумно выдохнув, Минхо нажал на первую последовательность клавиш – по помещению разнесся звук, на удивление настроенного пианино. У Джисона перехватило дыхание. Yiruma «Kiss the Rain», наверное, единственное фортепианное произведение, что он заслушивал также сильно, как рок. Какой вообще шанс, что Ли выберет именно это… но его пальцы перебирали клавиши, наполняя комнату звуками поцелуев дождя. Медбрат слегка наклоняется к инструменту, пальцы двигаются уверенно, но мягко, будто боятся разрушить хрупкую красоту мелодии. Его дыхание ровное, синхронизированное с течением музыки, иногда он закрывает глаза, позволяя эмоциям полностью руководить игрой. Музыка говорила за них. Говорила то, что было тяжело выразить словами друг перед другом: о печали в сердце, о тревожащем будущем, о хрустальной надежде на взаимность. Минхо отдаёт своё хрупкое сердце в надежде, что его смогут сберечь и не дадут разбиться – разумеется, Хан не даст.       Руки в последний раз касаются клавиш и замирают в воздухе. Он переводит взгляд на мальчика, улыбается так невинно и искренне, доверчиво.       — Минхо, это было невероятно… ты не говорил, что умеешь играть. — Прошептал Джисон, смотря в глаза крепкого кофе.       — Я могу играть только для тебя, если ты, конечно, хочешь этого, Хан-и. — Глаза Минхо искрились надеждой и нежностью, как и сердце младшего. Не было сил драматично тянуть с ответом, хотелось наброситься с поцелуями и объятиями прямо сейчас.       — Хочу.       Рука еле коснулась виска, убирая непослушную прядь за ухо. Минхо очертил большим пальцем скулу и пунцовую щёку, спускаясь к пухлым губам, таким мягким на вид. Заглянул в карамельные глаза, отражающие, казалось, все звёзды на небе, такие красивые и казавшиеся такими несчастными в первую встречу – сейчас Ли видел в них всю свою жизнь и вселенные, сплетённые в одну. Вселенную, в которой хочется остаться навечно. Джисон прильнул к ладони и закрыл глаза, наконец доверяя и себе и человеку рядом.       Он чувствовал, что больше не нужно бежать, он нашёл то, что его воспалённый разум искал. Он нашёл свой дом. Минхо сейчас похож на чистое ночное небо, усыпанное звёздами, на холодный северный ветер, на первый снег или тихий дождь. А ещё он похож на мягкий клетчатый плед и пушистые кошачьи лапки, на мирный шум обогревателя возле кровати, на луну, вечно остающуюся на одном месте в небосводе, постоянную и родную. Настолько родное чувство, что выразить это словами просто не получится, это чувство тёплого молоко, разливающегося по сердцу.       Старший поддался вперёд, касаясь своим лбом чужого и ловя себя на мысли «как же приятно пахнет вишней... вот бы чувствовать его всегда». Губы робко сомкнулись в поцелуе окончательно смешивая запах сладкой мяты и вишнёвого геля. За окном, в саду, залитом лунным светом, ветер гладил ветки цветущей вишни.

*Бонус*

      В воздухе кружились снежинки, опускались на землю, создавая новые сугробы так быстро, что снегоуборочные машины работали на износ. Морозный ветер поднимал их с асфальта и нёс за собой, подкидывая на ветки деревьев, кованных калиток и пушистых шапок торопящихся домой людей. Снегопад не кончался уже вторые сутки, заставляя водителей машин недовольно хмуриться, а детей радоваться наступившей сказке. Снег лишь усиливал тепло в доме и в сердце, эта зима была прекрасной. Прохожие шли в развалочку с полными пакетами подарков или продуктов, маленькая девочка весело припрыгивала, держа за руку маму, и второй рукой прижимая себе белого плюшевого зайца в новогодней шапке. Хан помахал малышке и та радостно ответила, заставляя заячьи ушки подпрыгнуть вместе с ней.       Зелёный свет зажегся на светофоре и люди хлынули потоком. Однако пробки на дороге стояли жуткие, но Хан не сильно беспокоился об этом. Пожалуй, пока что желание получить водительские права он отложит ещё на годик. Крафтовый пакет в его руках звякает несколькими бутылками вина, соджу и пива.       Это первое Рождество, которое он встретит не дома с матерью, а в совсем другой обстановке. Первое Рождество с близкими друзьями. Первое Рождество с Минхо. С его выписки прошло уже полтора года… даже больше.       Дверь открылась еще до того, как он успел постучать. Тепло ударило в лицо – аромат хвои, пряного глинтвейна и чуть подгоревшего имбирного печенья наполнял воздух. В коридоре, освещенном мягким светом гирлянд, стоял он, в уютном свитере с оленями, с легким румянцем от тепла и радости.       За спиной Минхо что-то с оживлением обсуждали Чан и Чанбин – друзья Хо, с которыми у Хана намечатеся совместный музыкальный проект.       — Ну наконец-то! — Голос был наполнен улыбкой. Джисон едва успел снять варежки, как его затянули в теплые объятия. На секунду всё замерло — только биение сердец и тихий шепот: — Я скучал.       Гостиная была наполнена людьми — друзья готовили ужин: кто-то возился с тестом, оставляя муку на кончике носа, кто-то спорил, как нарезать яблоки для пирога, а кто-то, уже наполовину укутанный в мишуру, развешивал последние украшения. В центре комнаты высилась елка — украшенная немного неровно, но с любовью. Под ней уже лежали коробки с подарками, завернутыми в бумагу с золотыми звездами. Феликс играл с Дуни подкидывая ленточки в воздух. Он был в восторге.       Это было самое волшебное Рождество в жизни Джисона.       Снегопад за окном стих, оставляя улицу в тишине, нарушаемой лишь редкими шагами запоздалых прохожих. В доме, где еще недавно гремел смех друзей, теперь царило уютное затишье. Гости разошлись, оставив после себя теплый свет гирлянд, аромат хвои и пряностей, и ощущение праздника, которое будет греть еще долго.       Двое сидели на полу у елки, укрывшись одним пледом. В электронном камине потрескивали угли, бросая мягкие отблески на их лица. Остатки праздничного ужина стояли на столе, а рядом с бокалами с недопитым соджу лежал нераспечатанный подарок.       — Ты так и не открыл его, — сказал Хан, лениво обводя пальцем узор на кружке.       — Знаю. — Минхо улыбнулся и придвинулся ближе. — Мне просто нравится растягивать моменты счастья.       В воздухе повисла тишина, но это была не пустота, а мягкое, наполненное ожиданием молчание. За окном свет фонарей отражался в снежных сугробах, а внутри, в этом маленьком мире из теплого света и дыхания любимого человека, не нужно было слов.       — Я думал об этом весь вечер, — наконец сказал Джисон. — О нас. О том, что хочу видеть тебя не только в праздник, не только в такие вечера, а… всегда.       Сердце забилось быстрее.       — Тогда оставайся, — прозвучал ответ, тихий, но твердый. — Не только на ночь. Не только на праздники. Просто… оставайся.       И в эту секунду не существовало ничего, кроме света гирлянд, тепла рук и нежного, долгожданного поцелуя, в котором было все: первая встреча в дни отчаяния, бесконечные таблетки и поддержка, длинный и тяжёлый путь к выздоровлению, зимние вечера, тихий смех у камина, ароматы вишни и мяты, и бесконечное «я люблю тебя».