Очки и кружево

Катя сидела в углу, как тень самой себя. Глаза её привыкли к темноте, но не к одиночеству. Комната пахла сыростью, металлом и чем-то ещё — чужим, липким, отталкивающим. Она больше не надеялась, что всё это закончится. Она просто считала своё дыхание, чтобы не сойти с ума. Дверь снова скрипнула и отворилась. Медленно, будто с нарочитым хрустом замка и мерзким скрипом петель. Катя не вздрогнула — не впервые. Но внутри всё сжалось. Он вошёл. Жданов был спокоен. Даже слишком. Пиджак снят, рукава закатаны. Он словно пришёл не к пленнице, а на деловую встречу. Его взгляд скользнул по комнате, остановился на ней. — Ну как ты, Екатерина? — в голосе — тягучая, ядовитая вежливость. — Осмотрелась? Нравится интерьер? Могло быть и хуже. Катя молчала. Он шагнул ближе, и между ними осталась пара метров. — Знаешь, в чём твоя проблема? — он медленно присел на корточки, ловя её взгляд. — Ты всё ещё думаешь, что для тебя есть выход. Что кто-то придёт. Что я… нормальный. Он улыбнулся. Так, как улыбаются только те, у кого душа давно сгнила. — А я ведь тебе обещал. Ты запомни это место, уж постарайся. Оно станет всем, что у тебя останется. Он протянул руку и с силой сжал её подбородок. — Мы начнём игру. Сегодня! И я буду диктовать правила. Тебе понравится. Или не понравится. Мне, по большому счёту, наплевать. Катя не отводила взгляд. Лицо её было бледным, губы сжаты. Но в глазах — не страх. Презрение. Ненависть. Тихая, ледяная, жгучая. Он увидел это. И его ухмылка стала ещё шире. — Прелестно. Начинается самое интересное! Катя чуть отпрянула, когда он подошёл ближе. Она не знала, что ожидать — и именно это было самым страшным. Его лицо, словно выточенное из льда, не выражало ничего. Ни гнева. Ни удовольствия. Только хищное, пугающее спокойствие. — Что… тебе надо? — голос сорвался, прозвучал слабее, чем она хотела. Но она не отводила взгляда. Не давала себе право сломаться. Жданов присел перед ней, поставил на пол металлический поднос с едой. Хлеб, каша, бутылка воды. Он будто не услышал её вопроса. — Ты должна есть. Не хочу, чтобы ты умерла от голода раньше времени, — его тон был мягкий, почти заботливый. И от этого мороз пробежал по спине. — Думаешь, я стану есть, потому что ты мне велел? — прошипела она, в груди всё сжималось от страха и злости. — Что ты вообще хочешь от меня? Он вскинул брови. Улыбка чуть тронула уголки его рта, но глаза оставались мёртвыми. — Хочу… чтобы ты поняла. Как мало ты значишь. Как быстро мир забывает тех, кто решил быть «правильным». Он медленно встал, прошёлся по комнате, словно проверяя невидимую черту между собой и ею. — Сегодня у меня много дел. Я уеду. Вернусь поздно. Или утром. Не скучай. Он задержался у двери, на мгновение обернулся, и в его голосе мелькнуло что-то почти игривое: — И будь умницей, Катя. Эта комната может стать ещё менее приятной, если ты решишь поиграть в героиню. Он вышел. Дверь закрылась с глухим щелчком замка. Катя осталась одна. В комнате снова воцарилась тишина. Поднос с едой на полу казался омерзительно чужим — как напоминание, что всё происходящее вокруг не сон. А реальность, в которой нет выхода. Катя долго не двигалась. Сидела, обхватив колени, словно хотела спрятать себя от всего мира. От этого дома, этих стен, от тишины, что гудела в ушах и давила сильнее, чем любой крик. От него. От себя. Она смотрела на поднос с едой, и её тошнило. Не потому, что была не голодна — наоборот, желудок сводило от боли. Приняв его «заботу», значило сдаться. Стать слабее. И всё же... внутри полыхало что-то сильнее, чем страх. Обида. Отчаяние. И... боль, от которой хотелось выть. Слёзы подступили внезапно. Она злилась на них. На свою слабость. На то, что дрожит, как девчонка. Но — она и была той девчонкой. Которую вырвали из её жизни, из её ритма, из тех редких мгновений, где она наконец начала дышать свободно. С ним. Катя зажмурилась. В голове вспыхнул образ: Александр. Его глаза. Его руки. Голос. Тот, что пробивался сквозь панику в трубке, когда он шептал: «Я найду тебя, слышишь? Кать, я найду тебя…» Она заплакала сильнее. Но это были не слёзы страха. Это было горе. Огромное, жгучее, захватившее всю её целиком. Потому что в тот момент, когда всё сломалось, именно он стал точкой опоры. Потому что он — стал её домом. И даже если она не признавалась себе раньше, сейчас понимала: вся боль, весь ужас, всё это невыносимо только потому, что где-то там есть он. И она жаждет только одного — снова его увидеть. Прикоснуться. Убедиться, что он реален. Что мир, где он живёт, ещё существует, она не выдумала себе его. Катя прижала ладони к лицу, стараясь заглушить всхлипы. — Пожалуйста… — шептала она, не зная, к кому обращается. — Пусть он найдёт меня... И в этой тьме, в одиночестве, в отчаянии, у неё осталась только одна вера. Александр. И любовь. Не сказанная. Не признанная. Но — настоящая. Катя снова прижалась лбом к коленям, пытаясь унять дрожь. Воздух в комнате казался густым, как вода — дышать было тяжело. Она сжала пальцы до побелевших костяшек и прошептала почти беззвучно: — А если он тоже?.. — голос сорвался. — Если он тоже чувствует… Сердце сжалось. Грудь сдавило так, что стало трудно сидеть. Всё внутри горело от догадок, от невозможности знать наверняка, от страха, что может быть — да, но может быть — и нет. Катя судорожно вдохнула, будто хотела выплакать всё это чувство наружу, но оно только сильнее захлестнуло её. Если Александр любит… хоть немного, хоть частичкой души… Тогда он, наверное, тоже страдает. Больше, чем она может представить. Он же не просто потерял её. Он думает, что она исчезла. Навсегда. А теперь… С ним играет тот, кто разрушил всё. Кто держит её взаперти, как вещь. Кто, возможно, прямо сейчас строит планы, как добить не только её, но и его. Как превратить в пепел всё, что между ними могло быть. Катя вжалась в угол кровати, кутаясь в плед, как в щит. — Боже, Саша… — одними губами. — Если ты меня ищешь… если ты страдаешь… всё это невыносимо. Прости! Прости, что я не рядом. Что я не могу бороться. Что я просто сломалась… Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, болезненные. Катя больше не сдерживалась. Всё вышло наружу. И боль, и вина, и любовь, которая стала единственным спасением среди ужаса. В голове зазвучал его голос — тот самый, дрожащий, растерянный, когда он говорил по телефону: «Катя… скажи хоть слово…» Она тихо прошептала: — Я люблю тебя, Саша. И впервые это признание стало не только мукой… Но и надеждой. Слёзы высохли. Грудь всё ещё сдавливала боль, но она уже не парализовала — теперь она двигала. Катя вытерла лицо уголком пледа, села прямо. Сердце колотилось, но в глазах появилось то, чего давно не было: решимость. Если Жданов уехал на день — это шанс. Может, единственный. Она встала и медленно, почти беззвучно подошла к двери. Прислонилась ухом. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни стука каблуков охранников. Ничего. Вернулась к столу. Посмотрела на принесенную еду. Всё, как в прошлые дни: аккуратно расставлено, как в ресторане, приборы из серебра, белая салфетка, ломтик лимона в стакане с водой. Как будто он издевается. Как будто делает вид, что она гостья, а не пленница. Но именно эта мания контроля — её шанс. Он думает, что она сломлена. Что она не посмеет. Что будет покорно ждать. Катя медленно встала с дивана. Колени слегка дрожали, но она заставила себя идти. В голове стучала только одна мысль: осмотреть всё — досконально, по-новому. Не как раньше — с паникой, бессилием и надеждой, что, может быть, всё это сон. А как человек, который решил: или сейчас, или никогда. Комната была безликой, почти стерильной, но роскошно обставленной — и в этом тоже была насмешка. Всё выглядело уютно: кремовые стены, мягкий тёплый ковер под ногами, дорогой диван, на котором она спала, книжная полка с классикой в кожаных переплётах, прикроватная тумбочка и торшер с рассеянным светом. Даже картина на стене — акварель с умытым дождём Парижем — казалась тщательно подобранной для создания иллюзии безопасности. Но за этой декорацией был мрак. Она не могла покинуть комнату. Не могла даже знать, день сейчас или ночь — окна были глухими. Она подошла к одному из них. Толстое стекло. Непрозрачное. Свет в комнату поступал рассеянный, будто из глубины туннеля — и то благодаря искусственным лампам, вмонтированным в потолок. А снаружи — за стеклом — была решётка. Грубая, толстая. Невозможно взломать без инструмента. Даже прикосновение к ней пугало: металл был холодным и чужим. Катя обернулась. Подошла к двери. Без ручки. Только маленькое, едва заметное отверстие на уровне глаз — щель для наблюдения. Изнутри — никак не открыть. Замок явно с другой стороны. Когда-то она уже пробовала кричать. Никто не пришёл. Или игнорировали, или... никого не было. Стены казались обшитыми панелями под дерево, но за этим уютным фасадом чувствовался бетон. Она постучала — глухой, мертвый звук подтвердил: за фанерой — толщина, как у бункера. Она обвела комнату взглядом ещё раз: ни проводов, ни камер — по крайней мере, на виду. Но было ощущение, будто кто-то всё равно следит. И тут она заметила — в дальнем верхнем углу, возле шкафа — вентиляционную решётку. Маленькую, квадратную. Едва ли больше обложки книги. Но это уже что-то. Катя подошла ближе, встав на стул. Решётка была закреплена четырьмя шурупами. Ржавыми. Не слишком глубоко вкрученными. Пальцами не выкрутишь, но, может быть... Она спрыгнула и вернулась к столику. Взяла вилку. Тяжёлая, серебристая, с округлыми зубцами. Острых углов нет, но, если надавить... — Чёрт, — прошептала она, сжав вилку в руке. — Даже если это просто вентиляция — я должна знать, куда она ведёт. Она снова посмотрела на комнату. Когда-то уютная. Сейчас — клетка. Сев обратно начала постукивать по ножке стола — медленно, как метроном. Стучала — и думала. Катя прикусила губу, глядя на решётку. — Надо пробовать, — прошептала она. — Даже если не получится. Я не буду просто покорно ждать! И в этом моменте внутри щёлкнуло. Она снова стала собой. Не пленницей. Не игрушкой. А Катей Пушкарёвой, которая выживала раньше. И выживет теперь. Даже если придётся идти по лезвию. День тянулся мучительно долго. Минуты расползались, как в горячке, и каждый звук за стеной заставлял замирать сердце. Катя почти не ела — лишь отпивала воду, чтобы не терять сил. Всё остальное время она ходила по комнате, считала шаги, мысленно строила маршруты, прикидывала — сколько ей нужно секунд, чтобы добраться до окна, до вентиляции, до стула, до ложки, до света. Пробовала открутить решётку — вилкой, потом ножом, потом даже заколкой, которую спрятала ещё с утра. Шурупы поддавались — медленно, скрипя, но всё же двигались. Один она даже почти вывернула, прежде чем палец соскользнул и кожа порвалась. Капля крови капнула на подоконник. Она тут же стерла её подолом. К вечеру Катя устала настолько, что даже страх отошёл на второй план. Где-то там, за окном, темнело. Свет в комнате не менялся — искусственный, ровный, ни дня, ни ночи. Но она чувствовала: ночь пришла. Тело помнило ритм. Инстинктивно. Она села на край дивана, обняв колени, и уставилась в пол. Пальцы дрожали от напряжения, глаза жгло — то ли от усталости, то ли от мыслей. Если он приедет сейчас… если войдёт… если поймёт, что я что-то замышляю… — Главное — не показывать, — прошептала она. — Ни страха, ни надежды. Ничего. И словно по сигналу — щелчок. Катя напряглась, подняла голову. Дверь открылась — медленно, как всегда. И в дверном проёме появился Жданов. Всё такой же. Чужой. Ледяной. — Добрый вечер, Катерина, — произнёс он спокойно, входя. — Скучала? Она не ответила. Только смотрела. Сдержанно, настороженно, выпрямив спину. Он закрыл за собой дверь, прошёл внутрь. — Молчание — тоже форма общения. Знаешь, я даже соскучился по нашей тишине. В ней есть… что-то настоящее. — Зачем ты пришёл? — наконец спросила она, голос хрипел от долгого молчания. Жданов усмехнулся уголком губ. — Разве не могу просто так заглянуть к своей… гостье? Катя медленно встала. — Я не твоя гостья. И ты это знаешь. — Это мы ещё обсудим, — отозвался он тихо, и в голосе его что-то стукнуло. Что-то неуловимое. Он подошёл ближе, глядя на неё, как на загадку, которую почти разгадал. — Я пришёл поговорить. Но по-своему. Он сел на стул у стены, сцепив пальцы, и снова посмотрел на неё. — У нас будет длинный вечер, Катя. И очень содержательный. Жданов смотрел на неё несколько секунд — слишком долго, слишком внимательно. Катя чувствовала это кожей, будто он снова вторгался ураганом у её голову. А потом он вдруг поднялся, не сказав ни слова, развернулся и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Катя осталась стоять посреди комнаты, напряжённая, как струна. Она прислушивалась к звукам за дверью: шаги, щелчок замка, приглушённое шарканье… и снова тишина. Пять минут, десять — тишина давила. И когда она уже подумала, что он не вернётся, дверь снова отворилась. На этот раз в руках Жданова была большая чёрная коробка, перевязанная лентой. Он подошёл к ней и протянул её, не меняя выражения лица. — Держи, — коротко сказал он. — Это для тебя. Катя не шевельнулась. — Что это? — Откроешь — узнаешь, — отозвался он с лёгкой усмешкой. — Вещи. Прими душ. Приведи себя в порядок. Через полчаса я хочу, чтобы ты вышла — мы поужинаем. — Что?.. — прошептала она, не веря. Он наклонился чуть ближе, понизив голос: — Мне надоело кормить тебя как пленницу. Сегодня ты — моя гостья. И я хочу видеть тебя за столом. Красивую. Спокойную. Сильную… если, конечно, ты ещё помнишь, как это. От твоего поведение будет зависеть дальнейшая твоя роль в этом доме. Он выпрямился, не дожидаясь ответа. — У тебя тридцать минут, Катерина. Не трать их зря. И снова вышел, оставив коробку у её ног и дверь — открытой. Катя долго не двигалась, глядя на коробку, словно в ней лежало что-то ядовитое. Мысли сковало от ужаса. Пальцы дрожали, когда она всё же опустилась на колени и осторожно сняла ленту. Материал коробки был плотным, обтянутым бархатом — слишком роскошным, слишком чужим. Она приподняла крышку. Внутри — аккуратно разложенное, словно на витрине, лежало чёрное вечернее платье. Тонкая ткань переливалась в полумраке — лёгкий атлас, с глубоким вырезом на спине и тонкими бретелями, как паутина. Рядом — кружевное бельё в тон: чёрное, изысканное, почти прозрачное, с мелкими золотистыми нитями по краям. Катя стиснула зубы. Её бросило в жар, в стыд, в ярость. Платье было потрясающим. Бельё — дорогим. И всё это было как капкан, затянутый атласной лентой. Жданов не просто хотел поужинать. Он хотел видеть её на своём празднике как украшение. Как трофей. Она сжала край платья в пальцах, чувствуя, как душит злость. Но потом разжала. Нет. Сейчас нельзя срываться. Он хотел, чтобы она выглядела сильной? Хорошо. Она даст ему именно это. Сильную. Холодную. И ту, что смотрит ему в глаза — равную ему. Катя поднялась. У неё оставалось меньше тридцати минут. Она не чувствовала ни радости, не трепета. Только холодное, колючее отвращение — к нему, к ситуации, к самой себе за то, что пошла в душ, как он велел. Тёплая вода не принесла облегчения. Она просто смыла пыль, усталость, слёзы, о которых даже не знала, когда они катились Она запретила себе думать об Александре сейчас. Иначе она просто не сможет перенести этот вечер. Катя молча достала бельё из коробки. Оно было чёрным, почти угольно-тёмным, с тонким кружевом, которое ловило свет и отбрасывало сложные тени. Бюстгальтер — мягкий, без поролона, на косточках, с прозрачными кружевными чашечками, в которых узоры ветвились, как замёрзшие капли на стекле. Лямки — тонкие, но прочные, с маленькими серебристыми регуляторами. Трусики были выполнены в том же стиле — полупрозрачные, с высоким вырезом и нежной тесьмой по краям. Кружево не царапало кожу, а ложилось на неё гладко, как второй слой — лёгкий, почти невесомый. Она долго смотрела на это бельё, прежде чем решиться. Надела его в тишине, без спешки, сосредоточенно — как броню перед боем. Оно сидело идеально, подчёркивая изгибы тела и делая каждый её шаг одновременно уверенным и хрупким. Казалось, ткань знает её форму лучше, чем она сама. Катя аккуратно достала платье из коробки. Оно было из плотного, тяжёлого на ощупь, но мягкого материала — словно струящийся шёлк с лёгким матовым блеском. Глубокий чёрный цвет делал ткань почти бездонной, а вырез лодочкой подчёркивал изящную линию ключиц. Она медленно надела его, чувствуя, как оно скользит по коже, обнимая тело точно по фигуре. Талия мягко обозначилась, чуть приподнятая линия бёдер сделала силуэт стройным, а длинная юбка облегала ноги, расклёшиваясь книзу легкой волной. Спина была почти полностью открыта — тонкие завязки пересекались крест-накрест, добавляя чувственности и утончённости. Платье сидело на ней, будто было сшито вручную, словно его создавали, зная каждый изгиб её тела. Катя стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. В нём было что-то чужое и одновременно знакомое — хрупкость и сила, покорность и вызов. Она не узнавала себя, но именно это придавало ей странную решимость. Она провела пальцами по ткани на талии и глубоко вдохнула. Вечер только начинался. Катя вышла из комнаты, ступая босыми ногами по холодному полу. Волосы ещё чуть влажные после душа, были зачесаны назад. Платье мягко колыхалось при каждом шаге. Она прошла по коридору, сердце билось глухо, как набат, и оказалась в просторной гостиной. Комната была полутёмной — только настенные бра отбрасывали мягкий золотистый свет. В центре стоял круглый стол, покрытый тёмной скатертью, на которой блестела посуда. Всё выглядело безупречно: серебряные приборы, хрустальные бокалы, фарфоровые тарелки с тонким рисунком. На столе уже были расставлены блюда: запечённая утка с яблоками, тонко нарезанный карпаччо, лёгкий салат с рукколой и кедровыми орешками, белый сыр с мёдом и инжиром. В центре стояло охлаждённое белое вино и графин с водой, на донышке которой поблёскивали листья мяты и тонкие дольки лимона. Жданов стоял у окна, полуобернувшись к приглушённому свету. Его силуэт выделялся на фоне ночного города, который мерцал за стеклом огнями. Он был одет в чёрную сорочку, расстёгнутую на верхние пуговицы, и тёмные брюки, сидевшие на нём безукоризненно. Рукава были небрежно закатаны, открывая сильные запястья и дорогие часы с матовым циферблатом. Катя могла бы назвать его привлекательным — в нём было всё: внешняя собранность, холодная элегантность, уверенность в каждом движении, — если бы не знала, какая тьма скрывается за этим выверенным фасадом. В одной руке он держал бокал с вином — рубиновая жидкость отливала в свете лампы, в другой — тонкую сигарету, от которой поднимался почти прозрачный дым. Лицо его оставалось непроницаемым: чёткая линия скул, слегка напряжённая челюсть, усталый, но цепкий взгляд. В этом взгляде читалось всё — расчет, напряжение, и что-то тревожно-непредсказуемое. Он был собран, спокоен, как охотник, выжидающий. Когда он заметил Катю, глаза его чуть прищурились, уголки губ дрогнули, и на лице промелькнула та самая опасная полуулыбка, от которой становилось не по себе — слишком в ней было власти. — Ты пришла, — произнёс он негромко, почти лениво. — Садись. Вечер только начинается. Катя подошла к столу, чувствуя, как напряжение стягивает плечи, будто на ней не платье, а панцирь. Она села напротив него, скользнув взглядом по сервировке: два бокала, свечи, фарфоровая посуда, мясо с карамелизированной корочкой, салат с гранатом и сыром, свежий хлеб. Всё выглядело безупречно — как и сам Жданов, сдержанный, холодный, опасно спокойный. Он потушил сигарету, сел напротив и наполнил бокалы вином. — Приятного аппетита, — учтиво сказал он с лёгким наклоном головы. Катя молча взяла вилку. Несколько секунд они ели в тишине — и каждый звук столовых приборов казался слишком громким. Жданов наблюдал за ней, но не внаглую — с ленивым интересом, как охотник, наблюдающий за зверем, который ещё не понял, что в ловушке. — Ты выглядишь... впечатляюще, — наконец сказал он. — Я знал, что тебе подойдёт. Катя ответила холодным взглядом, но промолчала. — Тебе не интересно, зачем я всё это устроил? — продолжил он. — Нет, — отрезала она. — Потому что не верю, что за этим стоит что-то хорошее. Он усмехнулся, откинувшись на спинку стула. — Может быть. Но иногда я просто хочу, чтобы всё выглядело красиво. Даже ложь. Катя почувствовала, как внутри всё сжимается. Ей хотелось вскочить, разбить тарелку, кричать, требовать свободы — но она осталась сидеть. Выученная сдержанность. Осторожность. План. — Значит, ты решил, что я часть этой... красивой лжи? — тихо спросила она. Он склонил голову, словно рассматривая её с новой точки зрения. — Я ещё не решил, Катя. Но сегодня ты — гость. Не пленница. Хотя бы на вечер. Тонкие мурашки пробежали по коже. Всё в нём было угрозой, обёрнутой в бархат. Она сделала глоток вина — больше, чем нужно. Ей нужно было удержать равновесие. — А завтра? — спросила она. Он не ответил сразу. Только посмотрел. Долго. Глубоко. Так, что внутри похолодело. — Завтра ты снова будешь моей. Катя поставила бокал, не дотронувшись до еды. Её затошнило от услышанных слов. Вино обжигало язык, но теперь обжигало другое — его слова. «Завтра ты снова будешь моей.» Как приговор. Как клеймо. — Ты ошибаешься, — сказала она тихо, но в голосе прозвучала сталь. — Нельзя сделать кого-то своим. Насильно — особенно. Жданов чуть приподнял брови. Не ожидал. Он всё ещё был спокоен, но глаза потемнели. — Ты говоришь так, будто у тебя есть выбор. — Он у меня есть, — бросила она резко. — Даже если ты закроешь все двери, я всё равно его найду. Или выбью. — Остынь, Катя, — он откинулся назад, вяло вращая бокал в пальцах. — Я предложил тебе ужин, спокойный вечер. А ты... — А я не вещь! — Катя ударила ладонью по столу. — Не платье, не кукла, не часть твоей красивой лжи! Ты можешь держать меня здесь, но ты не можешь заставить чувствовать то, чего нет! Он встал. Медленно. Без вспышек. Но от этого стало только страшнее. — Тебе стоит подумать, как ты разговариваешь. Этот вечер — мой подарок. А ты снова выбираешь бороться. — Потому что я человек. Не тень, которой можно щёлкнуть пальцами, — Катя тоже поднялась, глаза метались, руки дрожали, но голос не срывался. — Ты можешь пугать меня, можешь ломать... но ты не добьёшься любви силой! Только ненависти. Между ними повисла глухая тишина. Словно комната затаила дыхание. Жданов подошёл ближе, и Катя невольно отступила. Мужчина остановился в каком-то шаге от неё. — А если я хочу и то, и другое? — вкрадчиво спросил он. Андрей улыбнулся. Пусто. Она смотрела на него, зная — каждый их диалог, каждое слово — часть извращённой игры. И он не верит в любовь. Он жаждет власти. Контроля. И это — что угодно, но не любовь. — Тогда ты уже проиграл, — прошептала она. Жданов на миг замер. Затем коротко усмехнулся, как будто это прозвучало для него особенно наивно. — Думаешь, кто-то придёт тебя спасать? — издевательски медленно проговорил он. — Сказочный рыцарь? Принц на белом коне? — Александр найдёт меня, — перебила она с неожиданной твёрдостью. — Он не остановится. Он уже чувствует, что что-то не так. Я знаю его. Он не забудет! Жданов опустил глаза, сделал пару медленных шагов в сторону, будто размышляя над её словами, затем повернулся обратно и холодно сказал: — Никто тебя не ищет, Катя. Он сделал паузу, смакуя её боль. — Все живут своей жизнью. У них работа, семьи, проблемы. Ты исчезла — и знаешь, что случилось? Ничего. Тишина. Пустота. Будто тебя и не было. Катя побледнела. Но не от страха — от боли, сродни физической. Он говорил так уверенно, так спокойно… Будто бы и правда мир существовал дальше без неё. — Это ложь, — прошептала она, едва слышно. — Он ищет... — Сколько прошло? — перебил Жданов. — День? Два? Неделя? И что? Он не нашёл. И не найдёт. Потому что не ищёт! Он подошёл ближе и склонился к ней: — Забудь об этом. Забудь о нём. Твой мир теперь здесь. Со мной. Пока я этого хочу. Катя выпрямилась, взгляд её стал тверже. — Ты можешь говорить что угодно, но я знаю — Александр меня найдёт. Он не такой, как ты. Он не бросает! Жданов тяжело вздохнул, будто утомлён её наивностью. Потом, не говоря ни слова, достал из внутреннего кармана пиджака телефон, пару раз свайпнул по экрану — и протянул ей. — Смотри сама. На дисплее — фотографии. Полумрак ночного клуба, яркие вспышки света. Александр, сидящий у барной стойки. Улыбается. А рядом с ним — Вика, в обтягивающем платье, почти на коленях у него, её руки на его груди. Он не отстраняется. На следующем кадре — они танцуют. Он держит её за талию, лицо его расслаблено, почти весёлое. Катя застыла. Губы чуть разомкнулись, пальцы дрогнули. — Это... — выдохнула она. — Это не может быть сейчас… — Это вчера, — хладнокровно сказал Жданов, забирая телефон. — Так что, может, хватит жить сказками? Твой герой, твой Александр... прекрасно проводит время. Как по мне — не очень он убивается. Он вернулся к столу, спокойно долил себе вина. — Тебя не ищут. Никто не ломает стены ради тебя. А ты всё сидишь и надеешься. Катя опустила глаза, и на мгновение боль стала невыносимой. Всё внутри неё кричало, что это неправда — должно быть неправда. Но фото… были слишком реальными. Слишком живыми. Катя смотрела на экран, не веря глазам. Сердце сжалось, будто в кулак — в груди стало тесно, больно, до дрожи в пальцах. На фото — Вика, смеющаяся, прижавшаяся к Александру. Его рука на её талии, бокал в другой, взгляд чуть усталый, но — спокойный. Слишком спокойный. Её дыхание сбилось. Она чувствовала, как внутри поднимается волна — глухая, душащая. Так не должно быть. Он… он бы не… он ведь… Она не знала, что страшнее — предательство или равнодушие. Но от того, что увидела, стало невыносимо тяжело. Будто всё, что держало её изнутри, — отпустило. И провалилось. Жданов не сказал ни слова. Он просто смотрел. И этого было достаточно. Катя медленно опустила взгляд. Она не плакала. Но взгляд её потух, будто кто-то погасил последний источник света внутри. Тишина повисла между ними, вязкая, липкая. И с этой тишиной — последняя надежда разбилась вдребезги.