White tombstone

Вечер выдался отвратительным. Давящим, как плотно закрытая дверь, которую кто-то удерживает с другой стороны. Не этого ожидал Лоренц. Герман теперь все знает. А хуже того: искренне верит в свою правоту. Он смотрел не на Луку, а на Альву, как будто вся вина только на нём. И всегда была только на нём. Раньше их общение не отличалось теплотой. Оно целиком строилось на торге, на тонких намёках, угрозах, которые никогда не звучали в полный голос, но чувствовались под кожей. Теперь же всё изменилось. Эти угрозы стали телесными. Слово "опасность" больше не казалось преувеличением. Он действительно мог навредить. И что теперь? Сколько ещё раз им придётся пересечься? Сколько раз Альва будет искать глазами выход, нащупывать стену за спиной, чтобы знать, куда отступать? Однако самый мучительный вопрос даже не в этом. Почему Джозеф его вообще принял? Почему дал Герману доступ ко всему, к архивам, к пациентам, к нему? И даже... к Луке. Ответа не было. Не было и объяснений, которые могли бы хоть на секунду оправдать всё это. Лоренц медленно выдохнул, опуская взгляд в пол. Не хотелось думать. Хотелось просто исчезнуть на пару дней. Или уйти в работу, спрятаться за рутиной, отгородиться. Всё что угодно, лишь бы не возвращаться мысленно к тем рукам, что давили на горло, к этим словам, к хриплому голосу без лишних эмоций.

***

Казалось, что прошла лишь секунда, жалкая секунда, и он упустил старших, даже не успев среагировать. Лука очнулся, лишь когда услышал громкий хлопок двери, застыв возле нее: произошло что-то очень страшное, неприятное. Бальза это знал, но не мог сдвинуться с места, почему забрали Альву? Прямо из-под носа, а он даже сделать ничего не смог! Парень остался в палате. Просто стоял как выжженный. Молчание казалось липким, пахло потом, пылью и чем-то ещё, чем-то нервным. В этой тишине он, как ни странно, чувствовал себя не в безопасности, как будто воздух всё ещё помнил, как тот вёл Альву к выходу, как прижимал к стене, как Лоренц хватал ртом воздух. Лука машинально провёл рукой по лицу. Мышцы дрожали, но не от испуга, скорее от раздражения. Его оставили здесь как мальчишку, посланного отбывать наказание в углу в тревожном одиночестве. Ни "поговорим позже", ни "всё в порядке", только лишь этот резкий и внезапный уход. Он медленно обернулся и почти неосознанно посмотрел в сторону ящика. Того самого, где хранил таблетки Германа. Вроде бы невинный жест, почти случайный взгляд. Но внутри что-то болезненно дёрнулось. Он не собирался их принимать, не сейчас, по крайней мере. Но сам факт, что они всё ещё там, что их никто не забрал, не выкинул, не заменил, заставлял ощутить вину. Рука всё ещё лежала на скуле, где осталась тень напряжения. Лука прошёлся взглядом по комнате, не найдя в ней ничего кроме пустоты. Не хотелось никого видеть, но в то же время одолевало желание того, чтобы дверь открылась, возвещая о посетителе. Но никто так и не вернулся. Лука опустился на кровать, а если быть точнее, то присел на самый край, почти не касаясь матраса. Он всё ещё смотрел в сторону ящика, молча пребывая в абсолютной тишине. В беспокойных мыслях всплыли слова Германа. — Это ненормально. Это… абсурд. Как можно связываться с тем, кто погубил твою мать?! — С тобой она бы умерла и без его вмешательства... Он не был уверен, что это правда. Однако в том, как Герман это говорил, не было открытой злости. Там было что-то иное, что-то личное и оттого опасное. Глухая, накопленная боль, превращённая в яд. Бальза сжал простынь под собою, вспоминая детали, взгляд врача, невинный, но такой взволнованный. Всё внутри протестовало, Альва был его опорой. Его якорем. Даже если тот ошибался. Даже если врал. Но... он знал? Знал, что его мать умрёт? И всё равно оставил? Нет, не может быть. Глупо. Герман пытался манипулировать. Он всегда так делал. Разве нет? Любое чувство превращал в цепь. Но всё же... Почему это застряло в голове? Почему не ушло вместе со стуком дверей? Пациент закрыл глаза. В голове снова лицо Лоренца. С бледным, вымотанным взглядом. Таким уставшим, что даже злость в нём выглядела мягче, чем хотелось бы. Если Альва виноват.. Почему же он всё равно выглядит как тот, кто платит за это до сих пор? Сплошная путаница.

***

Будни психиатрической больницы проходили вполне обычно за исключением недавней ситуации, которая все ещё напряжённо висела в воздухе. Альва вел себя странно. Не резко, не так, чтобы кто-то ещё заметил, но Лука видел. Он стал более точным в движениях, короче в фразах. Не то что бы избегал, но держался чуть дальше, чем раньше. Как будто между ними встало стекло, прозрачное, но ощутимое. Он не брал за плечо, не смотрел в глаза, когда говорил. И даже тишина с ним теперь была другой. Не спокойной, выжидательной. Бальза все понимал, ясно видел опасения Лоренца, однако яро протестовал, когда все доходило до абсолютной несправедливости. — Вы теперь разговариваете со мной только по протоколу, да? — однажды спросил он, когда Альва в третий раз за утро проскользнул мимо, не удостоив даже короткого взгляда. — Я разговариваю как врач, — сухо отозвался Лоренц, не сбавляя шаг. — Ну и зря. Потому что пациент во мне, может, и остался, а вот послушным мальчиком я уже не буду, — буркнул Лука, нарочито громко хлопнув дверью палаты. Доктор даже не обернулся. В другой день, за обедом, когда психиатр молча пододвинул ему поднос с едой и уже хотел отвернуться, Лука намеренно остановил его взглядом. — Не хотите спрашивать, как я спал? Или уже боитесь, что скажу что-то не то? — Если бы вы плохо спали, — Альва не поднял глаз, — вы бы уже сказали. — А если я скажу, что мне снились вы? Вы тогда снова будете делать вид, что я не человек, а случай в вашей практике? Ответа не было. Ещё через пару дней он закрыл за ним дверь в кабинет, не резко, но достаточно громко, чтобы дать понять, так просто уйти не получится. Шаг вперёд. Ещё один. И младший уже был вплотную, ближе, чем дозволено. Рука уверенно потянулась вперёд, сжалась на узле галстука Альвы, притянула того ближе, так, чтобы не отступил, не отвернулся, не сбежал в бумажную тишину. — Почему вы такой? — голос Луки не был ни обвиняющим, ни просящим. Он был живой, напряжённый. — По-прежнему боитесь Германа? Молчание. Лоренц только смотрел, не на парня, а будто сквозь него, в точку на стене, в бесконечность, куда-то, где было безопасно. Там, где нельзя было слышать, чувствовать, отвечать. Бальза дернул галстук чуть сильнее, заставляя взгляд вернуться. — Я не отступлю. Мне плевать, что ему там не нравится, — шатен говорил быстро, не давая врачу шанса отпрянуть. — Вы ведь это понимаете, да? Понимаете же? И снова тишина. Не потому, что нечего сказать, а потому, что сказать означало признать. Лука ощутил, как дыхание Альвы сбилось, не от страха, скорее от чего-то более тонкого, вязкого. Вины? Отчаяния? — Если вы продолжите так себя вести, — тихо добавил он, почти шепотом, но не ослабляя хватки, — я начну думать, что вы меня стыдитесь. Что жалеете. Или, хуже того, что мне всё это только казалось. На этот раз Лоренц всё же посмотрел на него. Быстро, прерывисто, словно увидел что-то, что не должен был. — Вам не казалось. — Докажите. Снова молчание. Лука был требовательным, упёртым, потому терпеливо дожидался, словно послушный пес. Где-то в коридоре скрипнул пол. Альва не двигался. Не отводил взгляда. А потом, почти с болью, через усилие, медленно поднял руку и коснулся его лица, неуверенно, неловко, пальцами к скуле, как что-то запрещённое, что всё же позволил себе. Прижал ладонь чуть плотнее, провёл ею вниз, к шее, к вороту рубашки. — Вам не казалось, — повторил он одними губами. И, не давая Луке ответить, шагнул ближе, слабо обняв.

***

Остальные будни проходили типично, завтрак, душ, обход, чужие проблемы. Всё по графику, всё как положено. Но чувствовалась подспудная натянутость. Герман не скрывал своего присутствия, он был, наблюдал. Взор был почти везде, за исключением кабинета. За столом, в коридоре, даже на лестничной клетке, всегда рядом, всегда будто бы случайно. Лука чувствовал кожей его внимание, как жар от лампы. Но, как ни странно, ему стало легче. Мгновение с Альвой, его искренняя, жаль... скрытая забота и разговоры подбодрили юношу. Но было что-то ещё. Мысли больше не бегали по кругу, не кусали себя за хвост. Внутри будто поставили вентиляцию, воздух стал прохладнее, понятнее.. Лука не рассказывал об этом старшему. И не спрашивал, почему так происходит. Просто принимал таблетки. По-прежнему из того самого ящика. В часы же, когда Герман уходил к себе на этаж или был занят в лаборатории, они с Альвой засиживались в кабинете. Не всерьёз, конечно, просто, оставались. Пили кофе, иногда доктор даже угощал его сладостями. Тревожило только то, что такие моменты всегда казались слишком чистыми, словно вырезанными из другого времени. А потом была ванная. Точнее, душевая. Горячая вода хлестала по плечам. Парень зажмурился, проводя пальцами по мокрым волосам, и вдруг почувствовал... пустоту. Под ладонями осталась странная лёгкость. Он отнял руку, на ней остался спутанный комок волос, куча волос, тёмных. Другая рука, та же история. Клочья. Как чужие. Он застыл. Сердце в груди гулко дернулось. Он поднял глаза к мутному зеркалу, запотевшему от пара. Лицо выглядело нормально. Уставшее. Окинул взглядом голову, затем снова посмотрел на ладонь. Пусто. Никаких волос. Пациент не сразу понял, что задержал дыхание. Только когда воздух сам вырвался из лёгких, коротко и резко, как испуг, он позволил себе снова закрыть глаза. Может, это просто побочный эффект. Просто... Или нет? И все же. Становилось легче. Лука замечал это понемногу, без восторга, но всё же, утренние подъёмы больше не отдавались тяжестью в конечностях, голова яснела быстрее, даже мир за окном обрел краски. Обычные вещи, как пар от чая, мяуканье кошки и смех друзей, воспринимались острее, почти до странного восторга. Как будто зрение стало чуть более фокусным, слух чувствительнее, даже запахи возвращались один за другим. И ещё воспоминания. Обрывки, кадры. Они не лезли в голову так обильно, не обрушивались, а будто выходили на поверхность, осторожно и без боли. Кто-то говорил его имя. Он смеялся. Он держал чью-то руку. Быстро, мимолётно, но они были. Даже тело откликалось лучше. Мелкие царапины, уколы, заживали быстрее. Он начал ловить себя на мысли, что кожа уже не такая уставшая, не такая тусклая. Но стоило лишь повернуть голову не в ту сторону, и всё снова качалось. За яркостью пряталось что-то неестественное. Лука не стал задумываться об этом. Не сейчас. Всякое бывает, с кем не случалось? Лучше позже обсудить это с отцом. Что он и собирался сделать, когда тот вновь увёл его среди ночи. — Сегодня потребуется чуть больше, — буднично сказал Герман, освещая путь к лаборатории. — Обещаю, это исключение. Бальза удивленно взглянул на старшего, в каком смысле еще больше? И насколько больше? Такое чувство, будто все понемногу выходит из под контроля, может, пора прервать исследование, пока не поздно, пока все не зашло слишком далеко? Очень хотелось, но интерес брал свое... — А ты не даешь ему свою кровь? Неужели он так много питается? — Я даю чаще тебя. И, поверь, это сказывается, — отрезал Герман, шагая вперед. Некоторое время он молчал, потом бросил через плечо, — Лучше скажи, у тебя с ним давно? — Давно. До твоего появления. К чему вопрос? — резко отозвался Лука. — Даже не пытайся все испортить, неужели просто так спрашиваешь? Клянусь, я перестану заниматься с тобой всем этим безумием, если будет хоть один намек на вмешательство с твоей стороны. Это не твое дело. Герман нахмурился, скосив на него взгляд. — Что за тон? Разве мне нельзя поинтересоваться? И не будет никаких намеков! Будто делать мне нечего. Я уже выразил свое мнение и сказал то, что мне это не нравится, но ты явно не хочешь с этим мириться. Упрям в точности как я. Да и вообще поделом вашим отношениям, все равно рано или поздно расстанетесь. — Это ещё почему? — не меняя тона, спросил младший. — Я уверен, что ощути ты свободу, не стал бы тянуться к тому, кто тебя в ней ограничивал. Слова зацепили сильнее, чем он ожидал. Учёный закончил, а затем лениво зашёл в знакомую, пахнущую химикатами лабораторию. — Что ж, сперва ты дашь свою кровь, а потом я тебе кое-что покажу, лады? — Меня уже пугают твои сюрпризы. Может, просто расскажешь в чем дело? Что ты подготовил на этот раз? — Лука усаживается на стуле неподалеку, уже готовясь к сдачи крови, в прочем, Герман и так приступил к этому почти сразу. — Тебе это предстоит узнать, подожди немного. — с улыбкой, скрытой маской, промолвил нейрофизиолог, достав знакомый жгут и иглу, которую аккуратно вонзил в вену, по немногу собирая необходимую кровь в ёмкость. — Сюрпризы у меня, как ты помнишь, нестандартные, — почти небрежно заметил Герман, опершись на край стола, заставленного хирургическими инструментами и пробирками. — Помнишь ту девчонку, о которой ты прибежал мне докладывать с ошарашенными глазами, такими, будто настал конец света? Как думаешь, что я с ней сделал? Он говорил с ленивой интонацией, словно это не касалось ни морали, ни последствий, словно это лишь рядовой случай из лабораторной практики. Лука медленно поднял на него взгляд, затаив дыхание. — Бинго, — кивнул Зееман, не скрывая самодовольства. — Я её забрал. Ну, не сам, конечно, мне помогли... Но суть не в этом. Сейчас она тут. Позади тебя, за той ширмой. Он кивнул в сторону тёмно-серой перегородки, за которой едва угадывался силуэт койки. Тем временем, кровь в пробике достигала нужного уровня. — Хочешь взглянуть? — с нажимом предложил он. — Она, кстати, выжила. Что, признаю, удивительно, учитывая, в каком состоянии её нашли. Бледная, как мел. Но дышит. Формально, жива. Улыбка Германа была почти мягкой, но глаза выдали нечто совсем другое, жестокое любопытство, как у учёного, который наблюдает за интересным экспериментом, ожидая, как отреагирует подопытный. Лука вздрогнул, когда почувствовал, что иглу убрали, на её месте осталась тянущая слабость и резкий холод от кусочка ваты, смоченного раствором медицинского спирта. Он медленно встал, шатаясь. Два шага. Ширма. Руки взволнованно задрожали, заставив его с трудом отодвинуть перегородку. Ширма отъехала в сторону с сухим шелестом ткани и звонким брезжанием полузаржавевших колесиков. Он замер. Тело. Бледное, едва дышащее. Неживое по виду. Но живое, по утверждению Германа. Он отшатнулся, словно его ударили. Ошибка? Галлюцинация? Нет. Она здесь. Она здесь, перед ним. — Что ты сделал?! — голос вырвался сорванным, почти хриплым. — Ты с ума сошёл? Неужели ты не понял?! Я передумал, передумал, ты слышал? Она.. она не могла выжить... — он сглотнул, чувствуя, как кружится голова, как всё нутро оборачивается тревогой и отвращением. — Я же вижу, что она не в порядке! Зачем ты это сделал? Он разом схватился за голову, сжав волосы в кулаки. Паника подступала быстро, как вода в тонущем отсеке. Его дыхание сбилось. Он развернулся к отцу, почти не в силах говорить. — Кто тебе помог... Герману стоило немалых усилий не усмехнуться: сцена получалась живописной. Но, решив сохранить видимость благоразумия, он всё же подавил желание. Медленно, без спешки, он приблизился к Луке, обойдя его и остановившись у койки. Пальцы осторожно коснулись светлых прядей девушки, это движение больше походило на жест исследователя, чем на заботу. — Ещё как могла, — тихо, почти задумчиво произнёс мужчина. — Сейчас она просто без сознания. И, поверь, с ней всё будет в порядке, по крайней мере, первое время. Он провёл ладонью по её шее, легко нащупывая медленный, едва уловимый пульс. Наблюдение сопровождалось спокойствием, даже каким-то благоговением, как у учёного перед редким экземпляром. — А кто мне помог - угадай сам. Подскажу, точно не Джозеф, — он бросил на сына чуть иронический взгляд. — Хотя это задачка со звёздочкой, так что отвечу прямо. Мия. Медсестра, твоя знакомая. У неё был доступ ко всем палатам. И именно она приглядывала за пациенткой Альвы. Он чуть наклонился, опершись на край койки, продолжая с подчеркнутой невозмутимостью. — Мия сделала это, потому что хотела, чтобы девчонка выжила. Она видела, как Альва мучился из-за нее, как пытался бороться, — голос врача стал чуть мягче, почти сочувствующим, — и решила помочь. Странно, правда? Казалось бы, прилежная ассистентка, а пошла на такое. Он распрямился и повернулся к сыну, теперь глядя прямо, с холодной ясностью. — Но суть не в этом. Вопрос в тебе. Хочешь испытать наше лекарство на ней? Она живёт исключительно благодаря аппаратам. Без них она труп. И ты это знаешь. А с препаратом... быть может, она получит второй шанс. Ты же хотел избавить её от страданий? Пауза. — Или отнюдь не нужно восстановить память? Выбирай. Мы нашли подходящий организм. Она может принести пользу, а не просто уйти в пустоту. Лука на время замер, будто оказавшись совсем в другом месте: его вытеснили из этой вселенной. Он прикрывает нижнюю часть лица, не зная, что и сказать, медсестра будто сразу же упала в его глазах, мгновенно, изменив отношение к себе на все сто восемьдесят. Юноша уселся на стуле вновь, не выдержав такого потока информации, еще несколько минут приходя в себя. — Нет, ну ты совсем отбитый? Ты хоть представляешь, что делаешь? Зачем ты ее в это втянул? Я уверен, что она бы не пошла на такое, ты ведь что-то сделал! — Бальза растерянно бегает глазами, не решаясь взглянуть в лицо отцу, — не смей ничего делать, я не стану делать из нее подопытную крысу, это уже слишком! Я просил тебя спасти ее, а если твоим планом было провести над ней эксперименты, то верни все так, как было. Мне не нужна никакая память такими темпами, ясно? Я уж тем более не буду твоим подопытным, — Бальза стучит по столу, наконец встав с места, дабы подойти к старшему. А ведь он и правда верил, что довериться ему - это хорошая идея! — Ты конченный псих, я больше не собираюсь в этом погрязать. Слова Луки болезненно задели. Старший на мгновение замолчал, уставившись в одну точку, утонув в старых воспоминаниях. Перед глазами встала тень Альвы, с тем же выражением презрения и теми же словами: "безумец", "псих", "это ужасно". — Следи за языком, — тихо бросил мужчина, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Всё, что я делаю, ради блага. Кто сказал, что я не собирался её спасать? Это растение влияет не только на тело, но и на мозг. Если оно сработает, она сможет жить... полноценно. Без мучений, как здоровый человек. Он тяжело вздохнул, отвернулся и подошёл к лежащей за ширмой девушке. Надел на её лицо кислородную маску, на секунду задержав руку у её щеки. — Да, я хотел использовать её. Но и дать взамен. Шанс. — Герман говорил спокойно, — Знаешь, та мышь, которой я отрезал хвост.. она жива. Ест, бегает, никто из сородичей не отличает её от других. Так почему бы не дать этот шанс ей? Или тебе? Зееман вновь сделал паузу. — Или ты предпочитаешь продолжать жить в этой лжи? Верить в сказки врачей, которые тянут время и прячутся за протоколами? Если ты действительно не готов, уходи. Но тогда не мешай. Я справлюсь сам. Опять. Слова Германа заманивали Луку в ловушку, это очевидно, но почему-то заставили его серьезно задуматься. Нужно ли это Изабель? Правда ли это поможет? И самое главное, безопасно ли это? Он с жалостью глядит на беспомощную девушку, хотелось знать, о чем она думает, что чувствует, и знает ли вообще обо всем происходящем. Нет, это точно неправильно. Мама бы такого не хотела. Она бы не хотела жить с Германом. Она бы не хотела быть живой благодаря ему. — Она не хотела быть спасённой. Тем более тобой, ты псих, я правда так считаю! Хотя нет, это факт, — Лука хмурится, отбрасывая жалость в сторону, как и свою слабость, воспоминание о маме. — Поверь, я здесь не останусь, я не буду ни с тобой, ни в этой больнице, все до единого тут прогнили. Делай что хочешь, но меня в это ввязывать больше не смей, идиот, — Бальза бросает короткий взгляд на девушку напоследок: не хотелось оставлять ее здесь, но другого выбора не было. Куда он ее сейчас потащит? Вряд ли бы она выжила, да и ее украли, с каким оправданием он ее вернет? Вернет.. да, сейчас определенно стоило сделать кое-что очень важное, пока не поздно. Лука ушел, хлопнув дверью. Герман бросил на него взгляд через плечо, расстроенный, не понимающий, почему сын так грубо, бесцеремонно бросил его? Бросил! Молчание сказало больше, чем слова: снова не срослось. Очередная надежда на союзника рухнула в пух и прах. Он медленно выпрямился, едва заметно вздохнув, и, будто став чуточку ниже ростом, продолжил своё дело. — Да и чёрт с тобой... — выдохнул учёный почти без признаков эмоций, но с еле уловимой застывшей в голосе обидой. — Все вы одинаковые. Предатели. Сухими, отточенными движениями он поправил крепления маски, точно как хирург перед безнадёжной операцией. А затем, наклонившись к девушке, прошептал почти ласково. — Не пугайся, рыбонька. Главное, не кричи. С этими словами его пальцы уверенно сжали клапан. В ту же секунду шипящий звук газа прорезал тишину. Тело Изабель вздрогнуло, глаза распахнулись, зрачки стремительно расширились до черноты. Её лёгкие отчаянно вбирали в себя отравленный воздух, пальцы вцепились в простыню, будто она пыталась ухватиться за реальность, которая уже ускользала. В больнице было тихо, за исключением гулких шагов по коридору. Ноги сами повели его в нужном направлении, не дав даже возможности обдумать свою речь. Бальза стоял перед знакомой дверью, чувствуя как дрожат руки. Негромко стучась внутрь, Лука мысленно репетировал свою речь, точно ведь стоит об этом рассказать? Ведь не поздно? Не опасно? Альва же сидел за рабочим столом, уткнувшись в бумаги под мягким светом настольной лампы. Время тянулось вязко, ночное дежурство, как всегда, усыпляло. Он то и дело зевал, вяло поднося ладонь ко рту, когда тишину неожиданно прервал приглушённый стук в дверь. Блондин насторожился. В столь поздний час никто обычно его не беспокоил. Взгляд метнулся к часам, затем к дверной ручке. Секунду он молчал, прикидывая, стоит ли отвечать. А затем дал неуверенное разрешение, сказав краткое "войдите". О чем мгновенно пожалел, увидя на пороге Бальзу. — Извините? — вырвалось у доктора с неуверенным удивлением. Лука замер. Его губы дрогнули, пальцы чуть сжались, как будто он сам удивился, что дошёл до кабинета. Он получил разрешение, но стоять здесь, на пороге, было невыносимо. Юноша тяжело вздохнул, переминаясь с ноги на ногу, теребя пальцы. Пауза была долгой, натянутой. И вдруг, шаг вперёд, и ещё. Он подошёл к столу, обошел его и, не говоря ни слова, обнял врача. Так отчаянно. Его руки легли на плечи, пальцы скользнули вверх, коснулись затылка, будто ища опоры, которой давно не было. Он уткнулся в его волосы, сжавшись всем телом, словно хотел спрятаться. — Я же вам не мешаю?.. — тихо спросил он, голос дрожал, — Вы работаете? Он чуть отстранился, но не до конца, всё ещё держась близко. — Я не хотел приходить так поздно и без предупреждения. Но... — он сглотнул, взгляд метнулся в сторону. — Это правда срочно. Я больше не выдерживаю. Правда. Лоренц не задал ни одного вопроса. Ни о том, как парень выбрался из палаты, ни почему оказался здесь посреди ночи. Он просто молчал. Ни капли раздражения, ни следа подозрения, только внимательный, настороженный взгляд и лёгкое поглаживание по спине. Он позволил себе медленно выдохнуть и так же медленно поднялся со стула. Не отстранился, не замкнулся в себе, как привык делать. Просто принял факт: Лука пришёл. Неважно как. Неважно почему именно сейчас. — Что случилось? — тихо спросил психиатр, мягким тоном, без доли осуждения. Заставив пациента неохотно отпустить его. Однако Лука молчал, не отвечая на вопрос. Что же ответить? Становилось все страшнее, может, не стоит рассказывать вовсе? Смолчать и унести это с собой, хотя в такой маленькой больнице это рано или поздно всплывёт. В противном случае, все расскажет сам Герман, еще и выставив Луку не в лучшем свете, уж этого точно не хотелось. — Случилось.. я, просто.. Знаете, это связано с Германом, поэтому я хочу сначала убедиться, что вы не будете слишком бурно реагировать, — Бальза виновато опускает глаза вниз, зная, как может быть неприятна тема о отце. — мне страшно об этом говорить, и не уверен, что это хорошая идея, но умалчивать тоже не могу, вы ведь поймёте меня? Врач томно вздохнул, взглянув на часы рядом, перед тем как произнести ответ. — Не буду реагировать бурно. — пробормотал блондин, уже ожидая всего наихудшего. — Я пойму вас, и не поощряю молчание, поэтому вы можете истолковать все, что тревожит. По крайней мере попытаться. Он же вам не вредил, верно? Надеюсь, что нет, иначе будет сложно реагировать "не бурно", — психиатр сложил руки в замок, стараясь игнорировать усталость и сохранять рассудительность. — Расскажите. Я вас слушаю. Лука вздохнул, напряжение в теле не давало собраться с мыслями, оттого пациент уселся на свое место, некоторое время молча стуча ногой об пол. С чего вообще стоит начинать? Такое чувство, будто его осудят в любом случае, этого совсем не хотелось! А значит, стоит свести это на минимум. — Он мне не вредил. Точней не совсем вредил. Знаете он.. я знаю, что вы раньше работали вместе над каким-то экспериментом, но недавно он рассказал мне о том, что продолжает его. Если быть точнее, продолжил по приходе в больницу, и достиг некоторого успеха, если можно так выразиться.. Однажды он пришел и сказал, что хочет мне что-то показать, и я пошел, о чем, если честно, немного жалею, — шатен откашлялся, дав себе еще немного времени подумать. Нервно скользил руками по своим же коленям, не зная, куда себя деть, — он работал с растениями и показал их мне, это и правда было интересно.. Потом сказал, что хочет, чтобы я ему помог, и тогда он сможет вернуть маму, и я.. я поверил, все выглядело слишком убедительно, я не смог отказать! И в итоге помогал ему, хоть моя помощь и заключалась в.. выращивании этого растения своей кровью, это ощущается так противно.. Он украл Изабель, я... я не смог! Психиатр внимательно выслушал собеседника, будто проводил внеплановую терапию. Однако огорчение все же настигло его, в каком смысле возобновил эксперимент? В разум ударили самые мерзкие воспоминания, заставив его почувствовать скорее вину, нежели обиду. Глаза смотрели в одну точку, но ничего не видели, а тело казалось тяжелым, словно его сковал невидимый груз. Мысли путались, но неизменно возвращались к одному, к тому, что он утратил контроль, позволил ошибке свершится! Тишина вокруг лишь подчеркивала внутренний шум, едва уловимый, но болезненно четкий. — Проект.. Изабель.. Вы действительно поверили, что он может вернуть мать? Это на физиологическом уровне невозможно! Его эксперименты доводят до греха, и этот.. этот тоже приведет. — врач безнадежно закрыл лицо ладонью, в конце концов собираясь духом. — Как долго вы ему помогали? Вы ведь понимаете, что "мать" была банальной манипуляцией? Если он добьется своего, и мне, и вам будет конец, нельзя верить ему. Никогда нельзя. — Лоренц отрицательно покачал головой, продолжив. — но самое главное: нельзя дать ему понять, что я в курсе.. вы должны продолжить потакать ему. Кто нибудь кроме вас помогает Герману? Если так, то в одиночку я бессилен. На первое время нужно следовать его задумке, дать ложную надежду на то, что он держит все под контролем. Лука замешкался, а затем стыдливо опустил глаза, безусловно, Альва был прав, чертовски прав, что заставляло его стыдиться лишь больше. Как он мог клюнуть на такую дешёвую уловку? Да им просто воспользовались, а теперь играются и управляют, словно игрушкой! Самое худшее, что в этом замешан не один он. Вот только предложение Альвы звучало абсурдно, как после этого он продолжит потакать? Сумасшествие! Он поднимает глаза, удивленно глядя на старшего, он ведь не злится? — Продолжать? Но ведь.. Я ему только что так нагрубил, я назвал его психом! Он же меня не простит, если я вернусь, то он и мне отомстит. И я понимаю, что это было глупо, я не должен был этого делать, это ужасно глупо.. — Бальза затих, пытаясь игнорировать важный вопрос, на который он и правда знал ответ, но готов ли его озвучить? Он решил довериться Альве, но ведь это не значит, что и Мия готова ему довериться. Вдруг Альва уже знает об этом и проверяет Луку? Или же он сейчас крупно подставит медсестру? Взвесив двоих претендентов, выбор, очевидно, пал в сторону человека поважнее, — очевидно, что Джозеф ему помогает и, может, даже покрывает все расходы, но.. по его словам, Мия помогала ему украсть Изабель.. Я не могу быть полностью в этом уверен, он мог сказать мне всякое, не говорите об этом ей! Я уверен, что этому есть объяснение, наверняка он ее чем-то уговорил! — Лука подался вперед, с трудом сидя на месте, его распирало изнутри, — я просто.. не смогу ему дальше помогать, я уверен, что он делает нечто ужасное с Изабель, не знаю, что именно и как, но это ужасно! Он ее оживил, понимаете? Сказал, что сможет сделать из нее нормальную, и если все пройдет успешно, то и мне память вернет. Я, я этого не хочу... Честность.