White tombstone

Он не думал. Не вспоминал. Не собирал себя заново. Всё уже случилось. Словно волна, большая, стремительная, разом накрывшая, а теперь только отходит, оставляя после себя гул в ушах и чуть сладкий вкус на губах. Где-то глубоко под кожей пульсирует нечто уязвимое, но живое. Он не в силах отделить тепло чужого тела от своего. Даже воздух казался мягче. Его собственные руки, будто не до конца принадлежали ему. Он не знал, как долго находился так, закрыв глаза, не потому что устал, а потому что не хотел отпускать. Всё казалось правильным, ровным, даже если не должно было быть. Как если бы границы стерлись, между телами, между прошлым и настоящим, между тем, что можно, и тем, чего уже не изменить. Он не касался Луки, просто чувствовал. Где-то рядом дыхание. Где-то рядом сердце. Альва не позволял себе думать. Только быть. Как в короткой передышке перед следующей бурей. И действительно, где-то, в другом конце корпуса, чужие руки уже что-то готовили. Мерные движения, ни капли лишнего. Словно кто-то иной, забытый, чужой, но всё ещё опасно близкий, продолжал свой собственный ритуал. Запах спирта. Легкий пар, поднимающийся над стеклом. Густая жидкость, прозрачная, будто вода. Невинная. Почти чистая. Осторожно налитая в пробирку, ровно столько, сколько нужно, чтобы не сработала тревога. Смешана. Встряхнута. Отставлена в сторону. Он не спешил. Давно не спешил. Тени, что клубились вокруг него, больше не были врагами. Они были частью, а именно чстью старого плана, старого долга. Герман выпрямился, легко смахнув с перчатки каплю раствора. Огонь в лампе ещё тлел, стекло в дальнем углу лаборатории поймало его отражение и раздвоило. Он посмотрел на себя, а затем, на дверь, незамедлительно покинув помещение. Тишина тянулась за ним следом, будто хотела остановить. Но не осмелилась. Он всегда умел выбираться, планировать, поступать так как считает нужным. Грязные ботинки, пепел на белом воротнике, кровь на рукаве, и всё это исчезало, стоило ему войти в кабинет. "Ты выглядишь как катастрофа", — сказал тогда Альва, а Герман только усмехнулся, отряхнувсь, как будто пыль, это всё, что с ним случилось. И правда, никакой пыли. Ни следов, ни запаха, ни улик. Только чужие лисьи глаза, и его улыбка.

***

Изабель лежала неподвижно, длинные светлые волосы распались по подушке. Она не двигалась, только едва заметно дышала, стараясь не осознавать окружающую ее реальность. Комната была тихой. Слишком. Дверь не скрипнула. Герман всегда входил бесшумно. Он остановился на пороге, ненадолго. Окинул взглядом комнату, тень на полу, странный блеск под кроватью, капли на простынях, и только потом перевёл глаза на неё. Мужчина не звал леди по имени. Не спросил, бодрствует ли. Просто подошёл ближе, не таща за собой ни голоса, ни шума. — Ты хорошо поработала, — сказал он, как будто с лёгким одобрением, присев на край кровати. — Но неаккуратно. Её дыхание сбилось. Она не открыла глаз, но дёрнулась, почти незаметно. — Я не Альва, — продолжил Герман, чуть склонившись. Его голос был ровным, так, как врач который озвучивал диагноз. — И не медсестра. Но я.. могу помочь. Если ты помолчишь. Пауза. Он медленно потянулся к её ноге, остановившись у крови на колене, едва прикасаясь пальцами к краю рваной ткани. — Скажем, ты споткнулась, упала. Никто не винит пациентов за падения. А вот за стёкла, могут наказать. Или перевести обратно к кое кому... не очень приятному. Понимаешь о ком я? Изабель зажмурилась, сжав кулаки. Она знала, что значит "перевести обратно". Знала, как пахнет та палата, где не спрашивают, хочешь ли ты сидеть в тишине. Где иглы длиннее обычных, и никто не говорит вслух. Он почувствовал, как напряжение в её теле стало другим, уже не сопротивление, а скорее тревога. И этого было достаточно. — Я тебя обработаю, — мягко, почти успокаивающе, добавил Зееман. — И ты наденешь то, что я принес. Всё останется между нами, — тот достал бинты и антисептик, разворачивая их без лишних движений. Ткань шуршала, стекло под кроватью слегка звякнуло, она вздрогнула, но не шевельнулась. Пока он прикасался к её колену, Риз не смотрела. Просто дышала, быстро, поверхностно. И когда он наконец заговорил вновь, голос его звучал тише, почти нежно. — Ты ведь умеешь молчать, правда?

***

День начался обыденно, с тех же рутинных шагов, привычного маршрута и тихого перешёптывания в коридорах. Всё выглядело так, будто ничего не произошло. Как будто вечер, с его странным теплом, с замиранием дыхания и тяжёлыми взглядами, осталась где-то за гранью сна. Лука шёл рядом с доктором, чуть ближе, чем обычно, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Он не торопился, будто позволял себе просто быть рядом. И всё же в каждом его движении чувствовалась затаённая уверенность, какая-то новоявленная тень внутри, словно он наконец утвердился в чём-то. Лоренц держался ровно. Без дрожи в голосе, без лишнего взгляда в сторону. Он много говорил о пациентах, заполнял паузы. Однако, слишком часто прикасался к зажиму на папке, сжимая и отпуская. Как будто это позволяло ему не думать. В кабинете было спокойно. Слишком спокойно. Свет от окна скользил по столу, по бумагам, по боковой панели прибора, что врач так и не убрал. Воздух пах кофе, слабым, чуть остывшим, и лёгкой горечью антисептика. Парень сидел в кресле у стены, покачивая ногой, не мешал. Только изредка косился в сторону врача, с тем самым чуть насмешливым вниманием, возвращаясь к тесту, который ему стоило бы уже закончить. Альва же пытался сосредоточиться, на словах, на документах, проще говоря работе. Но то ощущение, что между ними вспыхнуло вечером, не отпускало. Не тянуло к повторению, нет. Просто... мешало дышать ровно. Щёлкнула дверная ручка. В помещение без стука вошёл Герман. Медленно, даже лениво. Как человек, у которого не было причины торопиться, и слишком много причин заглянуть. — А вот вы где, — произнёс коллега, будто поймал их за чем-то. Он прошёл ближе, не дожидаясь приглашения. Его шаги звучали мягко, неприятно уверенно. Взгляд скользнул по кабинету, задержался на Луке. Тот не отвёл глаз, и даже не сдвинулся. Альва медленно выпрямился в кресле. Всё внутри напряглось, но лицо оставалось спокойным. Герман снова заговорил, легко, почти небрежно, как будто между ними действительно всё было хорошо. — Как прошёл ваш обход? Психиатр поднял взгляд от бумаг, не сразу ответив. Лука обернулся. Он по-прежнему сидел в кресле, будто подслушивал, хотя разговоров больше не было. — Без происшествий, — сухо ответил Лоренц, обрывая паузу. — Всё под контролем. — Вот и отлично, — будто бы обрадовался Герман, — я просто беспокоюсь за Луку, всякие же пациенты бывают, — он шагнул к столу, не торопясь, с той уверенностью, что всегда вызывала у старшего раздражение. — Но я правда рад, знаешь, ты всегда хорошо справлялся с обходами. Даже в те времена, когда приходилось проверять не пациентов, а клетки. Помнишь те вечера в лаборатории, Альва? Как мы спорили до ночи, кто прав. Ты считал меня слишком рисковым, кажется. Его улыбка была лёгкой, даже дружелюбной, но неискренней. Бальза мельком взглянул на врача. Его взгляд задержался чуть дольше, чем должен был. Лоренц отвёл глаза. — Прошлое осталось в прошлом, — произнёс он. Голос был мягким, сдержанным. — Сейчас всё немного по-другому. — Ну конечно, — понимающе кивнул Герман. — Сейчас ты не споришь. Сейчас ты просто соглашаешься. Он рассмеялся, будто это была шутка. — Ладно, раз все хорошо, не буду мешать. До встречи, — добавил нейрофизиолог, направляясь к выходу. — Ах да... Увидимся позже. Может быть, на ужине? Буду ждать вас там Лука. Когда он ушёл, в кабинете снова стало тихо. Но осадок остался, липкий, тянущийся за каждым его словом. Бальза молчал, но Альва знал, что тот чувствовал. Чувствовал всё. На ужине спектакль продолжился. Юный пациент вновь наблюдал со стороны, пытаясь понять, что за отношения между ними, и действительно ли, Альва врал. Сам же Лоренц, замечая искренний интерес в глазах юноши, а можно быть, и подозрение, ощущал себя плохо. Угнетение, и неправильность всей ситуации терзало изнутри. Бывший приятель, умел манипулировать. Он не делал это прямо, напротив, каждый его жест был рассчитан до мелочей, чтобы всё выглядело естественно. Пример того же совместного ужина, на котором блондину приходилось изображать теплую компанию, а Зееман в свою очередь миловидно оказывался рядом, когда Лука задавал очередной вопрос. И лишь изредка шатен подводил разговор к интересным темам, заставляя Альву отмалчиваться, чтобы не выдать себя. — А помнишь, наши записи? Ты говорил что я считать не умею, хотя это всего лишь были глупые уравнения! Я просто забыл как их решать, — Зееман усмехался, как будто это было смешно, но в этих словах лишь слышался вызов. Каждый день был похож на испытание. Врач чувствовал себя марионеткой, которой дергают за нитки, а все ради того, чтобы Лука не заподозрил, насколько всё на самом деле плохо. Но что пугало больше всего, это пациент. Доверие стало крепче, хоть Бальза и замечал, что все происходит как-то слишком быстро и навязчиво, его будто заставляли доверять отцу, что в прочем частично срабатывало. Юноша действительно начал ему верить, с искренним интересом слушать, спрашивать подробности. Доктор боялся, что не сможет остановить его, если Герман решит в очередной раз сломать чужую жизнь ради своих целей. Помимо банальных разговоров, и всяческих проб находится рядом, коллега нарочно прикасался к нему, непринужденно уместив руку на плече, что только заставляло его вздрогнуть, и едва заметно улыбнуться в ответ. Это утомляло, психиатр не знал, сколько ещё придется вести себя так. Тем не менее, одним будним днём. Все обернулось куда интереснее. Вдали от чужих глаз, и контроля. Ненужных таблеток и странных побочек... Ночь в лечебнице была непривычно тёмной, облака закрыли луну, и лишь слабый свет лампы в коридоре пробивался сквозь матовое стекло двери. В тишине раздался скрип. Кто-то осторожно вошёл, стараясь не потревожить остальных. Шаги были мягкими, почти неслышными, но всё же настойчивыми. Тень скользнула мимо тумбочки и склонилась над кроватью. Тепло ладони легло на плечо. — Лука, — голос был тихим, почти ласковым. — Проснись. У меня для тебя кое-что. Он говорил с той лёгкостью, с какой говорят те, кто считает своё появление вполне уместным. Как будто это была не первая их встреча. — Ну же, — мягкая встряска. — Пока никто не видит. Бальзы фыркнул. А затем растерянно похлопал глазами, видя перед собой уже привычного Германа. Возникло кучу вопросов, один из которых он решил не задавать, хмуро укрываясь одеялом, словно маленький ребенок который решил спрятаться. — Вставай говорю! — настойчиво да шепотом продолжил Зееман. — Давай потом... — сонно протянул пациент, по прежнему чувствуя чужое присутствие поблизости. — Это важно, быстро вставай. Лука нахмурился, нехотя поднимаясь. Раз он так хочет ему что-то показать, то деваться некуда. Да и, собственный интерес и любопытством взяли свое, пациент сонно накинул поверх рубашки кофту, почти что сразу же последовав за отцом, вот только вел он его в незнакомом направлении. Пройдя дальше кафетерии, он оглядывался лишь с большим интересом, не отставая от старшего. — Куда мы вообще идем? Тебе нужно показать это именно сейчас? Я бы мог подождать и до утра... Спать хочу. — Тихо. Увидишь, — не отвечая ни на один вопрос, мужчина попросил последовать за ним. Лаборатория, скрытая глубоко под старым складом, была мрачной и одновременно завораживающей. Вход вел через старую металлическую дверь, которую Герман открыл, с неприятным скрипом и скрежетом. Как только они вошли, тела сразу почувствовали холодный, вместе с стерильным воздухом, который пахнул химикатами и озоном. Свет вспыхнул, заливая помещение тусклым, почти белым сиянием. Сама лаборатория не выглядела стерильно как хотелось бы. Повсюду стояли высокие стеклянные цилиндры, заполненные жидкостью, от прозрачной до непонятно мутной. В двух маленьких цилиндрах плавали две маленьких мышки, то бишь биологические объекты, которые наводили на мысль грядущем эксперименте. На металлических столах лежали приборы, тонкие скальпели, шприцы с иглами разного диаметра, странные устройства с мерцающими лампочками и изогнутыми трубками, соединенными проводами. Один из столов был покрыт слоем заметок и чертежей, многие из которых были настолько сложными, что понять их было почти невозможно. Герман не мог скрыть своего восторга, проведя Луку в самый центр лаборатории. — Посмотри на это, — сказал он, указывая на маленькое растущее растение, отгороженное от всего остального, — Это, может быть ключ к бессмертию. Био регенерация на клеточном уровне. Видишь? — Герман указал на схему на листке. — Я могу научится делится клетки бесконечно, без ошибок. Это как перезапуск системы, только снова и снова. С помощью этого растения, что образует деление клеток, подобие кристаллизации, можно сделать человека могущественным! Или же, лекарство от всех болезней. Он провел Бальзу к другой части лаборатории, где стояли инкубаторы с ярким ультрафиолетовым свечением. В них находились образцы маленьких листочков. — Здесь я проверял насколько выносливы остатки растения. Ты даже не представляешь, сколько времени и жизней потребовалось, чтобы прийти к этому, прошлые мои эксперименты были не методичны, может даже жестоки, но это путь к исправлению! Никакой жестокости. — его голос стал холоднее, глаза горели одержимостью, это, слегка пугало парня. А речь отца лишь прибавляла всему этому сложности, сконцентрироваться спросонья было просто невозможно. Он таращится на разные емкости и цепляющие глаза бумажки, на яркий свет от ультрафиолета, затаив дыхание. Герман говорил что-то нереальное, поверить только! — Я даже не знал что в больнице есть такая комната.. Ты правда сделал это сам? — Бальза восхищенно глядит на отца, после чего вновь возвращается к инкубатору, внимательно разглядывая растение, — звучит нереально. Но ведь растения это не люди.. и все же, если получилось с ними, то есть шанс? А насколько ты уверен в том, что они не завянут очень скоро? Ну, или мутируют.. Тебе еще так много исследовать! — Лука загорелся, с воодушевлением представляя себе весь дальнейший процесс, неужели его отец и правда создает что-то новое? Хотелось узнать как можно больше, впитать в себя информацию, до которой никто до этого не догадывался. — когда ты успел все это сделать? И зачем же показал мне? Это.. это же гениально! — Ха-ха! Рад что тебе нравится. Однако я не один, — с лукавой усмешкой начал Герман, потирая руки, словно от предвкушения. — а с поддержкой кое-кого... весьма щедрого. Кто понимает, насколько велико то, над чем я работаю. Он шагнул к столу, на котором лежали схемы, образцы, часть странного растения, искривлённого, будто живущего по своим законам. Его глаза блестели. — Это растение мутирует в любом случае. Понимаешь? Оно адаптируется, меняется, и в этом, ключ. Вечная жизнь, Лука. То, о чём люди только мечтали, — он обернулся, глаза сверкали от азарта. — А я почти держу её в руках. Он подошёл ближе, с неожиданной мягкостью положив ладонь на плечо Бальзы, словно желая передать ему этот жар, эту одержимость. Подтолкнул вперёд, указывая на другой чертёж, расчерченный тонкими линиями, какими-то пометками сбоку. — Всё это, я успел сделать за то короткое время, что нахожусь здесь. Неделя, и уже первые результаты. Но, — он замер, смотря на сына, — я показал тебе это не ради хвастовства. Я знал, что ты поймёшь. Что ты оценишь. Ты ведь всегда тянулся к этому... к невозможному. Я чувствую это. Он отступил на шаг, как актёр, готовящийся к главной реплике, и произнёс уже тише, почти с проникновением. — Я прошу тебя, помочь мне, Лука. Вместе мы можем сделать нечто великое. То, что переживёт нас обоих. И знаешь, — голос вдруг дрогнул, — Матушка, она бы гордилась тобой. Гордилась бы нами. Мне жаль, что я подвёл её тогда. Но если эксперимент сработает, я бы сделал всё, чтобы вернуть её. Всё. По началу Лука немало насторожился от такой внезапной смены темы, он хочет вовлечь в это и его? Сомнения тут же охватили его, так же быстро, как и покинули, стоило услышать слишком родное слово. Он удивленно глядит на отца даже с надеждой, не веря своим ушам. Парень залип на Германа на некоторое время, не зная что и сказать, от такого он вовсе потерял дар речи! — Вернуть? То есть.. вернуть ее прямо оттуда? Но ведь прошло так много времени, да и она уже мертва! Может эксперимент и поможет в бессмертии, но воскрешение уже другой уровень, — Бальза опускает глаза, слабо покусывая губы, клык больно упирался, от чего та от раздумий хозяина ранила нижнюю губу, — но.. я помогу чем смогу.. Но ведь я ничего не знаю, почему именно я? Вы ведь сдружились с Альвой, он знает куда больше меня. И были коллегами, почему не возьмёшь его? Он лучше. — Не смеши меня, — отмахнулся мужчина, устало закатывая глаза от бессонных ночей. — Я тебе доверяю, а ему, мягко скажем, не до конца. Альва никогда не разделял моих идеалов и даже когда я предлагал создать лекарство чтобы помочь твоей матери он сказал что это слишком опасно, он отверг мои попытки спасти ее. Думаешь я действительно хочу просить его о чем-то? Ещё чего. Уж лучше все сделать самому, и в тайне. Надеюсь понимаешь что это лаборатория должна остаться в секрете. Герман отошёл от стола прокручивая холодное оружие между пальцев. — Это будет... нашим общим, семейным, секретом, — после этих слов произнесенных с мрачной улыбкой, Герман сделал небольшой надрез на ладони которую поднес к растению, и сжав в кулак, выжал кровь на почву. Лука же, не придавая смысла действиям отца, пытался переварить всю услышанную информацию, что моментально опровергла его в ужас. В каком это смысле отказался? Младший ошеломленно глядит на Германа, что действовал непонятно по отношению к растению, никакой реакции не последовало, в отличии от Бальзы. — Я оставлю это в тайне, но.. Разве это не ты тот, кто решил с ним помириться? Неужели ты не доверяешь ему? Зееман насмешливо закатил глаза, тихо усмехнувшись наивности младшего. — Безусловно я тот, но если я помирился, не значит что стану доверять. Он ведь такой же! Разве не замечал ту настороженность при моем появлении? Альва сторонится меня, и будет, это факт. Я просто хотел притушить нашу вражду, и спокойно находится в больнице, уж тем более с тобой, он как ни крути твой лечащий врач. Будет же печально, если он не позволит мне видится с тобой, пока во власти Джозеф, я имею право навещать тебя когда захочу, а вот позже, только с его разрешением, — прижав рану пальцами, он слабо сощурился. Подумывая о том, чтобы рассказать ещё кое что, или пока рано? Герман хмыкнул, посчитав нужным отвести Бальзу назад. — Что ж, сегодня я предоставил тебе экскурсию, а уж следующим разом мы начнем работу, лады? Рад сотрудничеству, коллега, — Зееман шуточно протянул ему здоровую руку, пожимая в ответом жесте. — Лады... — своеобразная сделка прошла успешно, хоть и странным образом. Теперь в голове крутилась лишь возможность спасти маму, вернуть ее, но каким образом? Лука даже не представлял, как можно это воссоздать, не слишком ли рисково? Сомнения сходили почти на нет с каждой минутой, сон никак не шел, оставляя лишь пищу для ума. Этим и закончился их ночной поход.