Изменение ролей

Саске молчал, его взгляд устремился в даль, будто бы пытаясь скрыться от чего-то невидимого, что не давало ему покоя. Он знал, что этот момент настал, и, несмотря на всю свою решимость, был не готов. Сакура, с её непоколебимой настойчивостью, не могла понять, что он хотел оставить позади. — Ты когда-нибудь вспоминаешь, как было раньше? — её голос мягко пробился сквозь тишину, но Саске лишь стиснул челюсти, не позволяя себе ответить. Он отвернулся, словно убеждая себя, что эта тема не имеет значения. Саске ощутил, как что-то в груди сжалось. Он на мгновение закрыл глаза, ощущая, как волна неприязни и боли накатывает на него. Он хотел оттолкнуть её, хотел оставить всё в прошлом, но внутренний голос говорил, что он не может скрыться навсегда. Он знал, что разговор неизбежен, и, несмотря на все усилия, понимал, что не сможет держать дистанцию, не будет в силах забыть о тех днях, когда ещё был живым, когда ещё не забыл, что значит быть Саске Учихой до трагедии. Сакура смотрела на него с мягким, почти нежным взглядом, пытаясь разглядеть что-то большее, чем холодную маску на его лице. Она знала, что боль в Саске не может быть стерта местью и темной тенью, что он носил внутри. И, возможно, она могла бы найти в нём хотя бы часть того, кем он был до всего этого. — Ты часто вспоминаешь свою мать? — её вопрос прозвучал как тонкий луч света, пробивающийся сквозь тьму его души. Саске слегка сжался, его взгляд ускользнул, как будто он пытался избежать её слов. Он не был готов возвращаться туда, в те воспоминания, где ещё существовали моменты любви и заботы. Его глаза потемнели, а губы едва приоткрылись, когда он наконец проговорил: — Я… я не знаю, — его голос был тихим, почти отстранённым, но в нём уже скользила едва заметная печаль. — Она всегда знала, когда я лгал. Ты тоже, да? Сакура молча кивнула, ощущая, как этот маленький момент раскрывает перед ней неведомую часть Саске. Он не хотел говорить о матери, но, несмотря на свою отстранённость, продолжал: — Она всегда говорила, что лицо не может скрыть правду. Я думал, что смогу обмануть её, но она всегда видела, когда что-то было не так… Она говорила, что лгать себе — это самое страшное, что можно сделать. Саске замолчал, и тишина окутала их обоих. В её глазах была не жалость, а понимание — она видела, как глубоко сидят эти воспоминания. Он вздохнул, и вдруг его лицо потемнело, словно осенним утром, когда туман скрывает солнце. Он продолжил, но уже с чувством, которое он сам едва осознавал: -Она часто говорила, что если бы я всегда был честен с собой, то смог бы прожить счастливо. Она… она всегда пыталась меня наставить. Каждый раз, когда я терялся, она говорила: Не забывай, кто ты, Саске. Ты должен быть сильным не ради мести, а ради себя. Саске оторвал взгляд от земли и впервые за долгое время позволил себе остановиться в этих воспоминаниях. В его груди что-то болезненно сжалось, и он не сразу понял, что произошло. Внезапно осознал, что он никогда не говорил о ней вслух. Это было так давно, что он уже почти забыл её голос, её тепло, её слова. — Я давно не вспоминал о ней, — прошептал парень, как если бы эти слова были тяжким грузом, который он носил в себе, не осознавая этого. Сакура молчала, её сердце билося немного быстрее. Она поняла, что всё, что Саске говорил, было не просто воспоминаниями — это было частью его боли, частью того, что он так долго скрывал. И, возможно, это было именно то, что могло стать началом его исцеления. Саске сидел в тени, его глаза отражали пустоту, в которой потерялась часть его души. Он заговорил тихо, почти шепотом, но его слова отголоском отзывались в тишине. — Я ненавидел, что отец видел во мне только тень Итачи, — его голос дрогнул, но Саске продолжал. — Он был слеп. Он не мог увидеть меня, моего внутреннего мира. Всё, что я когда-либо хотел, это, чтобы он гордился мной, чтобы я стал чем-то большим, чем просто младший брат. Но, чем больше я стремился, тем дальше он уходил. Я был невидим. Просто тенью. Его тенью. Саске задумался. Вспоминал те моменты, когда он старался быть таким, каким он думал, что отец хотел бы его видеть. Когда он тренировался до изнеможения, стремясь доказать, что способен на большее, чем просто стать заменой своему брату. Но ни один его поступок, ни одно усилие не приводили к тому, чтобы отец посмотрел на него, как на личность, как на самого себя. — Я думал, что если буду сильным, если буду стоять рядом с ним, то он увидит меня. Но он так и не заметил. А теперь, теперь я понимаю. Я стал тем, кого когда-то ненавидел. И теперь, когда все они смотрят на меня, они видят не меня, а предателя. Точно так же, как я когда-то видел в отце того, кто предал меня своей холодностью и безразличием. В его голосе было что-то тяжёлое, как если бы он сам пытался разобраться в том, что произошло, в том, как его жизнь сложилась. Он осознал, что теперь его имя отзывается не только на равнодушие, но и на предательство. Все те, кто когда-то смотрел на него как на сына, как на защитника, теперь видят в нём лишь отражение собственного страха и злобы. — Я боюсь, что теперь вся деревня видит во мне только предателя. Они не видят меня, Саске, они видят то кем я стал. И это тяжело. Тяжело осознавать, что в глазах других ты — не ты, а просто чужое отражение того, что было. Его взгляд метался по деревне, как если бы он искал ответы на вопросы, которые не знал, как задать. Но, в конце концов, ответы не пришли, и оставалась только пустота, заполняющая его душу.       

***

Саске молчал. В воздухе повисла тишина, напряжённая, словно натянутая тетива лука. Вопрос Сакуры повис в его сознании, давя тяжестью, от которой невозможно убежать. — Когда ты ненавидел Итачи больше всего? — её голос был осторожным, но он всё равно вонзился в него, словно лезвие. Где-то внутри что-то сжалось. Саске не ответил сразу. Пауза затянулась, и в этой тишине его собственные мысли отзывались эхом, холодным, пустым, безысходным. Когда? Он помнил каждую секунду своей ненависти. Она была огнём, пожирающим его душу. Она была тьмой, сжимающей его сердце. Гнев. Отчаяние. Боль. Всё смешивалось воедино, превращая его в нечто, что он уже не узнавал. И тогда он произнёс это. — Я ненавидел его так сильно, что однажды желал его смерти… — его голос дрогнул, будто эти слова были слишком тяжёлыми, чтобы их можно было произнести. — Не ради мести. А просто чтобы исчезла эта боль. Признание прозвучало как удар грома. Даже сам воздух, казалось, замер. Сакура не шевелилась, её глаза широко раскрылись, но Саске не смотрел на неё. Он не мог. Он смотрел в себя, в бездну, в ту часть своей души, куда боялся заглянуть. — Это был самый тёмный момент в моей жизни, — продолжил он, голос его был едва слышен. — Мне стыдно за эти мысли. За ту слабость, которая поглотила меня. Он провёл рукой по лицу, словно надеялся стереть прошлое. Но прошлое не исчезало. Оно оставалось с ним, напоминая, что он когда-то желал не битвы, не справедливости, а просто пустоты, тишины, свободы от этой боли. — И самое страшное… — парень замер, сжал руки в кулаки. — Даже сейчас я не знаю, кто я без этой ненависти. Признание сдавило его грудь. Оно было правдой, жестокой, холодной. Без ненависти, без цели он чувствовал себя… пустым. А пустота пугала больше всего. Сакура молчала. Она не отвела взгляда, не вскрикнула, не попыталась возразить. Она просто смотрела на него — не с осуждением, не с жалостью, а с чем-то другим. С чем-то, чего он не ожидал. Теплом. Саске нахмурился. Он ждал чего угодно — страха, упрёка, попытки убедить его, что он «не такой» или что всё это «в прошлом». Но Сакура не сказала ничего из этого. Она просто осталась рядом. — Ты… ничего не скажешь? — его голос прозвучал жёстче, чем он хотел, будто он сам злился на неё за это терпение, за то, что она не отвернулась. — Нет, — тихо ответила Сакура. Он посмотрел на неё, пытаясь найти в её глазах что-то привычное, что-то, что он мог бы отвергнуть. Сожаление. Жалость. Разочарование. Но вместо этого шиноби увидел лишь принятие. Саске отвёл взгляд. Это было… странно. Непривычно. Неужели после всего, что он сказал, она всё ещё не ненавидела его? — Я не знаю, кто я без этой ненависти, — повторил он, не глядя на неё. — Может, ты всё ещё можешь это выяснить, — спокойно сказала Сакура. Эти слова задели его сильнее, чем любая проповедь Какаши или уговоры Наруто. Не потому, что в них была надежда. А потому, что они были так просты. Так естественны. Он привык к ненависти. Привык к тому, что его боятся, что видят в нём только преступника, предателя, ученика Орочимару. Но сейчас, в этот момент, он чувствовал себя… просто Саске. И от этого ему стало по-настоящему не по себе. В воздухе повисла тишина, но она больше не была тяжелой. Впервые за долгое время Саске не чувствовал, что его слова — это оружие, которым он вынужден защищаться. Он сказал слишком многое. Слишком откровенно. И всё же… Сакура осталась. Она не пыталась его изменить, не навязывала утешения, не говорила, что всё будет хорошо. Просто слушала. Просто была рядом. Что-то в этом сбивало его с толку. Он привык, что все либо боялись его, либо пытались спасти, либо осуждали. Но здесь, в этой тишине, не было ни страха, ни жалости, ни осуждения. Он бросил на неё быстрый взгляд. Её глаза были мягкими, но не слабыми. Она смотрела прямо на него — на Саске, а не на его преступления, не на его прошлое. Что это значило? — Это не так просто, — тихо сказал он, будто проверяя, разрушится ли её терпение, если он признает очевидное. — Я знаю, — так же спокойно ответила она. Саске снова отвёл взгляд. Ему не нужны были слова о прощении или понимании. Но впервые он задумался… Может, у него действительно есть шанс? Не тот, который он искал раньше — шанс на месть, на возмездие, на доказательство собственной силы. А другой. Шанс жить. Не ради ненависти. Не ради прошлого. А ради чего-то большего. Эта мысль не давала покоя. Раньше он бы отмахнулся от неё, оттолкнул. Но теперь… Теперь что-то внутри него дрогнуло, едва уловимое, но не менее реальное от этого. Он не знал, куда это приведёт. Но впервые за долгое время он не чувствовал себя совсем один.