Очки и кружево

Массивный кабинет пах дорогим табаком и кожей. На полированном столе аккуратно лежали распечатки, папки, флешки. В кресле — влиятельный, седовласый мужчина, за плечами которого десятки спасённых компаний и сломанных судеб. Он молча перелистывал страницы, взгляд у него был внимательный, но всё мрачнее с каждым документом. Кира сидела прямо, спина выпрямлена, пальцы сцеплены. Роман рядом — молчаливый, напряжённый, сжавший челюсть. В комнате стояла гробовая тишина. Наконец, мужчина откинулся на спинку кресла, снял очки и устало потер переносицу. — Всё это… — он кивнул на бумаги, — плохо. Очень плохо. Не потому, что это конец, а потому что этот конец был очевиден ещё полгода назад. Кира сжала кулаки. — Мы думали, ещё можно… — Спасти? — перебил он. — Нет. Это не про спасение. Это про последствия. Ваш Жданов — человек, который сам вырыл себе яму и закопался в ней с флагом победителя. Малиновский помрачнел. — И что вы предлагаете? Мужчина встал, подошёл к окну, глядя вниз, как будто там, на мостовой, были ответы. — Единственное, что я могу сделать, — помочь ему исчезнуть. У меня есть связи. Он может уехать. Сегодня. Завтра. Навсегда. — Исчезнуть? — прошептала Кира. — Да. Иначе — суд. Реальный срок. Громкий процесс. И он потянет за собой всё и всех — "Зималетто", вас, каждого, кто был рядом. Роман шагнул ближе: — А фирма? — Если он исчезнет — её ещё можно сохранить. Под новым управлением, без его подписи, без его истерик. Может, даже удастся уговорить инвесторов остаться. Но это — тонкий лёд. Кира смотрела в одну точку. — Он никогда не уедет. — Тогда готовьтесь хоронить всё, — холодно сказал мужчина. — Я не волшебник. Я лишь указываю путь. Решайте сами. Кира сидела в машине и нервно теребила край рукава. Всё внутри дрожало. Разговор с влиятельным человеком был кратким, но его вывод прозвучал, как приговор. Она набрала номер Андрея. — Ну? — голос Жданова был сухим и раздражённым. — Мы были на встрече, — начала она ровно, но внутри всё сжималось. — Он изучил все материалы по твоему делу. Все документы, показания… всё. — И? — глухо бросил он. — Он сказал, выхода нет. Ты себя загнал, Андрей. Всё это ведёт в тюрьму. Единственное, чем он может тебе помочь — это исчезнуть. Он может устроить отъезд. Надолго. Или навсегда. Наступила тишина. А потом: — Ты издеваешься?! — Жданов взорвался. — Я должен сбежать, как преступник? Прятаться, как крыса?! Это что за бред?! — Это не бред, — глухо ответила Кира. — Это единственный способ избежать тюрьмы. Ты сам всё испортил. Подделки, насилие, давление. Всё на поверхности. Даже "Зималетто" уже не прикрытие — это теперь улика. — Мне плевать! — зарычал он. — Пусть судятся! Я не сдамся! Это мой бизнес, моя жизнь, моя история! Они все будут гнить в аду, а не я! — Если ты не исчезнешь, ты потянешь за собой всех, — отчеканила она. — Меня, Вику, Малиновского, всех, кто хоть как-то с тобой связан. Не только ты в игре, Андрей. Очнись. Он что-то заорал нечленораздельное, и в трубке послышался звук — будто что-то разбили об стену. Кира не дрогнула. — У тебя есть сутки, максимум двое, — тихо сказала она. — Потом будет поздно, что-то предпринимать. Решай. Она сбросила вызов и откинулась на спинку кресла. Мир за окном был на удивление спокойным, но внутри всё металось, как во время шторма. Они вернулись в гостиницу поздно. Кира молча прошла в номер, устало скинула туфли и опустилась на диван. Роман закрыл за собой дверь и прислонился к косяку, глядя на неё. — Ну что, — тихо начал он. — Он всё понял? — Да, — ответила она, не глядя. — Понял. Но орать начал так, что мне казалось — телефон расплавится. Роман хмыкнул и прошёл вглубь комнаты. Он взял бутылку воды, сделал пару глотков и сел напротив неё. — Ты выглядишь так, будто сама готова сбежать. Кира фыркнула, слабо усмехнувшись: — Я, Рома, давно уже сбежала. Только не знаю — откуда и куда. Он смотрел на неё молча, с тем выражением, в котором таилась симпатия, усталость и щемящее сочувствие. — Слушай, — вдруг сказал он мягко. — А давай правда… Свалим. Мы с тобой. Весь этот бардак, это болото — оно сожрёт тебя. Жданов сходит с ума. Вика рушится. А ты держишься, как будто от этого хоть что-то зависит. Но… оно не стоит тебя, Кир. Она замерла, всматриваясь в него. — Мы же не в кино, Рома, — тихо сказала она. — Мы не можем просто взять и исчезнуть. — Почему нет? — он подался вперёд. — У меня есть деньги. Есть знакомые. Мы могли бы… я не знаю… уехать в Аргентину, открыть бар у океана. Ты бы снова рисовала. Я бы жарил мясо на пляже и играл на гитаре. Она рассмеялась, но в голосе звучала грусть. — Ты правда думаешь, что из нас получатся романтичные беглецы? — Нет, — ответил он серьёзно. — Думаю, мы будем чертовски сломанные люди на краю земли. Но, чёрт побери, хоть свободные. Кира отвела взгляд, в её глазах блестели слёзы. Она не позволила им упасть. — Если всё пойдёт по самому плохому сценарию… я подумаю, — прошептала она. Роман кивнул. Они сидели в тишине, и за окном мерцал уставший ночной город, словно знал: всё только начинается.

*       *       *

Андрей Жданов сидел на краю дивана в тёмной, неубранной квартире. Рубашка наполовину расстёгнута, галстук валялся где-то под столом, а на полу — разбитая кружка и осколки от фоторамки с чьим-то улыбающимся лицом. Он не помнил, как швырнул её. Просто в какой-то момент не выдержал. — Всё рушится, — пробормотал он сам себе, сжимая пальцы в кулак. — Эти уроды решили списать всё на меня. Кира… Роман… даже они теперь заодно? Он вскочил. Шумно задышал. Открыл окно — и тут же хлопнул его с яростью. Холодный воздух только бесил. Внутри всё бурлило: обида, злость, бессилие. Он чувствовал себя львом, которого загнали в клетку и теперь глядят, как он рвёт сам себя. Он выругался и рванул к шкафу. Переоделся в свежую рубашку, взял ключи и вышел. Не закрыв за собой дверь.

*       *       *

В офисе «Зималетто» стояла напряжённая тишина. Сотрудники переглядывались и шептались, но стоило услышать шаги Жданова — замолкли моментально. Он появился, как буря, шаг тяжёлый, взгляд мрачный, губы сжаты в тонкую линию. Он прошёл мимо отделов, не обращая ни на кого внимания, пока не остановился у знакомого стола. Рабочее место Виктории пустовало. Монитор выключен, бумаги аккуратно сложены. Ни пальто, ни кружки, ни даже сигаретного запаха, которым обычно пропитывался воздух рядом с ней. — Прекрасно, — хрипло произнёс он, еле сдерживая раздражение. — И ты теперь сбежала? Он прошёл дальше, в свой кабинет, и захлопнул за собой дверь с такой силой, что стёкла задрожали. Портфель полетел в угол. Он подошёл к окну, уставился в мутное небо и сжал кулаки. Один. Остался один. Даже Вика, его ближайшая, пусть и язвительная, но верная, — исчезла. И это злило его больше, чем угрозы юристов или сплетни в прессе. Жданов стоял у окна, глядя на улицу, где всё текло своим чередом: машины ехали, люди спешили, никто не знал, что его мир рушится. Он провёл рукой по лицу — на висках стучала кровь, в груди колотилось что-то грубое, дикое. Раздражение кипело, жгло изнутри. Он резко развернулся и бросил папку с документами о стену. Бумаги разлетелись веером. — Чёртова девчонка, — прошипел он, — все сбегают, как только становится жарко. Все! Он сжал край стола, пытаясь взять себя в руки. Глубокий вдох. Второй. Не помогло. Гнев только нарастал, как волна, готовая обрушиться. Жданов выхватил телефон, хотел позвонить Кире — потребовать объяснений, но передумал. Она уже всё сказала. Им нужен был способ «сохранить лицо». Сохранить фирму. Без него. Он прошёлся по кабинету туда-сюда. Всё было знакомо: кресло, стол, даже картина, подаренная кем-то много лет назад. Всё — больше не его. Не будет. Он это чувствовал. Наконец он бросился в кресло и уставился в точку, потерянный, почти загнанный. — Они хотят меня убрать. Он сказал это вслух. И в этом, как ни странно, была правда. Глубокая, хищная и неотвратимая. Он сам всё испортил. Сам. Но от этого было только хуже. Он посмотрел на свой отражённый силуэт в стекле. — Ты всё просрал, Андрей. Всё. И впервые за долгое время — ему стало по-настоящему страшно. Жданов сидел в кресле, словно вплавленный в него. Он не слышал, как открылась дверь. Лишь когда тяжёлые шаги приблизились, он поднял взгляд. — Добрый день, Андрей, — сдержанно произнёс Воропаев. За его спиной стояли двое — юристы, строгие, официальные, с папками и холодными лицами. Жданов не пошевелился. Только сжал зубы. — Ты пришёл добить меня, да? Воропаев не ответил сразу. Он посмотрел на разбросанные бумаги, на перевёрнутый стул, потом — на своего Жданова, который выглядел как тень того человека, что некогда управлял «Зималетто» железной хваткой. — Андрей, это не личное. Это — необходимость. Совет решил, что твоё присутствие в офисе теперь вредит не только репутации компании, но и ставит под угрозу юридическую чистоту её будущего. Жданов встал медленно, как будто каждое движение давалось ему с усилием. Его глаза сузились. — А ты? Тебе что, тоже так проще? — процедил он. — Просто вычеркнуть меня, как ошибку? После всего? Воропаев не отвёл взгляда. — После всего — именно поэтому. Ты сделал выбор. Ты удерживал человека против воли. Ты шантажировал. Ты нарушал закон. А теперь ищешь в этом трагедию. Но ты сам построил эту клетку, Андрей. Молчание. Напряжённое, как струна перед разрывом. Юристы вежливо переминались с ноги на ногу. — Мы дадим тебе время собрать вещи, — добавил Александр. — Кабинет нужно освободить сегодня. Жданов усмехнулся. Горько. — Ну что ж… Похоже, вы всё за меня решили. Он подошёл к столу, открыл ящик, медленно достал часы, которые ему подарил отец, и положил в карман. — Поздравляю. Победа твоя, Воропаев. Только запомни: ничто не проходит бесследно. Он шагнул к двери, но на пороге обернулся: — Ты забрал у меня всё. Катю. Фирму. Даже этот кабинет. Но кое-что ты забыл — я всё ещё умею дышать. А значит, это ещё не конец. И, не дожидаясь ответа, Жданов вышел, захлопнув за собой дверь. Жданов с силой распахнул дверь соседнего офиса, словно надеясь, что Вика вот-вот там окажется. Пусто. Ни бумаг на столе, ни стука каблуков. Тишина. — Где, черт возьми, все?! — взорвался он, голос эхом отдался по коридору. — Кто-нибудь вообще работает в этой чертовой фирме?! Он рванул обратно в приёмную, с каждым шагом закипая ещё сильнее. — Где Вика?! Где, мать вашу, моя секретарша?! — почти рявкнул он на Зорькина, который как раз подходил с чашкой кофе и растерянным видом. Николай едва не пролил напиток от неожиданности, замялся, опустил глаза. — Андрей Павлович… Виктория… э-э, ей нехорошо. Она последние дни… ну, вообще не в себе. Я пытался поговорить, но… — Ты пытался?! — Жданов подался вперёд, дыша тяжело. — Ты? А я что, по-вашему, тут турист?! Она должна была быть на месте, когда её начальнику, черт побери, увольнение оформляют! Он уже собрался что-то добавить, как в коридоре раздался грохот. Дверь лифта со скрипом раскрылась, и на пороге офиса появилась она — Виктория Клочкова. Платье наискосок, губная помада размазана, в руке наполовину пуста пляшка дешёвого вина. Волосы растрёпаны, походка шаткая, глаза блестят стеклянным блеском. — Та-дам… — протянула она, опираясь на косяк. — Ваш… ваш бесценный кадр вернулся! Где… где тут мой стол? Или меня уже уволили, как Жданова? Жданов застыл, не веря своим глазам. — Что, чёрт возьми, происходит?! — прохрипел он. — Всё… хорошо, Андрей, — усмехнулась Вика с лёгкой горечью, делая шаг вперёд. — Просто я устала. Устала от жизни на подхвате, от постоянного ожидания… и особенно — от любви, которую никто не просил. Не к тебе, не волнуйся. Просто… невыносимо быть нужной всем, кроме того, кто действительно важен. Она споткнулась, и Зорькин подскочил, пытаясь её поймать. — Вика, пожалуйста… ты совсем… — Не трогай меня! — резко вырвалась она. — Хватит с меня жалости, Николай. Ты мне не спасатель, и не судья. И ты, Андрей, тоже! Все вы… думаете, что мной можно управлять, как девочкой на побегушках! Жданов в изумлении уставился на Вику, которая едва держалась на ногах, облокотившись на дверной косяк с бутылкой вина в руке. Глаза её были мутные, голос срывался на пьяный смешок. — Что это, чёрт возьми, такое?! — резко обернулся он к Зорькину. — Это что, шутка? Или у нас тут корпоратив в стиле “дно”? Николай опустил глаза, сглотнул и тихо сказал: — Можно с вами... наедине, Андрей Павлович? Жданов зло махнул рукой, показывая на свой кабинет. Они вошли внутрь, Андрей захлопнул дверь. — Объясняй, — бросил он, не садясь. Зорькин переминался с ноги на ногу, говорил с трудом: — Вика уже несколько недель... не в порядке. Она начала выпивать вечерами. Я пытался поговорить с ней, отвезти домой, отговорить. Я даже записал её к врачу, но она отказывается. Говорит, всё под контролем. Но… вы сами видите, это уже не так. Жданов несколько секунд молчал, потом процедил сквозь зубы: — Значит так, Зорькин. Это теперь твоя проблема. Хочешь помочь — помогай. Но чтоб она не появлялась больше на рабочем месте в таком виде. Он сделал шаг ближе, понизил голос: — Вези её куда хочешь — хоть домой, хоть в рехаб. Только тихо. Без шума. Мне сейчас не нужны ещё и скандалы с прессой. Николай кивнул, растерянно. — Хорошо… я… я всё сделаю. Жданов махнул рукой: — Свободен. И не вздумай ещё кого-то в это втягивать. Когда Зорькин вышел, Андрей вернулся к окну, уставился в пустоту. Ему казалось, что здание «Зималетто» трещит по швам — и в каждой трещине были люди, которым он когда-то доверял.

*       *       *

Катя Пушкарёва сидела на полу возле журнального столика, раскладывая бумаги и фотографии — она пыталась привести в порядок свои мысли и собрать в кучу всё, что осталось от прежней жизни. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом страниц и её собственным дыханием. На лице была лёгкая сосредоточенность, но взгляд то и дело ускользал в сторону окна — она ждала. Чего именно, сама толком не понимала. Телефон завибрировал. Катя вздрогнула и схватила его. На экране — «Александр Воропаев». — Алло? — Привет, Катя. Надеюсь, ты в порядке, — его голос был удивительно мягким, будто обволакивал. — Всё нормально. Что-то случилось? — Нет, наоборот. Просто будь готова к шести вечера, — он сделал небольшую паузу. — Я пришлю за тобой машину. А до этого приедет курьер. Передаст тебе посылку. Обязательно открой её, хорошо? — Что там? — спросила она с осторожной улыбкой. — Посмотришь. Надеюсь, тебе понравится, — в голосе слышалось лёгкое волнение, но и предвкушение. — До вечера. Он отключился, оставив её с поднятым телефоном и настойчиво учащённым сердцебиением. Катя медленно отложила мобильный и провела ладонью по волосам. — Курьер… — повторила она вслух и почти засмеялась. — Что ты там придумал, Саша? И тут, словно по сценарию, в дверь позвонили. Катя вздрогнула от звонка, будто кто-то прочитал её мысли. Вскочив с пола, она быстро подошла к двери. На пороге стоял молодой человек в чёрной куртке, с аккуратной коробкой в руках и строго деловым выражением лица. — Добрый день. Для Екатерины Пушкарёвой? — Это я. — Курьерская доставка. Подпишите, пожалуйста, — он протянул планшет. Катя расписалась, и ей вручили коробку, перевязанную широкой чёрной лентой. — Хорошего дня. Катя закрыла дверь, прижав коробку к груди. От неё исходил едва уловимый аромат — не парфюм, а что-то… свежее, приятное, почти родное. Она осторожно села на диван, несколько секунд просто держала упаковку на коленях, будто не решаясь заглянуть внутрь. "Он сказал открыть", — напомнила она себе. Сняв ленту и развернув крышку, Катя замерла. Её губы дрогнули в невольной улыбке — внутри лежало то, что с первого взгляда обожгло сердце теплом, нежностью и… особым трепетом. Пальцы несмело коснулись ткани — мягкой, красивой, явно подобранной с особым вкусом. Катя провела ладонью по краю… и наткнулась на аккуратно сложенный листок кремовой бумаги. Сердце стукнуло быстрее. Она развернула его — ровный, знакомый почерк сразу бросился в глаза: «Сегодняшний вечер — только наш. Пожалуйста, надень это. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя самой красивой. Потому что для меня ты — именно такая. С. В.» Катя прижала записку к груди. Глаза защипало. Это был не просто подарок. Это был его способ сказать всё то, что словами звучало бы громко, а жестом — нежно и уверенно. Она улыбнулась — тихо, тепло. — Саша… — прошептала она. — Я всё поняла. Она глубоко вдохнула, с трудом справляясь с охватившими её эмоциями. — Ну что, Пушкарёва, — прошептала она. — Кажется, сегодня вечер будет совсем не обычный. Катя стояла перед зеркалом, поправляя тонкий ремешок на запястье. Она уже давно была готова, но сердце все еще стучало быстрее обычного — от волнения, от ожидания, от ощущения, что всё это на самом деле происходит с ней. Платье из коробки оказалось неожиданно красивым. Нежный изумрудный оттенок подчёркивал русые волосы Кати и делал её глаза ярче, глубже. Оно было аккуратно скроено — простое на первый взгляд, но с изяществом, в котором чувствовалась забота. Мягкая ткань мягко облегала талию, подчёркивая фигуру, и заканчивалась чуть выше колен. Это было не вечернее платье, а скорее — идеальное сочетание повседневного и особенного. Тонкие рукава слегка приспущены, на груди — неглубокий вырез, скромный, но достаточно женственный. На спине — маленькая застёжка-капля, а по краю ткани у подола и горловины — вышивка тонкими нитями, почти незаметная, но придающая образу утонченность. Не глянцевая роскошь, а деликатное внимание к деталям. То, что выбирают не для показухи, а с искренним теплом. Катя долго смотрела на себя в зеркало, поправляя локон за ухом, и думала, как же точно Саша угадал с выбором. Сдержанно, элегантно и по-настоящему «её». Катя нежно коснулась кулона на шее — маленькой серебряной звезды на тонкой цепочке, которую она нашла в отдельном мешочке вместе с запиской. Там было написано: «Сегодня ты — главная звезда этого вечера. Я буду ждать. Твой С.» На её губах появилась едва заметная улыбка. Впервые за долгое время она чувствовала себя… особенной. Не объектом, не чьей-то тенью, не фигурой в игре. А женщиной, о которой заботятся, которую ждут, которую ценят. Звонок в дверь прервал её мысли. Катя взглянула на часы — ровно шесть. — Это за мной, — тихо сказала она, выпрямилась и направилась к двери.