White tombstone

Тишина. После разговора с Германом все казалось тягостным, вязким. Коллега пробудил старые воспоминания, сожаления, боязнь, отвращение. Он не чувствовал своих рук, не замечал, как пальцы лежат на столе, слегка подрагивая. Все внешнее было каким-то затертым, приглушённым, как в тусклом фильме. Папки с бумагами, кружка с холодным кофе, даже собственное отражение в стекле шкафа казалось размытым. Мысли неслись вперемешку, но он снова и снова возвращался к голосу Германа, спокойному, обволакивающему, как яд, который действует не сразу. В какой-то момент тот сказал это... сказал так буднично, как будто нечто само собой разумеющееся "Ты боишься, что он станет похож на меня". Лоренц тогда не ответил, просто опустил глаза, как будто не расслышал. Но слова остались, впились в разум. Они и сейчас пульсировали там, медленно, глухо, как старая боль в сломанном месте. Он правда боялся. Не Германом как таковым, не его взглядами, не его жестами. Он боялся самого узнавания. Того, как Лука временами наклоняет голову в разговоре, как хмурится, когда слышит отказ, как цепляется за чужую слабость, не из злобы, а будто инстинктивно, чтобы понять, насколько далеко можно зайти. У Германа это было всегда, холодная настойчивость под маской увлечённости. Тогда, в прошлом, доктор называл это "научным фанатизмом". А теперь.. теперь он видел то же в Луке, только мягче, моложе, опаснее именно потому, что тоньше. Он не должен был этого допустить. Он же знал. И потому с первого дня держал Луку на препаратах, которые тянули вниз, спутывали, делали его менее самим собой. Это была слабость. Или необходимость. Он не знал уже, где грань. Всё, что он сделал, чтобы защитить. Но от кого? От Луки? От Германа? Или от себя? Руки сжались в кулаки, и тут же снова расслабились. Слишком много всего. Слишком много чужой воли в его жизни. Слишком мало сил. И больше всего угнетало другое, признание, что он и сам, наверное, уже не знает, какой он был раньше. Только одно чувствовалось чётко, ему не хватит ресурса, чтобы удержать всё это. Ни внутреннего, ни профессионального. Он работал, как по инерции, собирал себя из обрывков обязанностей и встреч, из дежурных фраз, из обходов, где держал лицо. Но всё чаще думал "я не справляюсь..." Лоренц опустил голову, позволив себе секунду неподвижности. Всё внутри будто звенело от напряжения, не как от страха, а как от чего-то неотвратимого. Бальза. Герман. Прошлое. И он, стоящий посреди всего этого, уже не врач, не наставник, не судья. Просто человек, который слишком давно не позволял себе быть слабым. Жаль что ближе к вечеру, приблизительно спустя час после разговора, его окликнул Дезолье, простым звонком, и просьбой зайти к нему. В кабинете, гордый собою Джозеф показывал подписанный им контракт о пациентке, и то что, во власти она должна принадлежать Джозефу, мол время истекло. Только вот, вместо того чтобы действительно забрать пациентку и упрекнуть Альву, заместитель демонстративно порвал бумажку в клочья. Улыбчиво сказав, что Изабель, теперь часть его проблем. Логичную цепочку Лоренц здесь не видел, решив нужным, не задавать лишних вопросов, и.. конечно же продолжить лечение. Это же его обязанность? Обязанности.. их так много, казалось что времени не найдется даже на Бальзу. А может и сил? Психиатр уехал домой, оставив после себя лишь тень усталости, и лёгкий бардак на столе.

***

Утро начиналось однообразно. Доктор приезжал рано, как всегда, слишком рано, будто стремился опередить что-то, что накапливалось в нём с вечера. Завтрак он пропускал редко, но ел быстро, механически, как по обязанности. Никто не мешал ему в это время, никто не задавал вопросов, не тревожил. — Добрый день, Бальза, вы заняты? Привычная фраза посреди дня когда психиатр наконец наведался к парню, а тот, казалось, был слишком увлечен беседой и игрой с друзьями в холе. — Ох, да! — юноша малость запаниковал, чуть ли не вырывав карты из рук Лили, — я скоро закончу, дайте пару минут, — Лука неловко улыбается, игнорируя презрительный взгляд девушки, но осмотрев карты в руках, решил вернуть их, уж больно невезучие. Пришлось все же со вздохом встать с места, почему-то предвкушая напряженный разговор. — Вы.. вы сегодня рано. — Рано? Не думаю. — без вкуса, абсолютно нейтрально, отозвался врач, поправляя очки на переносице. — Вы сами в порядке? Как себя чувствуете? Таблетки не вызывают никаких побочных эффектов? Готовы пойти на обход? — также ритмично спрашивал мужчина. — А? Да, все хорошо, не переживайте, разумеется я готов, — Лука чуть сжал плечи, как от холода, хотя в коридоре было тепло. Он хотел что-то сказать, пошутить, загладить, но не придумал ни одной фразы, которая бы звучала уместно. Черты лица доктора отдавали безразличием, и... чем-то еще, чем-то, что казалось ему знакомым. Синева под глазами, которая скрывалась за очками, покусанные губы, сей мрак в голубых глазах. Словно он это видел раньше, глубоко в прошлом. Наверняка юноша не впервые видит его таковым. Воспоминания казались отдаленными, он чувствовал их, но ни разу не мог визуализировать. Да и, Бальза чувствовал не только это. Напряжение между ними всё ещё не рассеялось. Как будто разговор с Германом, в котором он участвовал накануне, отодвинул Альву на шаг дальше, в какую-то зону, куда Лука не мог добраться, не знал, как. И хуже всего было то, что он знал, виноват в этом он. Они шли по коридору, один шаг вровень, другой будто вразнобой. Лоренц что-то сказал сестре у двери, кивнул, открыл карточку пациента. Всё по плану. Всё, как должно быть. Только взгляд его стал строже, движения, чуть резче, чем раньше. Лука заметил это, хоть тот ни разу на него не посмотрел. И это было даже страшнее. В кабинет они зашли без слов, как всегда, как будто за всем этим стояла привычка, выработанная временем и дисциплиной, и только что-то в воздухе чуть дрогнуло, едва заметное, но цепкое, как невидимая нить, стягивающая пространство между ними. Врач прошёл к своему столу, открыл папку, не взглянув на пациента, и тот тоже не осмелился посмотреть на него, остановился у двери, будто ждал команды, но не дождался, и, наконец, медленно подошёл, занял своё место напротив, всё так же молча. В кабинете было тихо, только шелест бумаг, да короткие движения ручки. И эта тишина, вдруг, показалась младшему чужой, неуютной, не такой, как прежде. Он вспоминал, как раньше они могли обсуждать пациентов, как иногда позволяли себе фразы на грани дозволенного, полуулыбки, мимолётные взгляды, как будто в их молчании тогда было что-то живое, подвижное, а сейчас оно стало густым, липким, будто тянулось из глубины, заполняя все углы, и от этого хотелось сжаться, стать меньше. Лука чувствовал в себе вину, острую, но неясную, он не знал, чем именно её заслужил, но знал, что заслужил, чувствовал это в том, как Альва не смотрел в его сторону, в том, как ровно и почти отрешённо он двигался, не замедляясь, не сбиваясь, будто заранее отгородился от всего, что могло его отвлечь. И всё же самое обидное было не в этом, а в том, что Лука не знал, как разрушить эту стену, не знал, как спросить, не знал, как сделать шаг, потому что ощущал, любой шаг будет выглядеть как оправдание, а любое оправдание, как слабость. Он просто сидел, пытаясь не шевелиться, слушая, как звенит в ушах это странное, чужое молчание, в котором пряталась не только чужая злость, но и разочарование, и то, что когда-то могло быть доверием. А он же, и вправду начал верить ему. — Почему вы... такой сегодня? — тихо, с ощутимой решительностью после долгого молчания, спросил он, не отводя взгляда. Пальцы старшего замерли над бумагами. Он не поднял головы сразу, словно расслышал вопрос с запозданием, или делал вид, что расслышал. Несколько секунд он просто сидел так, неподвижно, будто взвешивая, стоит ли вообще отвечать. Затем коротко вдохнул носом и, наконец, посмотрел на Луку. — Я говорил с вашим отцом. Слова прозвучали ровно, почти отстранённо. Без лишних эмоций, ни раздражения, ни обиды, ни усталости. Но именно эта сдержанность прозвучала громче любой вспышки. Альва снова опустил глаза, будто пожалел, что сказал хоть что-то. — Надеюсь, вы довольны. Тон не изменился, но в нём проскользнуло нечто болезненное. Лоренц не упрекал, он сам обвинял себя, но не позволял себе в этом признаться. Лука напрягся. Эта фраза что-то сдвинула в воздухе. — И как, это прошло? — осторожно спросил он, понизив голос. Психиатр не сразу ответил. Он отвёл взгляд, будто что-то вспоминал, и это воспоминание обожгло. Мелькнуло как.. вспышка гнева или страха, может, и то, и другое одновременно. — Ты скажешь, что у нас всё в порядке. Иначе я заберу у тебя всё, что ты успел построить. Строгий голос отозвался жутко, пока чужие руки, грубые и сильные, бесцеремонно прижимали к стене. Воротник оказался всмятку. — Или мне в третий раз повторить? Прекрати игнорировать меня. Альва почти вздрогнул, но тут же подавил в себе эту дрожь. Он знал, как смотреть спокойно, когда внутри всё рушится. — Всё хорошо, — сказал он наконец, тихо, но чётко. — Мы.. пришли к согласию. Было нелегко, но пришли. Он выпрямился, снова сосредоточившись на бумагах, как будто разговор исчерпан. Голос его был ровным, но в нём звенела фальшь, слишком гладкая, слишком безупречная. Лука, кажется, почувствовал это. Но не стал говорить. Только кивнул, медленно, будто всё ещё пытался понять, что именно скрылось за этим "всё хорошо". Молчание вновь повисло между ними. Но теперь оно было иным, густым, вязким, насыщенным тяжёлыми словами, что так и не были произнесены. Бальза не отводил взгляда. Он видел, как сотрудник опустил плечи, как дрогнули пальцы, едва касаясь бумаги, как дыхание стало резким и неглубоким. И в этом всём, неуверенность, напряжение, и что-то, что можно было назвать страхом. Но не страхом перед Германом. Перед собой. — Нет. Знаете, вы хреново врёте, — тихо сказал Лука. — Мне. Опять. Доктор не ответил. Только медленно опустил глаза, будто был пойман на чём-то, что давно хотел скрыть. В нём не было злости, только измождённая усталость. Парень встал. Тихо подошёл. Не для допроса, не чтобы заставить говорить. Просто чтобы быть ближе. Он опустился на корточки рядом с креслом, в котором сидел старший, и аккуратно дотронулся до его руки, отложив всё обвинение, всё, кроме самого ощущения того, как больно видеть его таким. Настолько уязвимым, настолько отстранённым от мира. — Хотите, чтобы я ушёл? Чтобы вы снова остались вот так? — Хочу чтобы вы не мешали мне работать. Я ведь ответил на вопрос, и не лгал. — Нет, вы не ответили. Я спросил, почему вы такой. Вы только сказали что поговорили с моим отцом, да и по вашему лицу все ясно, точно солгали. Злитесь на меня? — голос был тихим, вкрадчивым, — Всё время что-то скрываете. Проживаете все в одиночку. Альва не ответил, лишь что-то пробормотал себе под нос, продолжая смотреть в документы. — Знаете, — Бальза поднялся, его глаза уже не были такими мягкими, как раньше. — Бесполезно. Я всё равно вижу. Он приблизился ближе, почти вплотную. Лоренц вздрогнул, но не поднял глаз. Лука почувствовал, как тот напряжённо сжал челюсти. Он усмехнулся, зная, что сейчас тот не может уйти. — Я могу быть рядом, если вы позволите, — его слова прозвучали как некая угроза, пусть и завуалированная. Рука младшего легла на плечо врача, едва касаясь. Почти случайно, но слишком точно. — Позвольте. Лоренц попытался отстраниться, но Лука не собирался останавливаться. Он опустился на колени, чувствуя как их тела соприкасаются, ткани рубашки, бедра. Глоток воздуха стал тяжёлым. Сидеть так, лицом к лицу, было неловко. — Вам тяжело, да? — его голос снова стал тихим, но в нём уже не было прежней мягкости. — Но вы не один. По крайней мере, сейчас. — Бальза, — сдержанно промолвил старший, как и прежде, но теперь он звучал глухо, без прежней уверенности. — Прекратите. Это неуместно. Мужчина не отстранился окончательно, только чуть откинулся в кресле, словно желая создать дистанцию, которой не существовало. Его ладони сжались в подлокотниках кресла, костяшки побелели. Он смотрел мимо Луки, будто надеялся, что если не смотреть прямо, всё исчезнет. — Я.. — голос сорвался, он выдохнул. — Нет, это все бред. Вы не понимаете, что делаете. Впервые за долгое время в тоне появилось что-то живое, не гнев, не холод. Тонкая, болезненная трещина. Он не оттолкнул руку Луки, хотя мог. Не прогнал. Но и не впустил. — Вам не нужно доказывать, что вы рядом, — продолжил Лоренц шепотом. — я и так прекрасно вижу, и чувствую где вы. Парень выслушал, и не отпрянул. Только склонил голову чуть набок, продолжая смотреть снизу вверх, пристально, спокойно, с холодной уверенностью. Его руки остались там же, одна на плече врача, другая, рядом, почти касаясь пальцев на подлокотнике. — Тогда не говорите, что вам всё равно, — тихо проговорил он, и в голосе больше не было мягкости. — Вы не просите, чтобы я ушёл, да и сами не хотите, чтобы я уходил. Потому что вы, доктор, всё ещё хреново врёте. Он чуть сместился ближе, словно намеренно ограничивал собеседника движения, делая пространство тесным, воздух, вязким. — Я ведь не напрашиваюсь, — добавил Бальза тише, — Я просто рядом. И вы либо скажете прямо, что я вам не нужен, по-настоящему, глядя мне в глаза, либо смиритесь с тем, что я не уйду. — Вы... — прошептал Лоренц, — Нельзя так. Он не отстранился. Не мог. Всё в нём кричало, что нужно остановиться, нужно закрыться, оттолкнуть, вырваться из этой близости, однако не мог. Он чувствовал чужое тепло, давление на своих коленях, пальцы, касающиеся плеча, которые плавно переходили к шее, и это сводило с ума. Медленно. Беззвучно. Без разрешения. — Я не справляюсь, — снова прошептал Альва, почти не слышно. — И не хочу, чтобы вы это видели. Не потому, что мне всё равно. А потому что мне... не всё равно. Слезьте. — Нет. Поздно, — отрезал пациент. — Я уже вижу. Парень не усмехался, не издевался. Просто говорил правду. — Вы не умеете просить помощи, — продолжил Лука, тише. — Всегда сдерживаетесь до последнего. Думаете, если покажетесь слабым, я перестану уважать вас? Или.. боитесь, что вы мне станете ближе? Он чуть подался вперёд, совсем немного, но этого хватило, чтобы их лица оказались почти на одном уровне. Лицо юноши оставалось спокойным, но в глазах горело что-то странное, решимость, тепло и упрямая жажда быть рядом, несмотря ни на что. — Я рядом не потому, что вы сильный. А потому что вы живой. Настоящий. Даже такой. Он наклонился ближе, их лбы почти соприкоснулись, дыхание смешалось. Лука знал, что делает. Он не давил. Он просто был, ближе, чем позволено. Лоренц же медленно моргнул, долго, и когда открыл глаза, пациент всё ещё был рядом, слишком близко, слишком настоящий. Доктор пытался отыскать в его лице что-то опасное, холодное, но не нашёл. Только упрямую нежность, от которой хотелось сбежать, но некуда. — Не нужно... — тон дрогнул, не выдержав собственного сопротивления. — Не нужно так.. Мужчина едва коснулся рукой плеча инициатора, будто хотел оттолкнуть, но пальцы не слушались. Они не отталкивали, а наоборот, медленно, неловко задержались, словно в этом касании было всё, что он больше не мог выразить словами. Тёплая ладонь скользнула к шее, и на мгновение задержалась, будто проверял, правда ли всё это происходит. — Тогда не мешайте, — выпалил пациент, слабо улыбаясь. — Просто позвольте. И прежде чем Лоренц успел вновь отстраниться, вновь спрятаться. Лука мягко, уверенно коснулся его губ. Без давления, без спешки. Только одна точка соприкосновения, наполненная тем, чего не хватало обоим, тишиной, в которой не было больше лжи. Психиатр замешкался. Его плечи чуть дрогнули, от холода, от бессилия, и всё же он не отстранился. Он остался. И этого, может быть, было мучительно мало. Лука не отпрянул. Наоборот, медленно углубил поцелуй, сдержанно, неуверенно, дожидаясь малейшей отдачи. Он чувствовал, как доктор затаил дыхание, как напряглась его шея под его ладонью. И в следующую секунду Лоренц сдался, неосознанно, почти в судороге, приоткрыл губы, будто случайно, будто не выдержал. Поцелуй стал другим. Насыщенным, голодным, тёплым и неловким одновременно. Альва прерывисто вдохнул воздух, но не отстранился, его рука, до этого цеплявшаяся за подлокотник, поднялась, коснулась щеки юноши, гладя словно щенка. В котором он искал опору, чтобы не утонуть в собственном страхе. Бальза же тяжело выдохнул, негромко, скорее от облегчения, чем от желания, и сам удивился, как сильно его качнуло. Врач был тёплым, живым. Уязвимым. Не отталкивающим, нет, он тянул. С каждой секундой всё сильнее. Руки младшего полноценно легли на чужую шею, обвили крепко, сдержанно, не оставляя пространства. Он не торопился, давая Альве привыкнуть. Но не отпускал. А затем, снова коснулся губ психиатра, на этот раз осторожнее, учась по касанию, по дыханию, по тому, как чуть приоткрываются губы в ответ. Лоренц не сопротивлялся. Он будто замер между слабостью и желанием, между долгом и тем, чего больше не мог не чувствовать. Его пальцы касались затылка Луки, не отталкивая, не направляя, просто были. Присутствовали. Рядом. Сам же парень, двигался чуть смелее. Поцелуй стал глубже, язык едва коснулся губ врача, неуверенно, будто просил разрешения. И ведь получил его. Руки пациента тем временем скользнули ниже, одна осталась на шее, а вторая медленно легла на грудь врача, ощущая, как часто бьётся сердце под тонкой тканью. Ощущая, как доктор дышит неровно, определенно борется с собой, и всё же не отстраняется. Он чувствовал, как дрожит его горло под пальцами, как тепло расходится по телу. — Вам нравится? — уклончиво спросил парень, криво улыбнувшись, и видя, как сотрудник неловко поправляет очки, избегая зрительного контакта, по прежнему остался на коленях, всё так же близко, всё так же настойчиво. Его губы двигались увереннее, жаднее, а тело само по себе подалось ближе, бедра слегка сдвинулись, он почувствовал, как мужчина замер под ним. Казалось бы, можно было остановиться, но он не хотел. Он чувствовал дрожь в дыхании старшего, его сбитый ритм, напряжённые пальцы. Бальза медленно повёл бёдрами вперёд, как бы случайно, как бы просто не нашёл устойчивости. Но сам знал, каждое движение было нарочно. Лёгкое трение между ними, почти невинное, но цепляющее нервы, как прикосновение к оголённому проводу. Он повторил это снова, чуть медленнее, чуть увереннее, слыша как чужое дыхание становится глубже. Альва очевидно напрягся под ним, тело выдало предательскую дрожь, и этого было достаточно, чтобы внутри юноши что-то торжественно дёрнулось. Не отрывая рук от его шеи, он склонился ниже. Губы нашли линию челюсти, едва коснулись, а потом скользнули к шее. Дыхание стало горячим и влажным. Бальза задержался там, на этой тонкой, чувствительной коже, чувствуя, как быстро и громко забилось сердце под пальцами. Он закрыл глаза, позволил себе немного дольше задержаться. Один медленный поцелуй, тёплый, почти нежный. А затем лёгкий укус, без боли, но с нажимом, как знак. Как ловушка. Лоренц резко втянул воздух, выдох вырвался с глухим, сорванным звуком. Он не издал ни слова, но его руки, всё это время лежащие на парне, дрогнули. Лука ощутил, как одна рука прижалась к его ноге, будто в отчаянной попытке не сорваться окончательно. Как крепко сжались пальцы. До чего же доктор чувствителен. Пациент прижался бедром чуть плотнее и, одной рукой скользнул вниз, к чужому ремню, чувствуя, как дрожат пальцы, не от страха. От нетерпения. Лука оторвался от шеи, желая запечатлеть выражение старшего. Помутневший взгляд, губы приоткрыты, припухлы, дыхание неровное. И этого хватило. Он не рвался действовать грубо или спешить. Его рука легла на пряжку, почти играючи, как бы спрашивая, а если так? Бальза выдохнул и улыбнулся уголками губ, склонившись ближе, настолько, что его лоб снова коснулся чужого. Он чувствовал тепло их тел, напряжение под собой, и как каждый его вдох отдаётся под ладонью у Лоренца на груди. Рука тем временем потянула за ремень, медленно, со вкусом, будто развязывая узел между ними. Металл пряжки звякнул почти неслышно. В этом звуке было всё, вес их близости, ожидания, недосказанности. Но прежде чем Лука успел двинуться дальше, пальцы Лоренца скользнули по его запястью, останавливая мягко, но уверенно. — Не спешите.. — прошептал он, голос хрипел, но был твёрдым. Его вторая рука, всё ещё лежавшая на бедре парня, медленно поднялась, скользнула по поясу пациента, а затем, чуть ниже. Пальцы двинулись к пуговице и задержались. Медленно, почти излишне осторожно, Альва продолжил движение, не спеша, не торопясь, словно проверяя не только оппонента, но и самого себя. Всё происходящее не укладывалось в рамки дозволенного, разумного, нужного, и всё же происходило. Движения были неторопливы, словно каждое из них, продолжение взгляда, дыхания, напряжения между ними. Ткань шуршала, металлические детали издавали сдавленные щелчки. Воздух между ними стал гуще. Живот скрутило узлом. Лука пошевелился, едва заметно, почти инстинктивно. Лоренц прикрыл глаза, как от слишком яркого света. Его пальцы, не теряя темпа, двигались ниже, всё ещё нежно, но уже с другой целью, чтобы прочувствовать, не только понять. Равновесие между ними хранилось, не подчинение, не контроль, а тонкая, шаткая близость двух тел, в которой не осталось места страху. Только желание и осторожность. Бальза затаил дыхание. Он не ожидал. Не думал, что врач и правда позволит себе, ответить настолько. Его ладони всё ещё обвивали шею доктора, но теперь пальцы дрогнули, не от желания, а от растерянности, от удивления, которое он не смог скрыть. Ладонь, тёплая, уверенная, чуть неловкая, но решительная, продолжила начатое, медленно, с тем самым почти невыносимым вниманием, что обычно было свойственно только ему самому. Альва не отстранялся. Наоборот. Сквозь прерывистое дыхание, сквозь сдерживаемый стон, продолжал. Он нерешительно обвил пальцами оба оголённых, половых органа, плавно с трепетной осторожностью делая движения вверх вниз. Они были медленными, выверенными, такие, словно и сам психиатр не верил, что делает это. Но делал. Без спешки, с тем вниманием, что обычно проявлял в терапии, осторожным, чутким. И в этом странном, смятённом касании чувствовалась не только страсть, но и принятие. Грудь Бальзы прижалась к его плечу. Тела двигались не синхронно, неловко, но эта неумелость не отталкивала, наоборот, казалась пугающе честной. Младший растерялся, он ощущал каждое касание снизу все чётче, горячее, сводящим с ума. Собственные руки судорожно пытались найти место, и все же чуть сильнее сжались на ткани Лоренца у плеч, куда юноша жалобно прижался головой, едва сдерживаясь оттого чтобы взять все под свою ответственность. — Вы... — едва слышно пробормотал пациент у чужого уха. В определенный момент выпрямляясь. Стоило чужим пальцами коснутся головки, с лёгкой давкой. Бальза криво улыбнулся, сдерживая стенания. Ощущения казались странными, неясными, чувствовать как чужой орган касается собственного столь близко, чувствовать как ладонь скользит вверх вниз, и Лоренца, смущало в крайнюю степень. Психиатр же, потерял самообладание не меньше, он старался сосредоточиться на ритме, чужих эмоциях, но все же им овладевали и собственные. Смущённо уводя взор от взгляда Луки, который соизволил выпрямиться самостоятельно и наблюдать. Он нарочно положил вторую свободную руку тому на затылок, ткнув назад в плечо, чтобы он не смотрел, не запоминал жалкое выражение лица доктора. Кой, сквозь запреты, контроль, подался слабости, хотел расслабиться, в конце концов, почувствовать себя живым, не отрешенным от мира. Луке это нравилось. Определённо. Парень прикусил губу, не находя себе места, всё чаще и чаще ёрзая, неосознанно прижимаясь, ловя каждый отклик, словно считывая невидимый ритм. Он входил во вкус, растворялся в этом, почти забыв, с чего всё началось. И вскоре первый хриплый стон сорвался с его уст, сдавленный, непроизвольный. Бальза сжал врача крепче, потянулся к нему губами и неожиданно, укусил за шею не сильно, но достаточно, чтобы Альва резко вдохнул, сдавленно, хмурясь от чужой непредсказуемости. Он дернулся, ладони перешли к движению, в котором уже не было робости. Лука хотел большего, и взял. Пальцы соскользнули вниз, слились в общем ритме, перехватывая, настаивая, требуя. Его движения были увереннее, чуть резче. И это было уже не просто экспериментом, это было желанием, в котором горело слишком многое. Но Лоренц, всё ещё рядом, не позволял юноше потеряться полностью в импульсе. Словно наощупь, точно зная, где пролегает граница, он ловко надавил на чувствительное место, заставляя младшего дрогнуть, сбиться с ритма, замереть. Бальза прошипел сквозь зубы, в груди что-то сжалось, живот скрутило сильнее. Доктор снова увёл инициативу, легко, играючи, будто дразня. И это раззадоривало только сильнее. Бальза не сдался. Он снова прижался, почти наваливаясь, бедро скользнуло выше, улавливая инстинктивный отклик. Пальцы уже не просили разрешения, они настаивали, скользили вниз, навстречу, подхватывая общий ритм, снова становясь ведущими, пока психиатр терялся в ощущениях, и робко прикрывал глаза.