White tombstone

Альва почти не различал, как тянулась неделя вдали от больницы. Время словно исказилось, дни выцветали один за другим, оставляя за собой мутную тень, где не было ни начала, ни конца. Он не спал. Вернее, сон приходил к нему урывками, клочьями тревожных кошмаров, мгновениями, где граница между прошлым и настоящим становилась слишком тонкой. Очередной раз, закрыв глаза, он снова видел её. Пациентку, которой не смог помочь. Ту, что шагнула за грань. Её лицо, будто вырезанное из воска, словно фарфоровая кукла, всплывало в каждом стеклянном отражении, в экране, в ванной, в мутной глади утреннего кофе. На второй день он попытался читать, машинально, просто чтобы не сойти с ума. Но слова не держались в памяти, они разваливались, словно теряли смысл под тяжестью вины и самобичевания. Он листал страницы, не вникая в текст, и вскоре просто оставил книгу открытой, как недописанное письмо. Даже голос Мии по вечерам не приносил утешения. Лука... по прежнему чувствовал себя подавленным, по его вине. На третий день Альва не встал с постели. Лежал в одежде, поверх одеяла, чувствуя, как его тело немеет вместе с мыслями, "Надо сходить за продуктами" устал. "Надо прибраться" нет желания. "Нужно работать" ради чего? Мысли становились всё резче, будто резали изнутри, он переигрывал в голове их ссору, последнюю встречу, каждое слово, сказанное, и несказанное. Он пытался понять, где именно всё свернуло не туда, но ответы только утопали в отчаянии. Нужно правда собраться. И только на седьмой день, ближе к вечеру, когда темнота вновь осела на город, он сумел вернуться. Была мнимая догадка, что Лука, там, в той самой палате, один, без поддержки, возможно, в руках людей, которых нельзя назвать безопасными, нуждался в нем. Мысль, от которой стало по-настоящему страшно. Больница как и тогда, дышала сонной тишиной, в окнах уже отражались тени зимних фонарей. Кабинет был полутёмен, настольная лампа отбрасывала мягкое янтарное пятно на стол, где остались открытые папки, кружка с недопитым чаем, и столь знакомая атмосфера прошлого. Именно тогда, Лука сидел на широком подоконнике, подтянув ноги к груди, ступнями опираясь на холодный подоконник. Щёки у него были чуть розовые от тепла, но голос, тихий, задумчивый. — Когда я был маленьким, — начал он, — я мечтал о здоровенном аквариуме. Прямо во всю стену. Но не с золотыми рыбками или там кораллами. Я хотел хищных рыб. Такие, чтобы никто не мог к ним сунуться без риска. — шатен тихо усмехнулся. — Мне казалось, это будет честно. Красиво, но опасно. Чтобы всем сразу было понятно, что это не для игр. Альва поднял на него взгляд, усталый, но мягкий. Что-то в этой, пугающе... честной логике тронуло его. Он хмыкнул, едва заметно улыбнувшись, впервые за день, а может, и за неделю. — Значит, вы с юных лет ценили предупреждения. Это, разумно. — Или просто никому не доверял, — пробормотал Лука и отвернулся, глядя в окно. Голос чуть дрогнул, но он быстро справился с собой. — Знаете... когда я рядом с вами, в голове становится тише. Меньше шума. Как будто.. вы структурируете хаос. Кажется, так это называется. Лоренц замер. В комнате стало особенно тихо, даже вентилятор ноутбука стих. Сказанные слова пронзили куда-то глубже, чем стоило бы. Он встал, прошёлся по кабинету, словно обдумывая ответ, и только потом подошёл ближе, остановившись рядом с подоконником. — Это.. большая ответственность, — тихо сказал мужчина, не встречаясь взглядом. — Но если у меня действительно получается быть тем, кто делает тише... тогда, возможно, я что-то значу для вас? Не только как наставник. — спросил он, осторожно взглянув на Луку, как будто боясь спугнуть эту редкую близость. Юноша промолчал. — Спасибо, что сказали мне это. Вы и не представляете, как это важно. И вправду было важно. Возвращение оказалось не лёгким. Было поздно. Холл четвертого этажа погрузился в полумрак, телевизор бормотал что-то бессмысленное, а на диване свернулась знакомая кошка, глядя в пустоту. Лоренц остановился, поправляя очки, пряча за этим жестом нерешительность. Он постоял у двери, прежде чем позволил себе сделать то, о чём думал всю неделю. Он постучал. Осторожно, спрашивая разрешение у самого прошлого. И, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь. — Добрый вечер... Бальза. Я могу? — голос был мягким, доктор опасался, что нарушит что-то хрупкое. Он сделал шаг внутрь, закрывая за собой дверь с сомнением. — Меня долго не было. Я пойму, если вы не хотите меня видеть. Я просто... — блондин опустил глаза. — Я должен извиниться. Точней, должен был... До всего остального. Он замолчал, рассматривая пациента сидящего за столом, удивительно что не спящего. Тот к слову, даже не обернулся. — Мне не следовало.. я был резок, слишком эмоционален. Это было не профессионально с моей стороны. — Лоренц выдохнул, сжав руки перед собой. — Простите за это. За всё, что на вас свалилось. Снова молчание. Тишина сгущалась. Заполняя каждый угол, каждую тень. Врач остался стоять, не делая лишнего шага. Ночь за окном казалась гуще, холоднее чем обычно. И только слабо мерцающий свет от Бальзы, с тусклым освещением лампы, придавал комнате хоть немного тепла. Альва по прежнему чувствовал себя чужим, вторгшимся туда, где его уже не ждали. Он не знал, сколько прошло времени. Пять секунд? Десять? Больше? Он ощущал, как замирает сердце. Слова, сказанные вслух, остались без отклика, и теперь попросту висели между ними, как неуместное признание. И вдруг, движение. Лука медленно повернул голову в его сторону. Без резкости, без вспышки эмоций. Просто посмотрел. — Ха.. а я тут... починил тетрис, — неуверенно вымолвил он, откашлявшись и вставая из-за стола. В руках и вправду был старенький мелькающий пластмассовый корпус, который он тут же неловко выронил. Аппарат с глухим стуком ударился о край стола и упал на пол, но, к счастью, не сломался. Лука поспешно нагнулся, поднял его, и, не зная куда девать, спрятал за спину, как провинившийся школьник. Психиатр лишь вздрогнул. Тем не менее, тревога не исчезла, она поднималась изнутри, смешанная с растерянностью и тем самым сложным чувством к Альве, которое пациент, так и не научился понимать. Надо что-то сказать. Что-то.. уместное. Но что же? Вся злость, все мысли о том, как высказать свои обиды, высказать какой Лоренц придурок, вдруг исправились, бесследно, постыдно, стоило лишь услышать мягкий голос, искрение извинения которые он даже не слышал от отца. Бальза запаниковал ещё больше, в конце концов, говоря хоть что-то. — Всё хорошо. А вы?.. Вы ведь в порядке? Не надо винить себя в не профессиональности, вы же тоже человек. — А.. да, конечно. Я в порядке, — почти моментально отозвался старший, в голосе мелькнуло волнение, мысли всё ещё бились друг о друга, мешая выстроиться в цельную фразу. — Но, вы то, уверены что у вас действительно всё хорошо? Меня не было всю неделю, — он неловко поправил очки, делая паузу, — и от Мии я слышал не самые обнадёживающие вещи. Она говорила, что вы мало ели, редко выходили из комнаты. Доктор осекся, не зная, как закончить эту мысль, и лишь тихо добавил. — Простите, что пришёл так поздно. Многое накопилось, я просто.. не смог раньше. Хотел, но не смог. Бальза тихо хмыкнул, метнувшись взглядом по лицу Альвы, быстро, почти прерывисто, ловя в нём подтверждение искренности. Психиатр в самом деле сожалеет? Действительно идёт на уступки? Но почему? В груди стучало, пальцы дрожали от сдерживаемого напряжения, и подойти ближе, казалось невозможным. Он остался стоять. — Целая неделя... — выдохнул парень наконец, чуть улыбнувшись, пытаясь перевести все в шутку, да тщетно. — Всё нормально, я понимаю. Шатен прикусил губу, переживая нелегкие чувства. Трудно было сказать, какие конкретно, обиду или страх. Или всё сразу. Или, быть может, даже вину? — Я принимаю ваши извинения. — голос дрогнул. — но хочу сказать, что тоже виноват. Не стоило вас оставлять. Это было бестолково, наверное. Особенно после всего ужаса, что был. Я хотел просто помочь, понимаете? Я искал.. я.. — тон стал тише, Лука запнулся, как будто потерялся в собственных мыслях. Точнее, он вспомнил все в красках, алую кровь размазанную по кафелю, строгий взгляд врача, осуждение, и наконец схемы отца. К которому он лучше бы и не обращался. Парень сглотнул, тяжело, шумно, и резко отвёл взгляд. Что-то слишком плотное встало в горле, дыхание сбилось. Он мотнул головой, пытаясь сдержаться, но бесполезно, глаза увлажнились. Нельзя. Нельзя показывать, что ломает. Лука ведь умеет держаться. Умеет. Но дыхание всё равно сбилось. Пациент отступил на полшага, он собирался уйти, хотел скрыться за привычной маской язвительности, однако, пальцы все ещё дрожат, шум в ушах не уходит. — Вам ведь это нравится, правда? — в уголках губ мелькнула слабая, едва заметная улыбка. — Когда я такой.. сломленный. Давняя реплика неприятно вспыхнула в памяти, злорадно напоминая, кто он есть. Слабость, это слабость. Всегда. — Простите. — почти выдавлено выпалил Бальза. — вы... — он с ненавистью к себе всхлипывает сквозь зубы, словно ломает себя этим движением. И всё-таки кидается в объятия. Резко, с какой-то безысходной решимостью, вцепляется в ткань халата. Не смотрит в глаза. Только чувствует тепло, как когда-то. — не покидайте меня. — тихо промолвил тот, едва сдерживаясь оттого чтобы сказать как скучал. Доктор застыл на месте, осторожно поднимая руку, не сразу решаясь обнять в ответ. Почти стыдясь этого, мол, не заслуживает. Впрочем, всё-таки обнимает. Медленно. Осознанно. Прижимает Луку ближе, кладя ладонь на затылок, как когда-то, когда ещё не было этой пропасти. Врач чувствовал, как тот дрожит. Не от холода. От переполненности. Так знакомо, в груди явилась тяжесть. От вины, от облегчения, от чего-то страшно знакомого, почти забытого. Такой же, как тогда. Такой же, как в тот вечер паники. — Лука, — шепчет он, почти неслышно, с утонувшей нежностью. С смятой как утренняя теплая постель, заботой. — я ни за что не покину вас. Мужчина провел рукой по волосам, мягко, осторожно, замечая, как Бальза все ещё пытается сдерживать дыхание, делая вид, что всё под контролем. Хотя ничего не под контролем. Ни у кого. Альва не отпускал. Не решался. И не хотел. Младший прильнул слишком близко, слишком внезапно, и теперь будто растворялся в этом прикосновении, стираясь от напряжения, медленно, как тая на солнце. Никто больше ничего не говорил. Молчание заполнило помещение, тишина оказалась не такой как всегда, тягостной или тревожной, теперь она была, скорее, мягкой. Дыхание парня где-то у шеи, тихие всхлипы, сдерживаемые так стыдливо. Он снова пытался быть сильным, даже когда вот так, прижат к груди. Доктор провел пальцами по затылку, зарываясь в темные пряди. Нежно, медленно. Делал это столько, сколько бы понадобилось чтобы тот наконец чуть поднял голову, показался. Прекратил прятаться. И правда ведь, прекратил. Глаза мокрые, ресницы спутаны, но взгляд уже не такой потерянный. Юноша хотел что-то сказать, но вместо этого втянул воздух, и опустил глаза, снова мотая головой. Нет, не сейчас. Не может. — Всё в порядке, — мягко говорил старший, — я тоже прощаю вас. — ладонь с затылка скользнула по щеке, смахивая остатки слёз. Его пальцы дрожали чуть меньше, чем у Луки, но всё равно предательски выдавали напряжение. Бальза же, не сразу поднял взгляд. Он боролся с самим собой, где шаг вперёд грозил утонуть в ненависти к себе, а отступить было попросту невозможно. Юноша по прежнему молчал, не говоря и слова, он позволил коснуться лица, позволил себе раствориться в нежном касании, позволил быть слабым. Щенком. И только после нескольких секунд отступил назад, не отпуская чужой руки. Взгляд проскакивает по лицу психиатра, неуверенный, быть может, вопросительный, но в то же время будто знающий, чего хочет. Он потянул его к кровати, осторожно, но настойчиво, ткань брюк цеплялась за простыню. Лука всё ещё держал его за руку, крепко, но не грубо. Усадил, будто бы невзначай, а потом толкнул, не давая опомниться, как врач оказался на спине. Шатен устроился сверху, не глядя ему в лицо. Просто склонился ближе, пряча лоб у его плеча. Альва не сопротивлялся. Он лишь глубоко вздохнул, позволяя подбородку коснуться его волос, вдыхая медленно, как будто только сейчас понял, где находится. Его ладонь скользнула по спине Луки, без цели, без намерения утешить или удержать. Просто провести пальцами по ткани, по напряжённым лопаткам. И только тогда он понял, что не может попросить Луку слезть. Не потому что это неловко. Не потому что неправильно. Только он, в его руках, уязвимый, теплый, близкий. Родной. Однако, спустя пару секунд, сей искренность и теплоту, затмило волнение, странное, до жути неприятное. — Подождите, кажется кто-то идёт. — едва ли не в губы прошептал Лоренц, прерывая оппонента, который чуть отстранившись, как одурманенный, разглядывал чужие глаза, его видно то совсем не беспокоило. Лука смотрел на него, упрямо, жадно, как будто не слышал. Или не хотел слышать. Пальцы скользнули выше, тронули ворот халата, замирая на мгновение у самой шеи. Лицо оставалось близко, слишком близко. Он словно искал подтверждение, а вдруг это можно? А вдруг он всё ещё нужен? Но шаги становились всё отчётливее. Глухое, отмеренное приближение, отдающееся в груди. Альва дёрнулся, забегал глазами, на ощупь пытался отстранить юношу, но слишком мягко, так, словно боялся ранить или спугнуть. Лука же, медлил, ведь не понял, или не хотел понимать зачем. Прижимаясь сильнее. И в этот момент дверь плавно открылась. На пороге стоял Герман. Всё будто на секунду застыло, даже воздух. Мужчина замер с порога, будто врезался в невидимую стену. Его взгляд соскользнул по Лоренцу, по Бальзе, по тому, как тот сидит на нём, всё ещё прикасаясь, как если бы ничего предосудительного не происходило. — Что... что вы делаете. Слишком громко. Слишком ясно. И только теперь Бальза отпрянул. Резко, неловко. Он выровнялся, а затем шустро встал, плечи вздёрнулись, глаза метались между Альвой и Германом. На лице, ни следа прежней решимости. Лишь растерянность и досада. На себя? На них обоих? Кто знает. Лоренц тоже поднялся, слишком быстро, поправляя одежду, чтобы чем-то занять руки. — Это не то, что ты подумал, — выдал наконец доктор, не веря самому себе. — Да. Ничего такого, но что ты то тут делаешь? Не смог даже постучаться? — следом продолжил шатен, стараясь придать себе вид после минутной слабости. — Ничего такого? — озадаченно переспросил вошедший, нахмурив брови, однако чтобы не казаться подозрительным мгновенно перевел тему, — Я просто решил заглянуть, как делал раньше. Разве это стало неожиданностью? Он обвёл взглядом Луку, намекая на их ночные походы. — Хотя вот присутствие Альвы вызывает куда больше вопросов. — голос стал жёстче, прямее. Он вернулся в исходную точку, явно не намереваясь отпускать ситуацию. — Я уже вышел на смену, — поспешно ответил Альва, слегка запинаясь. — Мне правда нужно идти. Это недоразумение, не больше. Он сделал шаг, но Герман, не двигаясь с места, протянул руку, перехватив его за воротник, не с яростью, скорее как бы невзначай, однако с той силой, которая не оставляла вариантов как остаться на месте. — Стоять. — произнёс Зееман тихо, — Ты уйдёшь, когда я услышу объяснение. Настоящее, Альва. Без уходов и мягких формулировок. Блондин молчал, в голове не было подходящих вариантов как объяснить ситуацию. — Ты с моим сыном? Он сказал это не громко, но в комнате как будто повис хруст, от напряжения, от самого слова "сын". Альва чуть поник, не находя в себе ни сил, ни подходящих слов. — Ты с ним? — повторил Герман уже жёстче, хватка усилилась, ворот врезался в кожу. — Ты с ума сошел? Он толкнул Альву, не сильно, но с тем усилием, которого было достаточно, чтобы тот отступил назад и ударился спиной о стену. На лице Лоренца не мелькнуло ни страха, ни злости, только сдержанная боль и уязвимость. Как если бы он принял удар как нечто ожидаемое. Или даже, заслуженное. — Я же блять сказал, — тихо, глухо, с холодной яростью произнёс Герман. — Не приближайся к нему. Или ты просто не умеешь слушать? — Это... недоразумение, — повторил психиатр. Не оправдываясь. Констатируя так как есть. Почти устало. — Конечно! Недоразумение. Что ещё скажешь? — передразнил Герман, шагнув ближе. Пальцы снова сомкнулись на воротнике халата, рывком прижимая Лоренца к стене. Не столько с силой, сколько с решимостью, не допускающей сопротивления. — Ты думал, я не замечу? Что всё это пройдёт мимо? Доктор молчал. Дыхание стало резче. — Хватит! — буркнул посреди всего спектакля шатен, удивленно и одновременно хмуро глядя на отца, что реагировал очень даже бурно, признавать не хотелось, но.. чем-то напоминало себя. Он шагнул вперёд, небрежно потянув Германа за руку, будто напоминая, что здесь он, присутствует, все прекрасно видит. — Это ты сейчас теряешь голову, а не он. Почему ты злишься на него, а не на меня? — слова прозвучали резонно. Даже слишком. — Потому что он взрослый, — бросил Зееман, — Он должен был понимать. А ты, мой сын. — Так спроси у меня. Не при нём. Не вот так! Разве это настолько сложно? — на повышенных тонах продолжил Лука. — Что ты вообще делаешь? — Что я делаю? — Герман метнул в него тяжелый взгляд. — Что бы ты сделал, будь на моём месте? Ах да... ты ведь никогда не знал, что такое иметь сына. — последнее он выдал уже с омерзением, склонившись ближе, однако, к счастью, не тронул Луку. — Но ты же не слепой. Видишь, что это? Это грязь. Педофилия, чёрт побери. И ты молчишь? Серьезно поддаешься ему? Слова прозвучали как удар. Бальза поморщился, на мгновение сжав губы. Это было вовсе не похожа на отца, которого он запомнил на протяжении сего месяца. Это было странно... Будто предательство. — Я не педофил, — сдержанно произнёс Альва. — Ты хоть знаешь, сколько твоему сыну лет? На долю секунды повисла тишина. Герман будто застыл, но затем резко качнул головой, как отгоняя вопрос. — Да плевать мне, сколько ему лет! — голос сорвался на грубость. — Он всё равно младше тебя в два раза. И ты прекрасно знал, на кого кладёшь руки. Это даже не про возраст, Альва. Это, мой сын. Мой. Или, быть может, ты это нарочно? — уже с подозрением продолжил Герман. — Решил отомстить мне таким путем? Использовать сына? Расчётливый ублюдок. Всю жизнь был таким. — Нет, я не... — Заткнись! — рявкнул он, не давая закончить. — И ты, Лука... Я разочарован. Как же та девчонка? Разве не она тебе нравилась? На кой ты выбрал его? И ведь даже не отрицаешь что выбрал. Лука жмурится, качая головой, что за абсурд сейчас происходит?! — Потому что ты несёшь чушь. Педофил, уловки. Какая к черту девочка, ты с ума сошел? Зачем я вообще должен перед тобой отчитываться? — Бальза потирает виски, напрягая мозг, ощущая явную перемену настроения у обоих сторон сразу. И почему он опять в центре всех событий? — никакие это не уловки. Я сам всё начал. Это моё решение. И Изабель, просто пациентка. Она вероятно мертва. Прими это наконец. Ты даже к наркотикам не придирался с таким рвением! Герман замолк, речь задела за что-то живое, вот только что конкретно, он говорить не осмеливался, понизив тон. — Вот как... Если ты не считаешь меня отцом, плевать. Я всё равно волнуюсь за тебя. Это не пустяк. Ты мог хотя бы поговорить со мной. Объяснить. А не ставить перед фактом. И что значит, сам начал? Ты серьёзно? Альва что, просто так согласился? Это же чушь! — Чушь? — вскинулся Лука. — Почему ты решаешь, что правда, а что нет? Почему ты цепляешься за это? Ты хоть раз ценил мой выбор? Решение? — Потому что это не нормально, Лука! — перебил Герман, — Это извращённо. Неправильно. И ни к каким "сам начал" это не имеет отношения. Он взрослый мужчина. Он врач. А ты.. ты. — А ты хоть раз спросил меня, чего я хочу?! — выкрикнул Бальза, в голосе звенела отчаянная злость. — Мне не нужно твоё беспокойство, если ты с каждым разом используешь его как оружие. Почему ты не можешь просто... уважать мой выбор? На наркотики тебе было плевать. — Потому что это не выбор, а ошибка. — рявкнул Герман, шагнув ближе. — Ты думаешь, я несу глупости? Я знаю, на что он способен. И наркотики тут вообще ни при чём. — Вправду? Ничуть? Тебе легче винить других, чем признать, что ты сам всё упустил? Контролировать? Вот только знай, я ненавижу контроль. — сдавленно бросил парень, уже не скрывая дрожи в голосе. Повисла злая, тяжёлая тишина. Альва сделал шаг назад, желая исчезнуть. — Я против ваших отношений, ясно? — наконец процедил отец, игнорируя все сказанные слова. — Это ненормально. Это абсурд. Как можно связываться с тем, кто погубил твою мать?! — он резко указал на Лоренца, который в миг замер, будто удар пришёлся не в живот, а куда-то глубже. Он не думал, что это прозвучит вслух. И уж точно не так. Пациент замолк. Внутри вновь что-то сжалось, съежилось и неприятным ударом пришлось по телу. Он смягчился в лице, хмурясь не так сильно, вместо этого появилась неуверенность, он растерянно глядит на психиатра, почему он ничего не отрицает? Лука вздыхает, ненадолго опуская взгляд, дабы собраться с мыслями и взвесить обе стороны, что ему делать то? Выбор опять за ним, это никогда не кончается хорошим! — Да какая разница... С тобой она бы умерла и без его вмешательства, — Лука почти шепчет, сил на то чтобы повысить голос не было, хотелось вновь выгнать всех и не пускать никого днями, до тех пор пока не придет нужное время, — и мне все равно, против ты или нет, сколько мне по твоему лет? Я достаточно взрослый для незаконных веществ, но недостаточно для отношений? Не тебе судить что хорошо с что плохо, особенно в этом плане, — Бальза тычет тому в грудь, пытаясь оттолкнуть назад к дверям, весь этот разговор уже изрядно надоел. Герман в недоумении свёл брови к переносице, отстраняясь от неожиданности или потому что почувствовал, что удар был не физическим, но точным. Он не ожидал отпора. И тем более, разумного ответа. Мужчина даже не пытался оправдаться, просто отвёл руку Луки в сторону, как взрослый, уставший родитель, который больше не выносит упертости ребенка. — Разумеется. — процедил он сквозь зубы, с кривой улыбкой. А затем, резко, словно разговор был только разогревом, схватил Альву за шиворот и потащил прочь. Дверь захлопнулась за ними глухо, эхо распространилось по коридору. Бальза остался один. — Отпусти... — прохрипел психиатр, сбиваясь на едва слышный тон. Чуть не спотыкаясь, но Герман удержал, ведя вперёд. Коридор казался слишком пустым для ночи. Слишком долгим. — Сколько можно.. — Лоренц пытался говорить тише. — Я уже согласился на твои условия. Когда ты остановишься? — Когда ты перестанешь мне врать. — отрезал Герман. — И нарушать их, как сегодня. — он бросил взгляд в сторону проверяя на наличие бодрствующих, и убедившись что никого нет, бесцеремонно вытолкнул Альву на лестничную площадку. — Ты сам это выбрал. — голос прозвучал холодно, неприятно. Он не дал коллеге опомниться, шаг, рывок, и ладони сдавили горло, не воротник, горло. Давление было намеренным. — Поклянись. Что я никогда больше не увижу этого. — он усиливал хватку с каждым словом. — Клянись, что ты, только врач. Не ближе. Не смей подходить к нему без моего разрешения. Лоренц взволновано похлопал глазами, однако не остался совсем безвольным. Пусть тело выдало слабость, пусть воздух не доходил до лёгких, он все равно старался дать отпор, вцепившись в запястья Германа, лишь не хватало сил оттолкнуть, но хватало, чтобы показать он не сдаётся. — Клянись! Блондин издал непонятный хриплый звук, попытку ответа. Молчание не означало согласия. Даже когда колени подкосились, и он соскользнул по стене вниз. Зееман держал ещё секунду, две, сжав зубы, пытаясь подавить злость. А затем резко отдёрнул руки, словно с отвращением. Альва судорожно вдохнул, с трудом набирая воздух в легкие, горло пульсировало от боли, сердце колотилось в груди, но ни в теле, ни во взгляде не осталось страха. Ни намёка на раскаяние. — Это было предупреждение, — процедил Герман, голос всё ещё ровный, грубый. — Следующего не будет.