Южный

      – Эй, Чонгук, напиши что-нибудь! – слышу я задорный голос где-то у себя над головой. Я неторопливо оторвал взгляд от скетчбука, в котором все это время делал набросок, витая где-то в глубинах своего подсознания, и поднял глаза. Первое, что я увидел, это протянутую ко мне ладонь с черным перманентным маркером на ней, затем мои глаза медленно скользнули по руке стоящего передо мной человека вверх, и я заметил на нем исписанную вдоль и поперек белую свободную майку.       «Ты лучший!», «Я буду скучать!», «Лучшая смена этого лета!», «Люблю тебя!», «Второй отряд непобедим!», «Женись на мне, Тэхен!» – хаотично разбросанные фразы разными почерками, в разном стиле и разного размера занимали все пространство майки спереди, места живого не было видно на когда-то идеально белой футболке без рисунков.       – Ну так что, напишешь? – нетерпеливо бросил Тэхен, и только сейчас я понял, что образовавшаяся пауза слишком затянулась, пока я внимательно рассматривал художества, видимо, большей части отдыхающих лагеря (здесь оставили свои пожелания даже культорганизатор, диджей и директор лагеря). Я молча отложил свой скетчбук в сторону, поднялся с травы, взял протянутый мне маркер и подошел вплотную к «звезде этой смены» (без шуток, этот парень действительно местная суперзвезда) Ким Тэхену, чтобы найти хотя бы небольшой кусочек свободного пространства на его майке.       Честно говоря, понятия не имел, почему он ко мне подошел с этой просьбой. Мы не друзья. За двадцать один день последней, третьей смены в этом летнем лагере, даже с учетом того, что мы были в одном отряде, мы контактировали от силы раза два, максимум три: первый раз, когда дежурили в столовой сразу после заезда, второй, когда рисовали вместе стенгазету (ну как вместе, рисовал-то я один, Тэхен присутствовал исключительно из-за того, что его жутко любила наша вожатая, которая считала, что без его положительной энергии и впечатляющих воображение идей, как она тогда выразилась, не видать нам первого места), ну а третий раз состоялся прямо сейчас. За несколько часов до отъезда, пока все, сидя на чемоданах, в прямом и переносном смысле, коротали время на лужайке перед главным корпусом до приезда автобусов.       Возможно, такой чести – оставить свое пожелание на его майке – я был удостоен исключительно по причине того, что мне посчастливилось попасть вместе с ним во второй отряд. Хотя на месте Тэхена я бы к себе даже не подошел, какой смысл в пожеланиях от того, кого совсем не знаешь и кто абсолютно неинтересен.       Исходя из того, что я замечал за Тэхеном, смело можно было сделать вывод, что мы с ним полные противоположности. Я в этот лагерь попал впервые. Для меня, в принципе, это был первый опыт отдыха такого рода. Обычно свое лето я проводил в городе, в деревне или на море, если моим вечно занятым родителям удавалось выбить себе на работе отпуск, чтобы мы всей семьей могли поехать за границу. Тэхен же, как я слышал, в этот лагерь ездил чуть ли не с пеленок. И проводил за лето не по одной, а по две-три смены. Его хорошо знали работники лагеря, в нем души не чаяли все от мала до велика.       В отличие от открытой натуры Тэхена, я был стопроцентным интровертом. Когда мама мне в мае сообщила, что в честь того, что я закончил учебный год «на отлично» (какой-нибудь подарок в конце учебного года – традиция, за все десять классов я ни разу не приносил домой плохих оценок), они с отцом готовили мне сюрприз, я и предположить не мог, что этим «сюрпризом» окажется поездка в лагерь. Мне хотелось рвать на себе волосы, когда одним дождливым июньским днем, мама зашла ко мне в комнату и протянула яркий, глянцевый листок, сложенный втрое, оказавшийся путевкой в лагерь «Южный». Мне, любящему одиночество и уединение, подарили путевку в ад для интровертов. В место, где нужно было знакомиться с новыми людьми и делить комнату с тремя-четырьмя соседями.       У Тэхена, разумеется, с социальными навыками было все в порядке. Я никогда не интересовался жизнью других людей, но активную позицию Тэхена было невозможно не заметить. У него будто шило застряло в заднице, этот человек был затычкой в любой бочке. Он участвовал во всех соревнованиях и конкурсах, он успевал засветиться во всех ярких моментах в жизни лагеря и общался с парнями и девчонками из других отрядов, он был на короткой ноге со всеми вожатыми, особенно с теми, кто был очень привлекателен внешне. Небольшая разница в возрасте (в три-четыре года) с девушками, которые в большинстве своем были студентками колледжа или универа и проходили в «Южном» летнюю практику, определенно развязывала ему руки.       Я же старался не отсвечивать с первого дня здесь. Мое имя наша вожатая запомнила только тогда, когда стенгазета нашего отряда, которую я нарисовал, заняла первое место. А это, к слову, было на седьмой день нашего пребывания в лагере. Уверен, что мое имя знали только мои соседи по комнате, поскольку кроме них я ни с кем не общался. Да даже с ними я перебрасывался обычно парой-тройкой дежурных фраз «по делу», поскольку в комнате мы были только в тихий час, во время отбоя и утром, пока наводили порядок после пробуждения. То есть большую часть того времени, что мы находились вместе, проходили в бессознательном состоянии, пока мы спали. А за пределами корпуса я всегда был один.       И как только Тэхен запомнил, как меня зовут? Впервые услышал свое имя из его уст сегодня, до сих пор он ни разу ко мне не обращался. Даже в тот день, когда я рисовал стенгазету, а он в это время без умолку трещал о чем-то, он ни разу не произнес его.       – Ну что, как успехи? – повернув голову в сторону и прогнувшись в спине в попытке рассмотреть то, что я рисую у него на спине, спросил Тэхен.       Милый малыш Пороро, машущий крылом, получился очень даже удачно, как мне показалось, с учетом того, что рисовать в области правой лопатки, где ткань слегка бугрилась из-за выпирающей кости Тэхена, было очень неудобно.       – Последние штрихи, – прошептал я, продолжая выводить фразу «Пока-пока!» над головой пингвинёнка. Затем я поставил свою фирменную подпись под рисунком и слегка отстранившись, окинул взглядом общую картину. Довольно кивнув самому себе, протянул маркер его владельцу. – Готово!       – Давай я тебе тоже что-нибудь напишу, – потупив взор, как-то неуверенно произнес Тэхен, переступая с ноги на ногу, что на него совсем было не похоже.       – Эм, – я удивленно вскинул брови, пытаясь переварить такую простую фразу.       Я не большой фанат флэшмобов, а обмениваться пожеланиями на одежде было вроде как фишкой этого лета. Да и с чего бы Ким-суперзвезда-Тэхену предлагать мне, Чон-серая-мышь-Чонгуку, такое?       – Давай вот здесь, – Тэхен протянул руку и схватил меня за подол моей безразмерной серой футболки. Не дождавшись моего ответа, он сел передо мной на колени, слегка оттянул ткань майки так, чтобы она ровно лежала на моем правом бедре, и начал что-то писать.       Пока он выводил на ткани что-то похожее на граффити, я наблюдал за тем, как на его лице происходило что-то невообразимое. Он то щурился, то слегка высовывал изо рта язык, прикусывая его, то улыбался, оголяя ряд белоснежных зубов, то хмурился, сводя брови и морща свой идеально ровный нос. В какой-то момент он начал напевать какую-то мелодию себе под нос, а меня бросило в жар от того, что я ее узнал…       Наверное, я не упоминал об этом, но, кроме того, что я обожал рисовать, я еще питал особенно теплые чувства к пению. Однако, как правило, пел я исключительно тогда, когда был уверен, что меня никто не слышит. Собственно, в ту ночь, когда наш отряд отправился встречать рассвет, я, видимо, оказался слишком беспечен, подумав, что меня никто не услышит, поскольку у костра я сидел в гордом одиночестве. Не заметив никого в поле зрения, я взял в руки гитару (которую бросил прямо на траву мальчик из нашего отряда, который всю ночь играл какой-то шансон, перед тем как сбежать со всеми к речке) и исполнил одну из песен собственного сочинения. И вот прямо сейчас Тэхен напевал ту самую мелодию. Из моей песни.       – Слегка кривовато, – Тэхен поднял на меня свои большие карие глаза и будто молил о том, чтобы я был более мягок в выражении своего мнения относительно его художеств, – но я очень старался, – тут же начал оправдываться он.       Пока Тэхен поднимался и стряхивал песок и траву с коленей, я развернул край футболки так, чтобы рисунок оказался для меня не вверх тормашками. Надпись «COOL!», стилизованная под граффити, была выполнена вполне себе профессионально, дал я мысленную оценку стараниям Тэхена. Под ней была написана небольшая фраза мелкими буквами, мне даже пришлось поднести край футболки поближе к лицу, чтобы прочитать.       «Это будет наше лето у костра, встречая рассветы», – было аккуратно выведено каллиграфическим почерком.       Мои щеки покраснели, а сердце начинало колотиться быстрее, поскольку это была не просто случайная фраза, это был отрывок из моей лирики. Я думал, что никто не слышал, как я пою возле костра в ту ночь, ведь я старался петь как можно тише, но Тэхен каким-то волшебным образом не только разобрал слова. Он запомнил мелодию и даже текст.       Я не знал, зачем он написал эту строчку, а главное, почему Тэхен, в принципе, решил подойти ко мне именно в день отъезда, чтобы оставить на моей футболке это послание. Но я был уверен, что это не последняя наша встреча. В моей голове отчетливо заиграли гитарные аккорды, и написанная рукой Тэхена строка зазвучала в ушах моим голосом, где дальше по тексту в моей песне шли следующие слова:       «Не сейчас, но очень скоро мы отыщем все ответы».