Очки и кружево

Бар был полупуст. На часах — начало одиннадцатого. Тусклый свет ламп, лениво мигающий неон над стойкой, и запах расплавленного льда и дешёвого виски, прилипший к мебели, как затхлая память. Николай Зорькин вошёл нерешительно. Он не был частым гостем в таких местах, но что-то в этот вечер гнало его именно сюда. Может, тоска. Может, тревожное предчувствие. Он увидел её сразу — Викторию Клочкову. Она сидела у самой стойки, бокал в руке, вторая уже пустая рюмка каталась по столешнице туда-сюда, как символ её шаткого настроения. Вика смотрела в одну точку, глаза чуть подёрнуты слезами, но не от жалости к себе. От ярости. От боли, что застряла где-то между горлом и сердцем и не отпускала. — Вика?.. — тихо произнёс Николай, подходя ближе. Она повернулась к нему и усмехнулась криво: — О, Зорькин. Что ты здесь делаешь? А я-то думала, что ты приличный. Или просто боишься смотреть, как настоящие женщины разваливаются. Он присел рядом, не зная, что сказать. Слишком многое хотел. — Ты… ты в порядке? — Ты это серьёзно сейчас спросил? — она дернула бровью. — Я сижу одна в баре, в третьем бокале — красное вино, в голове — пустота, в сердце — ничего. Я шикарно в порядке, Коленька. Просто потрясающе. Николай сглотнул. — Может, хватит пить? Это… не помогает. — Да? — она повернулась к нему, теперь уже злее. — А что помогает, Зорькин? Любовь? Верность? Надежда? Ты в каком веке живёшь? Саша выбрал Катю. Все выбрали её. А я, видимо, выбрала бутылку. И что, так уж плохо? Он молчал. Смотрел на неё — разрушающуюся, сильную, гордую, но такую хрупкую сейчас, что хотелось накрыть её плечи своим пиджаком и унести из этого бара куда угодно. — Ты... часто так? — тихо спросил он. — Каждый вечер, — выдохнула она. — С тех пор как Воропаев отшил меня окончательно. Сказал, что "никогда не видел во мне того, что вижу в ней". Вот и думаю — может, у неё свет внутри, а я — только тень. — Не говори так, — прошептал Николай. — Ты не тень. Просто... просто потерялась. Вика посмотрела на него и на секунду будто смягчилась. Но потом хмыкнула, махнула рукой и снова поднесла бокал к губам. — Потерянных никто не ищет, Коля. Их просто списывают со счетов. Как Жданов. Как Саша. Как ты. Он опустил глаза. Потому что она права. Он списал себя из её жизни слишком давно — до того, как у него был хоть какой-то шанс. Но что, если шанс всё ещё есть? Николай молча отобрал у неё бокал и поставил на стойку. Вика удивлённо посмотрела на него, но не сопротивлялась. — Хватит, — тихо сказал он. — Ну хоть сегодня. Позволь себе просто быть, не убегая в вино. — И что мне это даст, Зорькин? Очередной вечер в тишине, где слышно только, как сердце проваливается куда-то вниз? — слабо усмехнулась она. — Нет. Это даст тебе хоть кого-то рядом. Меня. Вика замерла. Несколько секунд просто смотрела на него, будто не веря. Потом хмыкнула и отвернулась. — Ты слишком хороший, Коль. Слишком чистый. Тебе бы ромашки собирать и дарить открытки с котиками. А я... Я слишком испорчена для таких, как ты. — Перестань, — он осторожно взял её за руку. — То, что ты ранена, не делает тебя плохой. Мы все по-своему сломаны. Просто одни умеют это скрывать лучше. — Знаешь, в чём проблема хороших людей? — глухо проговорила она, не забирая руку. — Их всегда используют. Они верят в лучшее, даже когда всё разваливается. Они приходят, когда уже поздно, и пытаются склеить осколки чужих жизней. — А может, они приходят потому, что им не всё равно? — мягко ответил он. — Потому что хоть кто-то должен остаться живым в этом аду. Хоть кто-то должен держать свет включённым. Вика закусила губу. Глаза её дрогнули. Впервые за вечер в ней появилось что-то человеческое, не упрямо-язвительное, а просто усталое. — А ты не боишься, что я потушу твой свет? — прошептала она. — Нет, — ответил он просто. — Потому что я включаю его не ради тебя. А потому, что иначе сам не выдержу. Она выдохнула, качнувшись к нему ближе. Оперлась рукой о стойку, пряча взгляд. — Я... устала быть злой. Устала казаться сильной, когда внутри всё гниёт. — Тогда не казаться. Просто будь. Будь собой — и пусть весь этот чёртов мир немного подождёт, — сказал он с теплом, таким настоящим, от которого у Вики задрожали пальцы. Они замолчали. Только глухая музыка из колонок, и два одиночества, случайно встретившихся посреди ночи, цеплялись за это мгновение, как за спасение. — Пойдём отсюда, Вика, — предложил он. — Не домой. Не ко мне. Просто… куда-то, где нет этого запаха спирта и безысходности. — Ты как лекарство, Зорькин, — горько усмехнулась она. — Только слишком поздно прописанное. — Лучше поздно, чем никогда, — сказал он и встал, подавая ей руку. Она посмотрела на неё, поколебалась... и взяла. Они вышли из бара в тишину ночного города. Улица была почти пуста, фонари рассыпали тёплое жёлтое свечение, будто кто-то пытался приглушить боль мира уютом. Зорькин повёл Вику по безлюдной аллее — он не знал, куда, просто шёл рядом. Она не отпускала его руку, иногда спотыкалась, тихо смеялась или, наоборот, замирала с потухшим взглядом. — Куда мы вообще идём? — спросила она, остановившись. — Неважно, — ответил он. — Главное — не обратно. Они оказались у его дома, почти случайно. Вика даже не спросила, просто прошла внутрь. Николай снял куртку, неловко переминался с ноги на ногу, но Вика не дала ему ничего сказать — подошла близко, положила руки на грудь. — Только не говори ничего. Я просто... хочу забыться, — прошептала она. — Сегодня. Сейчас. Не думать. — Вика бросила на него усталый, затуманенный взгляд. Он сидел, сгорбившись, как школьник перед выговором, и не знал, куда деть руки. — Ну и чего ты ждёшь, святой? — хрипло усмехнулась она, сверкнув глазами. — Пришёл утешить падшую женщину? — Вика... — он с трудом поднял глаза, но она уже тянулась к его губам. И он позволил. Потому что она дрожала. Потому что он был слишком живым рядом с ней. И потому что давно, слишком давно, любил её в тени. Поцелуй был горьким. Без обещаний. Без смысла. Они потерялись в этой боли, как двое, которые больше не знали, как жить правильно.Всё случилось быстро — как вспышка, как отчаянная попытка забыться и спрятаться от боли. Они сблизились в алкогольном тумане, слова смешались с тишиной, руки — с попытками найти хоть что-то настоящее. Вика тянулась к нему, потому что не хотела чувствовать пустоту. Николай — потому что не мог больше держать в себе это мучительное чувство. Николай покраснел, как мальчишка. Он попытался что-то сказать, но язык заплетался. Он не знал, как правильно держаться. Не знал, что говорить, что делать. Он был смущён до глубины костей, но всё равно оставался рядом. Он был неуверен, даже немного неуклюж, сначала растерян до невозможности — будто боялся дотронуться. Но в этой искренней нерешительности было что-то человеческое, живое… Такое, чего Вике давно не хватало. И пусть в начале всё шло неуклюже, с неловкими движениями и смущённым бормотанием, но потом — он вдруг раскрылся. Не от опыта, а от чувства. От желания быть рядом, от попытки дать ей хоть каплю тепла, которое он носил в себе, как бы ни прятал. Она не хотела этого признавать — ни себе, ни ему. Но в какой-то момент она перестала злиться. Просто замолчала, вцепившись в него как в спасательный круг, как в иллюзию того, что её ещё могут любить по-настоящему. Он мягко положил руки ей на талию, попутно отвечая на сладкий поцелуй девушки. Прижал её к спинке дивана, продолжая изучать полость её рта. Его руки мягко поглаживали её талию. Кровь прилила к его щекам. Руки Вики настойчиво изучали мужскую спину. Её пальцы скользили по его плечам. Это движение заставило кожу Зорькина покрыться мурашками. Его трясущиеся руки неловко пробрались под тонкую ткань блузки, сжимая её грудь сквозь бюстгальтер. Она прикусила губу, выгибаясь в спине. Мужчина стянул с Вики блузку, кидая ее на пол. Следом отправилась юбка и девушка осталась в одном нижнем белье. Николай нервно сглотнул. - Сегодня я буду командовать тобой, - отстранившись, ухмыльнулась она, наблюдая за тем, как Николай медленно облизнул свои губы и протёр запотевшие очки. Вика нежным касанием руки толкнула его в грудь направляя к кровати. - И что мне делать? - Ложись на спину, заведи руки над головой, держись ладонями за что-нибудь у изголовья. Он послушно выполнил это. Вика сняла с него штаны. Николай собирался протестовать, но она просто молча продолжила начатое, и её взору предстал его уже эрогированный маленький член. Клочкова протянула к нему ногу, потирая его член своей пяткой. Зорькин резко вобрал руками накрахмаленые простыни, ощущая трепет от каждого её касания. Девушка стала тереть пальцами ноги его ствол, дразня прошлась большим пальцем по головке, слегка задев уздечку. Николай запрокинул голову назад, закрыв глаза и ловя ртом воздух, стонал и шипел будто от боли - именно это и хотела видеть Вика, как он теряет голову, утопая в удовольствии, которое доставила ему она, видеть, какую власть она над ним имеет. Очень быстро она довела его до оргазма. Вика поднялась в кровати, налила в бокал вина до краёв, залпом осушила больше половины, а остаток вылила на Зорькина, вино потекло от его ключицы к впалому животу, и пока мужчина был ошарашен пролила несколько последних капель на его член. Девушка оседлала его чуть ниже бёдер, но так близко к его члену, и принялась медленно слизывать языком вино, вкус вина смешался с его запахом; от ключицы она спустилась ниже, облизав несколько раз каждый его сосок. Дыхание Николая участилось. Её движения достаточно нежные, но из-за них только возрастает страсть. Девушка чуть отодвинулась, ведь нужно ещё кое-что оживить заново. От основания ствола и до головки, несколько раз, саму головку. Её язык касался только там, где было вино, нигде больше, но это было очень эротично. Николай снова возбудился когда увидел, что её язык скользит по его члену. Николай лежал, ожидая дальнейших шагов девушки. Вика не теряя ни минуты, после того как убедилась что Зорькин опять возбужден, подошла и опустилась на его небольшой член. К этому моменту она уже поняла, что ее собственное удовольствие в ее руках. Зорькин несколько секунд неотрывно смотрел на единение их тел, не в силах поверить, что кто-то может хотеть таких непотребств с ним.Вика опустила руку вниз, пальцами обводя клитор, слегка надаваливая, реакция последовала незамедлительно: тело мелко задрожало. Она двигается достаточно легко, набирает темп. Спасибо алкоголю, что придал смелости. Несколько минут в комнате было слышно хлюпающие и шлёпающие звуки, пыхтение Николая и стоны Вики. Стоны поочередно срываются с уст. Она мечется, стонет, кусает губы, тяжело сглатывает и дрожит всем телом в ожидании кульминации. Как только Николай достиг пика, Вика слезла с него и Зорькин излился себе на живот. Он лежал на краю дивана, едва дыша, будто боялся спугнуть молчание. Весь вечер прошёл в тумане — как и то, что произошло между ними. Николай чувствовал себя чужим в собственном теле: руки, ноги, мысли — всё не слушалось, всё было каким-то нелепым, вывернутым наизнанку. Он взглянул на Вику краем глаза. Она молча натягивала на себя его рубашку, не торопясь, будто всё происходящее её совершенно не касалось. В сигарете в её пальцах дрожало пламя, освещая усталое, отрешённое лицо. — Вика... — попытался он тихо, но голос предательски дрогнул. Она даже не обернулась. Только бросила на него косой, тяжёлый взгляд — с презрением и почти физическим отвращением. Затем, как ни в чём не бывало, сорвала с пола его мятую футболку и кинула ему в грудь. — Сходи в душ и оденься — сказала сухо. — Не могу смотреть. Он послушно побрел в сторону ванны не в силах даже взглянуть ей в глаза. Вика затянулась, выдохнула в потолок. В каждом её движении было что-то безразличное, усталое — но и злобное. На себя. На него. На мир. Выйдя из ванной, он хотел что-то сказать. Но слова застряли где-то глубоко в горле, сдавленные обидой и бессилием. Он молча лег, вжимаясь в подушку, как в спасение. Она докурила, а потом лениво выбросила очередной окурок в бокал с недопитыми остатками вина. Молчание было глухим, вязким. И лишь спустя пару минут Вика устало легла рядом, не прикасаясь. Она уже сожалела. Уже презирала. А Николай… он просто закрыл глаза и уснул. Не от покоя — от усталости. От боли, которую не знал, как вынести. Свет пробивался сквозь шторы, заливая комнату нежным утренним золотом — но в этом свете не было тепла. Вика лежала, отвернувшись к стене, с пустым взглядом. Николай сидел на краю кровати, глядя на её спину, как на обрыв. Молчание между ними было густым, как туман. — Вика... — начал он с хрипотцой в голосе. — Я не знаю, что для тебя значила эта ночь. Но для меня... я не могу это просто забыть. Она не ответила. Он медленно повернулся к ней. Сердце колотилось. — Вика, выходи за меня. Я серьёзно. Мне всё равно, кого ты любишь. Я приму всё. Я просто... хочу, чтобы ты была рядом. Она резко села, одеяло соскользнуло с плеч. На лице — смесь шока, злости й насмешки. — Что? — выдохнула она. — Предложение? Серьёзно, Коля? Он не отводил взгляда. Он был бледен, но решителен. — Я люблю тебя, Вика. Я слишком долго молчал. И даже если ты не ответишь мне взаимностью, я всё равно скажу. Потому что не могу больше носить это в себе. Она рассмеялась — грубо, зло, будто его слова были пощёчиной, а не признанием. — Господи, какой же ты… — она встала с кровати, натягивая на себя блузку. — Ты правда думаешь, что это было что-то большее, чем пьяная ошибка? Я даже имени твоего вслух не произнесла, пока мы… — она осеклась, махнула рукой. — Забудь. Забудь, как и я забуду. Это был мой позор, Коля. И не вздумай превращать его в сказку! — В её тоне сквозило неприкрытое раздражение. — Вика... — тихо произнёс он. — Нет. Просто забудь. И не смотри на меня так, будто я твоё спасение. Я не твоя принцесса. И никогда ею не буду! Она резко хлопнула дверью в ванную, оставив его одного. С кольцом в кармане и разбитым сердцем в груди. Николай сидел в тишине, глядя на закрытую дверь ванной. Внутри него всё сжималось, пульс бился где-то в горле, мешая дышать. Он не мог поверить, что всего за несколько минут его надежда превратилась в прах. Он встал, медленно подошёл к окну. За стеклом начинался обычный городской день — машины, спешащие люди, утренние лучи. Всё продолжало двигаться, будто ничего не произошло. Только внутри у него — остановка. Он достал телефон, пальцы дрожали. Хотел позвонить другу, кому угодно, но понял, что никого нет. Никого, кто понял бы его состояние. Только он и тишина. И женщина, которая оттолкнула его, словно он был ненужной игрушкой. «Я должен уйти», — подумал он. Но ноги не двигались. Вместо этого он подошёл к зеркалу, посмотрел на себя: помятый, бледный, с глазами, в которых всё написано — боль, разочарование, любовь. Глупая, нежеланная любовь. Из ванной послышался звук воды. Он быстро собрал свои вещи. Прежде чем уйти, положил на стол маленькую записку: «Если ты захочешь быть честной — я рядом. Не как герой, не как спаситель. Просто как человек, которому не всё равно. — Николай». Он вышел из квартиры, стараясь не хлопнуть дверью. На улице его словно ударил холодный ветер. Идти было некуда — работа подождёт, люди вокруг будто в другой реальности. Он просто пошёл вперёд, без цели. В груди жгло. Он должен был что-то сделать. Он не мог просто отпустить её — даже если она велела это сделать. И тогда в голове промелькнула мысль. Если она пьёт — значит, у неё проблемы. Если она отворачивается — значит, ей страшно. А если страшно — значит, не всё потеряно. Он резко свернул с тротуара, достав телефон. Позвонил в клинику, где работал его университетский знакомый. — Алло. Это Зорькин. Скажи, у вас есть свободное место на психологическую реабилитацию? Неформально. Без огласки. Пауза. — Не для меня. Для близкого человека. Он сжал кулак. Если она не верит в себя — пусть поверит в меня. Я не отступлю.

*       *       *

Жданов стоял посреди гостиной, будто запертый в стеклянной клетке. Все его планы рушились один за другим. Катя сбежала. Воропаев поднял прессу. Суд на носу. Кира и Малиновский исчезли в неизвестной командировке и даже не выходили на связь. Всё, что ещё вчера казалось подвластным, сегодня оборачивалось против него. Он налил себе виски, залпом опустошил бокал и со злостью поставил его обратно на стол — настолько резко, что тот покатился и упал на пол. Осколки разлетелись, будто подбадривая: «Давай, продолжай. Всё уже развалилось, чего жалеть». Жданов стиснул зубы, развернулся и ударил кулаком по стене. Потом — по стеллажу. Рухнули книги, разбилась ваза. Он сорвал с подставки светильник, швырнул его в стену. Повалил кресло. Под ногами хрустело стекло и обломки его упрямства. — Всё пошло к чертям! — рявкнул он, хватаясь за волосы. — Всё из-за неё… из-за них… из-за всех вас! Гнев душил. Он чувствовал, как теряет контроль, как вместо холода, к которому он привык, внутри поднимается что-то другое — паникующая, злая, голая ярость. Та, что не выжидает, а крушит. Он упал на диван, задыхаясь, прижав ладони к лицу. На мгновение стало тихо. Только с улицы слышались глухие звуки города, которому было всё равно, рушится его жизнь или нет. — Я… так не проигрываю, — прошептал он в темноту. — Я не должен был проиграть. Но в глубине он уже знал: этот бой он почти упустил. И страх перед тем, что осталось совсем мало рычагов — начинал разъедать изнутри. Он сидел на диване, сжав кулаки до белизны, и смотрел в одну точку. В глазах пульсировала боль, не от физического напряження — от бессилия. От того, что впервые за долгое время он оказался не властелином ситуации, а её пленником. Жданов не боялся поражения. Он боялся потерять себя. А сейчас, в обломках собственной квартиры, он чувствовал, как куски его контроля — того самого, на котором он строил свою репутацию, свои победы, свои отношения — разлетаются, как стекло. В голове крутились фразы адвокатов. Выдержки из статей. Шёпот Кати, когда она просила отпустить. Презрение в голосе Воропаева. И — тишина. Такая оглушающая, как будто всё внутри замерло. Он встал, прошёл в ванную. Посмотрел в зеркало. — Кто ты теперь, Андрей? — спросил сам себя хриплым голосом. Тот, кто командует империей? Или тот, кого оставили позади? Он провёл ладонью по щетине, отключил свет и снова вышел в гостиную, ступая по собственным руинам. Телефон завибрировал. Сначала он не хотел смотреть, но что-то всё же заставило. Сообщение от незнакомого номера. Лаконичное: «Они готовят новый удар. Тебе осталось мало времени». Он побледнел. Сердце в груди стукнуло сильнее. Новый удар? Он бросил взгляд в сторону разбросанных бумаг на полу. И вдруг понял: проигрыш ещё не финален. Его душили — да. Но пока он дышал, он ещё мог кусаться. Он подошёл к ноутбуку, включил его и с силой открыл список контактов. Лицо потемнело. — Хорошо. Хотите войны? — выдохнул он. — Тогда будет война. И за окном, как назло, прогремел гром — будто отражая бурю, что поднималась не на улице, а внутри человека, у которого отняли всё, кроме ярости.