Дикастис

С самого утра какое-то склизское чувство бурлило, стучало внутри, заставляя ее руки и колени дрожать. Она пыталась отвлечься, приглушить его, но оно не отступало, и все, что ей оставалось, беспомощно перекатывать комок в горле, ожидая худшего. Тусклое, безжизненное солнце, приобретавшее в атмосфере Китежа синеватый оттенок, нехотя восходило над ржавым океаном песка, что окружал их угрюмый городок со всех сторон. Уже звучали колокола, но их медленные и тяжелые удары напоминали набат. Темные коридоры монастыря наполнились звуком шагов. Исане шла на утреннюю службу в подавленном настроении. Молодые и старые монахини – все, худые и в одинаковых серых балахонах с капюшонами, были похожи на призраков. Старый дощатый пол громко скрипел и стучал под их грубой обувью. Погруженная в свои мысли, Исане остановилась у широкого окна, оглянув тяжелые деревянные рамы, с которых уже облупилась голубовато-серая краска, обнажая старую древесину, такую же красную и ржавую, как и песчаный океан за окном. Разоренный город расстилался под холмом как на ладони, стекая по его склону мозаикой старых и перекошенных домов, змеящихся мощеных улочек и взрывов пожухшей зелени. Где-то в этом диком саду были видны черные пропалины – выгоревшие здания и деревья, горы обломков и воронки от снарядов мятежников. “Мы принесли вам освобождение”, – говорили они, свято уверенные в том, что это не ложь. Но иногда одного желания сказать правду недостаточно, чтобы твои слова действительно были правдивы. Она позволила себе улыбнуться, вспоминая их странных реплик, на ее взгляд слишком красивых и живых, чтобы быть ненастоящими. Испытывающие страх, печаль и радость – они казались слишком несуразными, чтобы быть машинами войны. Солдаты Нации, среди которых встречались и женщины, выглядели воодушевленными, когда вошли Кнису. Исане они казались добрыми, пусть и заблуждающимися. Их глаза горели огнем, и все они, рослые и крепкие, на деле выглядели наивнее любого китежского ребенка. Никто из них не знал, каким безрадостным и безнадежным бывает существование. С их приходом Книса заалела сотнями знамен и легкомысленных плакатов, а в магазинах появилось огромное количество еды в разноцветных упаковках. Уже через день после сражения в городе словно начался фестиваль, пусть и по карточкам. Лишь детей из монастыря строгая настоятельница пыталась не допускать до этого празднества, и Исане, еще слишком молодая, чтобы принимать решения, разочарованно наблюдала за торжеством Нации издалека, лишь иногда выходя в город в сопровождении старших послушниц. Через два месяца пестрая армия из реплик и гештальтов неожиданно свернула свои знамена и, погрузившись в огромные боевые машины и грузовики, покинула город, оставив после себя огромное количество неотремонтированной техники и склады, забитые оружием и едой. Исане даже немного обрадовалась, когда их угрюмое царство, при Нации сжавшееся до стен монастыря, вновь раскинулось на все селение. Облегчение продлилось недолго. Вскоре и до послушниц дошел трепет, охвативший город. Жалкое ощущение беспомощности перед карающим мечом, зависшим над твоей головой. Мечом мрачного судьи, занесенного над всей Книсой. – Отчего же они так бежали? – спросила она как-то у продавца на рынке, когда ее отправили за продуктами. – Помню только, как один из них говорил о том, что фронт рухнул, и наши блокировали Врену. После этого другой добавил, что армия Регента уже обошла Кнису с юга и севера. Это все, что я знаю, – сухо ответил мужчина и сдавленно кашлянул. Исане отогнала воспоминания прочь и вновь влилась в серый поток мантий и капюшонов, что тихо шурша и волнуясь, донес ее до широкой скрипучей лестницы, а потом выхода на первом этаже. Холодный и сухой ветер обдувал и трепал грубую ткань, сдувал влагу с лиц и о чем-то тревожно шептал. Из-за узловатых деревьев показалась крутая крыша церкви, уложенная черной черепицей, и тонкая колокольня, продолжающая оглушать округу своим мрачным звоном. Солнце тускло обрисовывало очертания церкви на фоне серого, облачного неба. Пятна красной пыли причудливо изгибались и меняли форму на ее стенах и крыше, повинуясь шепоту ветра. Чем-то эта игра песка напоминала полярное сияние. Привычно поклонившись Звезде, висевшей над входом, Исане вошла внутрь и встала поближе к выходу, в самый темный угол, какой только смогла найти. Что-то впереди пугало ее. И, глядя на то, как толпа послушниц редеет у дальней части зала, она понимала, что не только она испытывает страх. Подняв взгляд на алтарь, она поняла причину своего беспокойства, этого внутреннего гудения, от которого кровь стынет в жилах. Это скрывалось за тяжелой серой занавеской в конце зала. Под ней уже стояла настоятельница и две уставшие монахини, истощенные ночным бдением. Утренняя служба началась. Последний удар колокола. И занавески, словно тяжелые ворота, медленно отверзлись. Послышался возглас настоятельницы: – Благословлена наша Императрица, и ее Слуга!.. Оно показалось из-за занавески, подрагивая в сизом дыме свечей. Огромный барельеф Бледной Королевы, вырезанный в массивном черном камне, казалось, шевелился в красноватых отблесках витражей. Призрачные блики света гуляли в складках одежды и на суровом, точеном лице вечно молодой владычицы, занесшей свою руку над залом. Руку, что могла дарить жизнь иссохшим горным долинам и пустынным равнинам Китежа и так же легко ее забирать, разрушая целые страны по воле Воительницы. В левой руке, немного опущенной, она сжимала длинный меч, чье лезвие извивалось, словно огонь. “Дикастис” – Судья. Бледную Королеву, несмотря на ее гибель, до сих пор страшились на Китеже, поклоняясь ей как богине. Память об Императрице постепенно выветривалась под натиском времени, как забываются человеческим разумом все благие дела и хорошие воспоминания. Но одно имя Бледной Королевы, ставшей преемницей Императрицы после ее ухода, вызывало на Красной планете трепет. “Дикастис” – Та, кто Карает. По всему Китежу много таких изваяний, высеченных из черного камня, установленных в назидание всем жителям планеты за то, что они примкнули к Мятежнице или не стали препятствовать ей. Жестокость, опустошение и буйство – вот, что ждало Китеж после того, как Королева победила Мятежницу, сбросив ее с горы Олимп, что на плато Тарсис. Цветущие, зеленые равнины вновь обратились в моря кроваво-красного песка, многие моря и реки иссохли, а целые горы осыпались и были унесены ветром, словно пепел. Густонаселенные города и регионы обратились в пустоши. Китежцы забыли о благах, которыми их щедро осыпала Мятежница, о воздухе и воде, что принесла им Императрица, и преклонились перед Королевой, что отняла у них все. Церковь учила их, что Китеж обречен влачить жалкое существование и замаливать грехи перед Императрицей, и даже спустя десятилетия после Разорения, мало кто задавал вопросы о том, почему их жизнь так бедна и убога, и еще меньше пытались это изменить. Неотвратимость кары, память о том, насколько правосудие жестоко – вот, что удерживало Китеж в подчинении. Вся жизнь Исане проходила в тени Королевы, в страхе перед замершей над тобой Рукой, готовой в любой момент забрать саму землю из-под твоих ног. Империя жестока, и даже иррационально жестока. Речь никогда не шла о какой-либо справедливости или заботе, лишь о том, сделал ли ты все, что от тебя просят, и насколько усердно ты задабривал это злое божество, что обратилось в государство и этот каменный идол, слишком величественный для этой убогой церквушки. – Славьтесь, Звезда, Копье и Терн! – продолжала настоятельница. – Славьтесь! – прозвучало ей в ответ. Послушницы нестройно опустились на колени, и зал наполнился гулом. Исане вместе с остальными тихо читала давно заученную молитву, благодаря Императрицу за то, что синее солнце вновь встало над Китежем, и то, что она смогла увидеть этот чахлый рассвет. Сухой дощатый пол жадно впитывал ее молитвы, как и тысячу дней до этого. Настоятельница обходила маленький алтарь из темного дерева, казавшийся ничтожно маленьким в сравнении с “Дикастис”, раскачивая в руке кадило, из которого шел удушающий черный дым, не оскверненный благовониями. После чтения еще нескольких молитв и ектений, все в зале встали и воскликнули: “Помилуй нас, Императрица”. После того, как этот возглас повторила настоятельница, ударил колокол и служба окончилась. Все поклонились изваянию Королевы еще один раз и занавески были задвинуты. Настоятельница подняла свою тонкую бледную руку, и в и так тихом зале стало еще тише. – В заключение нашей утренней службы, я должна пригласить к алтарю сестру Руну, что услышала очередное изменение в Мотиве. Выслушайте ее внимательно, потому что из ее уст звучит Песня. Из толпы поднялась сестра Руна, из Слушателей. Ее серая мантия была подвязана широким поясом, покрытым черными узорами, а лицо прикрыто черной тканью, в которой был небольшой сетчатый вырез для дыхания. На краях капюшона раскачивались маленькие металлические украшения в виде шестиугольников и четырехконечных звезд. Она нервно подрагивала и терла в руках маленькую икону из темного дерева, что висела у нее на шее. – Мы и мои Сестры слышали это… – зазвучал на весь зал ее тихий, хриплый голос, – Армия Великого Регента встретилась с войском мятежников на равнине меж Тилло и Терно. Три дня мы слышали песню, страшную песню, наполненную раскатами орудий и лязгом металла, песни убитых и песни убиваемых. И армия мятежников была рассеяна, и их вопль был рассеян по ветру, словно мелкий песок. И армия Регента проложила себе путь вглубь нашей страны, усеяв его телами многих врагов, и разровняв колесами бронированных машин. И прошла огненным смерчем через многие места, и достигла Врены, окрасив воды их реки кровью. Но не стала входить в их город, и обошла его, оставив вокруг малые силы. Дни в их городе потемнели от дыма и пылевых завес, а ночи засияли пламенем и блеском осветительных снарядов. И Врена сама отворила им врата, и оставшиеся мятежники сдались на милость победителям. И реплика, что возглавляет армию Регента, зовущаяся Сейфуллах, разделила войско на две части. И одна пошла на север, на Ханак, обратившись в разрушительный вихрь, что смел все на своем пути. А вторая на юг, на Агдере и Уджар. И эти войска разделились на множество отрядов, и покрыли все с востока на запад, как рука ложится на стол, расставив пальцы в стороны. И мятежники бежали, не зная, откуда ждать удара, прежде, чем длань Регента настигала их. Последние корабли мятежников покидают орбиту, и их флот, пусть и не рассеянный, возвращается вдвое меньше, чем прибыл сюда. И матери погибших уже рвут на себе волосы, и шлют свои проклятия нашим красным пескам и нашему тусклому небу. А длань Регента уже протянулась и над Книсой, я чувствую присутствие наших реплик, чувствую, что они приближаются, как волна. Их мысли окутаны туманом, как и всегда, и я не могу сказать, каковы их намерения. Знаю лишь, что уже к вечеру они придут сюда. Все, что мы можем, лишь провести ход им навстречу, так предначертано Песней. Так пока звучит последняя строка для Книсы. – Исане?.. – прозвучал рядом робкий вопрос. Колени Исане дрогнули и окончательно согнулись. Она рухнула на пол, чувствуя на себе тяжелый взгляд Королевы. Гудение, исходившее от изваяния, стало совсем нестерпимым, казалось даже, что занавески дрожат от сочащейся из-за них энергии.

***

Процессия вышла из монастыря около шести вечера и начала медленно спускаться по склону, сквозь наклоненные вниз улицы и сады, собирая вокруг себя все больше и больше жителей. Послушницы размахивали знаменами, на которых были изображены белые кресты, звезды, шестиугольные терновые венцы и портреты Императрицы со скрытыми лицами. Настоятельница шла впереди и несла кадило, и запах гари, огибая процессию, разносился от ее начала до самого конца, дурманя Исане голову. Звучали флейты и литавры. Звучали невпопад. И звук флейт напоминал какой-то мерзкий в своей неуместности смех. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но процессия влекла Исане за собой. Слышались громкие проповеди о том, что уже сегодня длань Регента настигнет город, и все, что остается жителям, успеть покаяться и заслужить прощение. Исане оглядывала эти перекошенные древние дома из старых камней и уже потемневшего от времени дерева, что нависали над узкими, грязными улицами. И вспоминала лицо молодого солдата, что подошел к ней, когда старшая сестра отвлеклась. Он казался ей одновременно и старше, и младше нее. И его первый вопрос был таков: “Неужели у вас в городе нет ни одного автомобиля?”. Она лишь хлопала ему глазами, пытаясь понять, что он от нее хочет. Он был так близко, и совсем не был похож на разбойника. Скорее на мальчика в теле мужчины, с еще не потухшим взглядом. А вопросы все сыпались и сыпались. Я видел только повозки, которые тянут за собой люди, неужели это весь ваш транспорт? А где здесь можно посмотреть телевизор? Неужели нигде нельзя? А отопление, отопление у вас есть? Как же, восемьдесят седьмой год с Революции, а вы едите то, что сами вырастите? Да ну. И всего десять тракторов на такой город? Где ж это видано? И телефонов совсем нет? И компьютеров? И стиральных машин? Не знаешь, что такое стиральная машина? В этих вопросах она не слышала издевки, хоть и пыталась ее там найти. Ее слух лишь обжигала жалость. И странное чувство пробрало ее, когда он сказал… когда он сказал это. – Даже при Императрице у вас все это было. Как же так? Кажется, сестры заметили, какая она сейчас красная и злая. Но Исане было уже все равно, она лишь сильнее сжала хоругвь с терновым венцом, сдерживая желание кого-нибудь стукнуть. Хотя бы себя. – Во Врене все это есть, – прозвучал в голове ответ лавочника, который подошел тогда к ней и солдату, – Я там даже на автомобиле катался. Хотел бы себе такой, да тут негде на нем ездить, улочки все узкие и все со ступеньками. Исане злобно фыркнула, вспоминая этого улыбчивого старика, совсем лишенного гордости.

***

Постепенно стемнело, и процессия уже спустилась к самому краю поселения. Дрожь в ногах окончательно унялась, уступив место боли. Толпа, выйдя за небольшие каменные ворота, разбрелась у грунтовой дороги. Смолкли флейты и барабаны. Хоругви и знамена словно поникли, ветер с равнины слабо трепал их. – А что дальше, настоятельница? – прозвучал в сухом воздухе робкий вопрос. – Будем стоять здесь, и бдеть, – твердо ответила та, опустив уже потухшее кадило. В свете солнца ее уже немолодое лицо напоминало синюю маску.

***

Исане читала молитвы, чтобы скоротать время, как ей посоветовала одна из старых монахинь. Но религиозное рвение вырабатывается с возрастом, которого пятнадцатилетней Исане все еще не хватало. Так что на молитве десятой все уже ограничилось лишь повторением про себя одной фразы: “Лишь бы все обошлось”. Которая сопровождалась страшными картинами того, как Бледная Рука поднимается над красными песками и Книса, обратившись в пепел, разлетается на ветру. Да, она прекрасно могла себе это представить. Как сначала занимается низ холма, как окончательно жухнут и осыпаются деревья, как хлипкие крыши проваливаются внутрь домов, а затем стены валятся в стороны, рассыпаясь в мелкое крошево. Как стены монастыря рушатся, а колокола вываливаются из старой башни, будто зубы у больных стариков, уже в воздухе обращаясь в металлическую пыль, звенящую на ветру. И башня, лишившись своих зубов, тает, будто свеча в келье. И треугольное здание церкви, само развеивается на ветру, как те горы на витражах, грубо обозначенные треугольниками со снежными пиками. И лишь мрачный “Дикастис” остается лежать на вершине холма, будто надгробная плита их растаявшего в воздухе города. Лишь бы все обошлось.

***

Стемнело. Пустынная равнина вокруг города погрузилась во мрак. И у Китежа не было своей луны или материнской планеты, чтобы осветить это темное море песка, в котором изредка встречались груды камней и небольшие островки сероватой травы и колючих кустарников, не считая их полей и огородов, что расстилались с другой стороны холма. За спиной процессии стоял город, сиявший как одинокий маяк в этой непроглядной тьме. Но и этот свет был тусклым, как и все на этой планете. Редкие фонари над дверями да свечи в окнах. Страшно было стоять на границе света и тьмы, вглядываясь во мрак, где звездное небо чуть не сливалось с землей. Исане нервно переминалась с ноги на ногу, силясь разглядеть в темноте хоть что-то. Она чувствовала, как из темноты на нее смотрит исполинское чудовище, бесформенное, гневливое, с сотней ртов и сотней глаз. Из темноты на них смотрела Бледная Королева, прекрасная своим ликом, и ужасающая мощью своего Голоса. Из темноты на них смотрели их судьи и палачи. На них смотрела вся Империя. Наконец вдалеке показался слабый свет. Пошел ропот, кто-то сразу рухнул на колени, а то и ниц. Исане начала растерянно озираться. Зазвучал многоголосый шепот. – Будь милостива… – Благословлена наша Императрица, благословлена наша Императрица… – Звезда, Копье и Терн, Звезда, Копье и Терн… Водопровод. При чем тут водопровод? У нас ведь все-таки есть водопровод. Стыдно было думать в такой ситуации о водопроводе, но это все, что пришло ей в голову вместо молитв. Звезда на горизонте становилась все больше. И все злее. Пока не распалась на две звезды. Но и те через пару минут обратились в фары, пусть и диковинные для их мест, но вполне реальные. Стало слышно звук мотора, напоминавший громкий, оглушающий свист, переходящий в надорванный вопль. Машина приблизилась к городу, и его тусклый свет стал выхватывать ее очертания из темноты. Она была огромна, в высоту до второго этажа и выше. Громоздкий корпус, похожий на гроб, возвышался над волнами песка на восьми ребристых колесах, диаметром метра в два каждое. Было слышно, как они разрывают грунт, как стучат и шипят механизмы внутри машины. Из низкой угловатой башни торчало длинное орудие, едва ли короче чем шпиль на куполе их церкви. Громко рыкнув, машина застыла в десятке метров от напуганной толпы, продолжая трястись и свистеть двигателем. Исане присмотрелась и увидела наверху два бледных женских лица. Люки на корпусе и башне машины были откинуты и оттуда, высунувшись по пояс, на них смотрели две репликиARAR. Выглядели они хмурыми и грязными, волосы их были спутанными и пыльными. Да и сама машина, при осмотре, оказалась вся покрыта копотью, пылью, углублениями от пуль и осколков. Почти всю поверхность машины покрывали какие-то плиты разных форм и размеров, напоминавшие кирпичи. Толпа смолкла и как будто сжалась. Наступила минутная тишина. Исане она показалась вечностью. За это время она внимательно осмотрела технику, ее грубые очертания, множество антенн и устройств на крыше, похожих на шпили богатых храмов, синие и зеленые отметины на серой броне. Одинаковые белые руны начертанные то тут, то там. Маленькую белую надпись “Canavar” на стволе орудия. “Ары” за это время не пошевелились и даже не опустили на них взгляд, сурово оглядывая поселение за их спинами. Машина стояла и продолжала тихо гудеть и свистеть, и если бы не это, то она бы напоминала памятник. Вдруг она громко рыкнула, и в толпе послышались вскрики. Даже настоятельница отшатнулась в сторону и пригнулась. Некоторые хоругви рухнули на землю. Кто-то бросился наутек, расталкивая послушниц и прихожан, и причитая что-то совсем нечленораздельное. На одном из бортов машины поднялась дверь, и откинулся длинный трап. Изнутри бил синеватый, переходящий в пурпур, свет. Какая-то послушница обхватила Исане и, всхлипывая, прильнула к ее плечу, неразборчиво молясь. Из машины вышла рослая реплика с блестящим венцом на голове. Несомненно, это былаSTLR, Исане часто видела их на плакатах, пусть и в несколько приукрашенном виде. Она шла, слегка задрав голову, ее равнодушное, идеальное лицо было полно достоинства и несло на себе налет аристократичности. Но глаза, глаза были мертвы, словно стеклянные глазки у кукол. Ее движения были гладки и изящны. Она ступила на песок и оглядела толпу. На ее нагрудной пластине белой краской были нанесены узоры, чьи острые и скругленные линии складывались в изображение раскрытой пасти, усеянной зубами. На плечах горели красные отметины, а кисть и предплечье правой руки были полностью покрыты кровавой краской. Следом за ней из машины вышли четыре огромные реплики, высотой более трех метров каждая. Их лица были красными неподвижными масками, вместо глазниц – глубокие черные провалы. У некоторых на щеках были грубо нарисованы дорожки из слез. Головы раскачивались на тонких, как палка, металлических шеях, по которым змеились темные кабели. У двух из них они были прикрыты грубыми стальными воротниками. В суставах, бедрах и плечах было прекрасно видно приводы и механизмы, торчавшие между стыками толстой керамической брони. В этих стыках виднелись обрывки защитной ткани, которая истрепалась и теперь висела, обнажая их металлический скелет. Двигались они дергано, болезненно, словно этих гигантов в мрачных масках поразила судорога. Их доспехи несли на себе следы и ожоги многих битв. Самые грозные реплики Империи. Почти бессмертные “Кирасиры”, которых на Китеже часто зовут “Атанатои”. Ими часто пугают непослушных детей. “Ничего уже не обойдется” – мрачно решила про себя Исане. STLR стояла, убрав руки за спину, и презрительно оглядывала толпу. Наконец, она заговорила, своим низким, рокочущим голосом, совсем не подходившим к ее внешности. – До командования дошли известия, что в населенном пункте Книса был оборудован плацдарм мятежников, – отчеканила реплика, не шевеля ртом, – И население города не оказало им сопротивления. Это подтверждение вашей неблагонадежности. Гештальты начали растерянно переглядываться, время от времени бросая на реплику испуганные взгляды. – Согласно приказа, в населенном пункте Книса будет веден режим военного управления, вплоть до полного обеспечения интересов Империи в указанном районе. Военная администрация седьмого корпуса Рейхсхеера оставляет за собой право на введение трудовой повинности и системы контрибуций. После этого она медленно повернулась к машине, и резко взмахнула своей красной рукой. Прозвучал хлопок, и спереди от машины поднялись клубы дыма. Исане услышала громкий свист у самого уха, и кто-то схватил ее за плечо, увлекая за собой на землю. В поднявшейся пыли было видно, как многие гештальты вокруг согнулись от боли или уже рухнули на песок, сжимая руками бока и животы. Темноту разрезали истошные крики. В них летела шрапнель. Застучало. Упавшие барабаны с громким стуком покатились между телами, подпрыгивая и заваливаясь на бок, глухо ударяясь об песок. Исане приподнялась и отцепила еще теплую руку от своего плеча. На ткани остался темный, липкий отпечаток. Вокруг проносились темные силуэты, убегающие в сторону города. Затрещали автоматные очереди, и реплики-великаны медленной поступью двинулись за беглецами, осыпая беспомощных гештальтов вихрем пуль. Темные провалы на их масках будто бы стали еще темнее. Исане посмотрела туда, где до этого стояла настоятельница. На месте гордой и строгой женщины, которую она знала всю свою жизнь, лежало тело, похороненное под грудой серого тряпья, напоминающего саван. На светлой ткани отчетливо проступали кровавые пятна. Совсем рядом заскрипели приводы “Кирасира” и огромная реплика уже зависла над девушкой, задумчиво свесив голову набок. Холодный ветер трепал ее короткие черные волосы, уложенные в толстые, неаккуратные локоны. Выражение на ее красной маске было все таким же суровым и непроницаемым. Какой-то жуткий гул начал проникать в голову Исане. Тысячи масок, тысячи женских лиц смотрели на нее с холодной, нескрываемой яростью. Их портреты сливались во что-то большее, бесконечно более злое и жестокое. Эта сущность рождалась из тысяч и сотен тысяч реплик, соединенных между собой единой сетью, оплетающей весь Китеж. В темном небе за спиной “Кирасира” постепенно проступали очертания фигуры, занесшей свою бледную, иссушенную руку над Книсой и ее жителями. Ее темный силуэт подрагивал в холодном свете звезд, клубах пыли и облаках, менявших форму под ударами ветра. “Та, кто Карает” продолжала жить в этой бесконечной клети, состоящей из полуразумных копий, уже больше полувека бездумно исполнявших вложенные в них когда-то приказы. Исане, охваченная трепетом перед этим наваждением, не слышала своего крика. Врезавшись спиной в чье-то тело, она лишь протянула вперед руку, беспомощно глядя на нависшего над ней палача. Что-то закололо на кончиках пальцев. Следом их охватил огонь, и жгучая боль проткнула Исане руку и грудь. Она ощутила сильный толчок, который, как ей показалось, чуть не переломал ей плечо и локоть. И наваждение, в последний раз сурово окинув ее, грязную и испуганную, в рваном тряпье, испарилось. “Кирасир” сделал неловкий шаг в ее сторону, и неожиданно осыпался, обратившись в черный дым и пепел. А за его спиной, издав жалобный свист, огромная машина начала рассыпаться на части. Темная ржавчина начала расползаться по ней, за считанные секунды выедая прочную сталь и превращая ее в пыль. “Ары”, до этого безучастно смотревшие на резню перед собой, вцепились в края люков, пытаясь удержать равновесие и мотая головами в разные стороны, пытаясь понять, что происходит. Но и они быстро обратились в ничто. Все вокруг стихло и замерло. Исане слышала лишь свое тяжелое дыхание и быстрый, беспорядочный стук сердца. Рука, грозно протянувшаяся над Книсой, прямо на глазах рассыпалась и растаяла в темноте, оставив за собой лишь удушливый запах ржавчины и дыма. Перед собой Исане видела лишь красные пески и протянутую в небо руку, на которой четко вырисовывались почерневшие сосуды, напоминавшие борозды высохших рек, и кости, проступавшие сквозь побледневшую, истончившуюся кожу.