White tombstone

Слова ударили слишком неожиданно. Лука застыл, будто воздух, о котором она говорила, вдруг стал тяжёлым и для него. Его взгляд задержался на лице Изабель, слишком спокойном, почти безмятежном, как у человека, который окончательно решил, что не хочет больше терпеть. Внутри что-то болезненно сжалось. Отвращение? Жалость? Или страх не за неё, а за себя? Он попытался выпрямиться, отстраниться, спрятаться за нейтральной маской, но дыхание стало неровным. В груди отозвалась старая, глухая боль. Это было слишком похоже на то, что он слышал однажды в других словах, но с тем же холодом между строк. Девушка продолжила: — Я хочу покой. Убейте, прошу. Скажите.. что я вырвалась, когда вы хотели.. хотели что-то сделать со мной, и защитились когда я попыталась напасть. Это единственное, что мне нужно. И.. Этого достаточно, чтобы понять, как я себя чувствую? Я не знаю. Не знаю, что чувствую. Бальза с огорчением глядит на леди, так значит, она разделяет прошлые свои мысли? Он потирает висок, мысли запутались, выходит, Герман так и не помог, лишь усугубил ситуацию! Альва был прав насчет того, что это неизлечимо. Но разве правильно так поступать? Он бросает взгляд на растение, медленно погибающее: его нужно уничтожить. Но сделать это сейчас – затея безумная. — Вы ведь знаете, что я так не могу.. — нерешительно начал Лука, — Если я сделаю это с вами, то мне будет вдвойне хуже, да и я не хочу так с вами поступать. Но я знаю, как вам тяжело, и я не могу оставить вас в опасности.. — Бальза хмурится, пытаясь сосредоточиться, у него так мало времени! — А вы сможете освободиться самостоятельно, если я ослаблю вам... Ремни? Сможете сделать.. самостоятельно, — парень сглатывает, понимая, как ужасно звучат его слова, но ничего, кроме как сделать уже хоть что-то из того, чего хочет Изабель, не оставалось, — Когда Герман уйдет, сможете же испортить то растение? Поверить не могу, что добровольно иду на такое, из меня никудышный врач, это ужасно.. Вы никак не передумаете? Не хотите сбежать отсюда? Я помогу вам сбежать, я же исполняю свои обещания, если понадобиться, то мы сбежим вместе, не хотите? Изабель с надеждой взглянула на Бальзу. Ее зрачки плавно сузились, будто передавали ее внутреннее состояние: ощущение важности предстоящего выбора. Жизни или смерти. А все-таки, тяжелый ли выбор? Для нее нет. Глаза сомкнулись, на редких ресницах появилась влага, она не поняла, что чувствует, но знала, что это что-то хорошее. — Спасибо, вы не плохой, вы хороший. — произнесла она, в глазах стало мутно, — Эти злые люди мучали меня, они знали, что я неисправна, и все равно пытались изменить меня. А вы нет, вы принимали и успокаивали. — Риз судорожно хватала воздух, ощущая, как соленые капли плавно стекали по губам, — Я не хочу сбежать, внешний мир пугает, я хочу остаться в своем мире. Навечно. Я люблю свои грёзы. — леди невольно хихикнула, совсем не контролируя спонтанные порывы эмоций. Приблизительно в это же время, после того, как пациент выполнил часть своего обещания, вернулся "долгожданный" Герман. Учёный бодро зашёл в лабораторию, подходя к улыбчивой Изабель, с лица которой моментально спала улыбка, она насторожилась и замолчала, а Зееман, напротив, приподнял уголки губ. Он будто украл с ее лица все эмоции живого человека, оставив только тусклую безэмоциональность и страх. — Вы закончили? Думаю, мне стоит поработать с ней наедине, — голос прозвучал резко, с долей безапелляционности. Лука кивнул, нехотя поднимаясь, и вышел прочь, не успев даже бросить последний взгляд на Изабель. Дверь за ним медленно закрылась. Изабель осталась наедине с человеком, чьё присутствие сгущало, утежеляло и электролизовало воздух вокруг. Герман нарочно и очень терпеливо немного подождал, почти наслаждаясь тяжестью минутной паузы, поставленной с того момента момента, как ушел сын. А затем подошёл ближе. Теперь его лицо окутано тенью, он навис над ней, сжал ворот её одежды, прошипев сквозь зубы. — Ты! Ты видела его? Лоренца? Изабель не отвечала, отрицательно качнув головой. Ощущая, что вот-вот ее настигнет удар. — Дрянь, никакой пользы. Я ведь знаю, что ты врешь мне! А Лоренц в это время уже был далеко, он покинул ночную смену и растворился в темноте города, точно зная, что нельзя быть рядом, когда Зееман сорвётся. Следующие дни стали кошмаром. Герман словно перестал существовать для остальных. Он не спал, не ел, только работал. В лаборатории царил хаос: битое стекло, разлитые растворы, яростно опрокинутые колбы. Нависло безумие. Он потерял стебель, листья, целые недели роста. Но хуже всего: после того случая он нашёл Изабель. Её заплаканное лицо и дрожащие пальцы, сжимающие ножницы, вместе с отражением тщетных попыток избавить себя от существования вовсе. — Сукин сын! Ненавижу, он все испортил, испортил мне весь проект, испортил мой труд! Джозеф был об этом наслышан по горло, он выслушивал гневные высказывания Германа изо дня в день, и то, как он проклинал Лоренца, поклявшись его убить. Показывая, к чему привела его выходка. Альва же жил в тени этой угрозы, но будто дышал свободнее. Он делал обходы, наблюдал, прислушивался. Порой дарил младшему сладости, водил его на творческие терапии. Иногда просто молчал и оглядывался через плечо. Герман исчез. Никто не видел его несколько дней. Однако как бы все замечательно не шло, обязательно была должна появится та вещь или человек, который вновь поселит сомнения, а хуже того – тревогу. В один такой днень психиатр Дезолье лично подошёл к Альве, тихо, почти с нотой уважения или понимания. — Он вернулся. Всё восстановил. И, похоже, ищет способ... сделать с вами то, о чём предпочитают не писать в отчётах. Альва моргнул, словно выплывая из сна. В каком смысле "с вами"? Недоумение и страх окутало с головой, он перевел взгляд на коллегу, с прищуром повторив: — Что? Что я уже сделал? Ответа не последовало. Джозеф лишь опустил ладонь в карман, вынул пластиковый бейдж и протянул его. Края проплавлены, штрих-код вовсе оплавился чёрной коростой. Инициал "А. Лоренц." читается как приговор. После той ночи врач привык проходить через блок по коллективному пропуску охраны. Лишь на утреннем обходе медсанчасти он заметил пустую клипсу. Не предполагая, что потерял ее в лаборатории, Альва решил, что пластик просто треснул от старости. Он сообщил на пост и, как положено, написал заявление "о потере". Дежурный администратор без лишних вопросов выдал временный пропуск, а через два дня изготовили новый постоянный бейдж, точно такой же, только с более свежим фото и актуальной подписью заведующего. Тишина затянулась. — Если не желаете проблем, — Дезолье медленно убрал старую карточку, — поможете мне кое в чем. И главное, так и не сказал в чем.

***

— Бальза, как думаете, почему люди постоянно стремятся к идеалу и имеют завышенные стандарты? К примеру, Лестер, которая, хоть и следует пунктам терапии, все ещё пытается достичь своего идеала. — поинтересовался психиатр, сказав о пациентке, страдающей расстройством пищевого поведения. — Это и есть ваша терапия? По-моему, я подобным не страдаю, — нехотя ответил Лука, уловив на себе требовательный взгляд сидящего напротив, — Наверное, это от человека зависит. Некоторые готовы сделать что угодно ради поставленной цели. Это личная задача, которую очень хочется выполнить, — пациент со скукой опустил голову на руки, сложенные на столе, пытаясь скоротать время, в чем также помогал Альва, — наверное, раньше у меня так было, хоть я и не уверен. Но сейчас у меня ни целей, ни планов. Я даже думать не хочу о том, что будет со мной дальше. А вы? Врач облокотился на ручку кресла, задумчиво поджав губы. В целом, мысли Луки звучал верно, но то, что побудило людей так делать, он не указал. — С одной стороны, хорошо, что вы не стремитесь к чему-то невозможному, не учитывая эксперимент Германа, в который вас затащили насильно. Но, неужели ни одной мысли о том, кем бы вы могли стать? Бальза хмыкнул, у него не было ни единой идеи в голове, он ведь все равно не сможет стать врачём! Становилось ужасно обидно, но что уж теперь поделать? Оставалось надеяться, что он хотя бы выберется из больницы. Лоренц тихо вздохнул, продолжив. — Касаемо стремления к идеалу... В основном постановка завышенных стандартов часто связаны с желанием совершенства, угнетением со стороны родителей в детстве. Люди стремятся к идеалу, чтобы достичь ощущения контроля и гармонии. Им кажется, что "идеал" - это решение всех их проблем или путь к состоянию, избавляющему их от боли, неудач, страданий, но все далеко не так. Как вам такой вариант ответа? Блондин слабо улыбнулся, закрутив пальцем прядь, одиноко выбивающуюся из неудачной укладки. — Как считаете, к чему приводит подобное фанатичное желание прийти к идеалу? Хотя тут наверняка не трудно дать точный ответ. Герман стал самым наглядным примером. Впрочем, после того он к вам больше не приходил? Лука продолжал лежать, устало хлопая глазами. — Не приходил, я его вообще не видел. Но мне это не нравится, он определено что-то планирует. Может, мне навестить лабораторию самому? Думаю, не будет подозрительно, что я ищу его, — Бальза наконец поднимает голову, опираясь на ладони. В последнее время сну ничего не мешало за исключением тех таблеток, которые, казалось, хоть и помогали, но имели и свои... побочные эффекты. Ему хотелось спать. — а подобные желания приводят к полной противоположности, люди поймут, что их затея безумна прямо перед этим самым идеалом. Ну, а у меня нет никаких планов. Что будет, то будет, не факт, что я вообще отсюда выйду, так что глупо строить планы и потом расстраиваться. — Интересная мысль, — отметил старший, делая пометки в блокноте, — Касаемо лаборатории, можете попробовать, но учтите, что у вас нет ни ключей, ни фонарика. Я, конечно, могу их одолжить, ведь доверяю, но с условием, что вы их вернёте, а Герману скажете, что украли. — Давайте попробуем, мне не сложно. Надо будет проверить в любом случае, — Лука ненадолго затих, невольно воображая себе жизнь за пределами больницы. Ничего больше своего дома придумать не получилось, Альвы рядом нет, он вечно в работе, что ему вообще делать снаружи? Воображения на это не хватило, а ведь он так стремился стать свободным... — если я выйду из больницы... то вы останетесь, так? Мы не сможем видеться, да и жить будем отдельно, от этого мало удовольствия. Вы бы хотели оставить меня здесь навсегда? Внезапный вопрос сбил психиатра с толку, на это стоило ответить без лжи. Ведь после каждой попытки кривить душой чувство вины разъедало его все сильнее. — Что? Нет, я не хотел бы оставить вас здесь навечно, это фактически невозможно. Рано или поздно вас выпишут и вы сможете вести свободную жизнь, даже если будете реже видеть меня, разве не об этом вы мечтали ещё с самого начала? В конце концов это полноценная жизнь. Вы заслуживаете ее, и я в ней буду присутствовать отчасти. Поэтому мой окончательный ответ – нет. Я не хочу вас держать взаперти. Вы будете здесь столько, сколько потребуется. Альва говорил спокойно, ровно, но внутри всё перевернулось, притом с невероятной силой и быстротой. Лука, как всегда, задал вопрос в лоб, без подготовки, без намёков и тем самым открыл то, что Лоренц старался спрятать и не трогать. Вскрыл рану, которую он сам же пытался зашить. Относительно недавно он задумывался об этом. И даже готовил выписной документ. Бумаги были почти завершены, диагноз, рекомендации, подписи. Всё аккуратно, как полагается. Выписка была в той жёлтой папке, что лежала теперь у него в шкафу между отчётами, словно лишняя, ненужная вещь. Он не решился закончить её. В последний момент остановился. Не из-за сомнений в состоянии Луки, а из-за собственных. Он помнил, как сидел поздно вечером в кабинете наедине с тусклым настольным светом и долго смотрел в окно, держа ручку над строкой "рекомендовано к выписке". Сердце тогда стучало слишком громко. Альва думал, что сделает это быстро, хладнокровно, как врач, не как человек. Но руки застыли. Его остановило нечто простое: одиночество. Точнее, перспектива остаться без Луки. Без этого будничного присутствия, сложных разговоров, без тех дневных маршрутов, которые уже стали привычными. Он не смог выписать его тогда. Не потому что Лука не был готов, а потому что сам Альва не был. Лоренц понимал, что однажды придётся отпустить, но в ту ночь просто сложил бумаги обратно в папку и убрал их как можно глубже, будто надеялся забыть. Внутри же у Луки будто случился какой-то коллапс. Бальза глядел на него с удивлением, а после и с разочарованием. Стало обидно от одной только мысли, что они будут видеться в разы реже, да и "присутствовие отчасти" никак не успокоило, лишь усугубило ситуацию. Но также в голове застряла мысль о том, что Альва изначально этого и добивался, так чего же он на самом деле хочет? Или же ему соврали? Все запуталось, Лука хмурится, вновь уложившись на руки, ответ не только не соответствовал его догадке, но и будто обделил его, заставив предвкушать будущее одиночество. — Не об этом я мечтал, кошмар какой-то. Я хочу, чтобы вы были полноценной частью моей жизни, зачем мне маленькая часть? Видеться не только не каждый день, но и по жалким свободным часам, их ни на что не хватит, мне не хватит. Неужели совсем не хотите быть рядом со мной? — Нет-нет послушайте. Вы взрослый, осознанный человек и вполне себе можете жить полноценно, я все ещё буду частью вашей жизни, возможно, не маленькой, но и не слишком большой. И это не плохо, совсем нет. Я не хочу, чтобы вы были созависимы, в конце концов я всего лишь ваш врач... Это не совсем правильно. Лука хмурится, этот ответ его тем более не устроил, что это вообще значит? Становилось лишь хуже с каждым предложением, он опрокинулся на спинку стула, глядя на старшего слабо щурясь. — Да какая разница правильно это или нет? Может, вы и не хотите находиться со мной всегда, но я хочу, разве это не важно? И меня всё устраивает сейчас, в чем проблема? — Бальза опускает глаза, представить только свою жизнь без Альвы, сколько он себя помнит, то всегда был с ним, причем буквально, — тогда будет легче никуда мне не выписываться, зачем мне это... Слова повисли в тишине. Молчание было долгим, звенящим, как нитка, натянутая до предела. Он не опускал взгляда, смотрел на Луку, будто впервые видел его таким, упрямым, отчаянным, всё ещё не до конца взрослым, но уже способным задеть за самое живое. Он выдохнул, неглубоко, но с тяжестью. Медленно встал со стула, шагнул ближе. А затем протянул руку. Задержался на мгновение, как будто спрашивая разрешения или прощения. И осторожно взъерошил волосы Луки, как делал это когда-то давно. Медленно, бережно, почти с благоговением. Жест был тёплым, но и грустным. В нём сквозило всё, что он не мог сказать. Пальцы задержались, потом отступили снова. Альва увел взгляд, и отступил назад. С того момента никто ничего не сказал. Ужин и второй обход оказались такими же обыденными, как и всегда. Психиатр подумывал о том, чтобы как-то развлечься, привести юношу в дух. Но кроме того, чтобы оставить его в покое, ничего на ум не приходило. — К слову, у нас, считай, годовщина, полгода с начала лечения, вы рады? — невзначай спросил Альва, неспеша шагая на четвертый этаж, чтобы проводить Луку в палату. — Как бы вы хотели отметить год? Если, конечно, представится возможность. Лука не особо успокоился, потому ответил с опозданием. Навязчивые мысли продолжали его доставать, теперь была пища для мозга. Если он не будет выписываться, то может надоесть Альве? Быть может, он хочет немного отдохнуть от постоянного присутствия Луки? Это было бы логично, Альва ведь другой, быть может, стоит дать ему время, и тогда он не будет так думать об их будущем? Но это все странно! Альва ведь тот... Кто всегда контролировал его, держал чуть ли не на коротком поводке, почему начал играть роль хорошего врача? Почему он вообще думает об этом? Ему ведь всегда было плевать! Лоренц же не единственный человек верно? Логичные мысли улетучивались быстро. Пациент не мог определиться, а оттого выглядел огорченным. Он очнулся только к концу дня, останавливаясь у дверей на этаж, отвлекаясь на разговор. — А? Вот как, это было быстро.. но ведь пол года это не год, разве это считается? — Лука продолжает идти, задумавшись над следующим вопросом, разве он может придумать что-то стоящее? — не знаю, об этом стоит подумать позже, не стоит планировать заранее, вдруг что случится. Лоренц покачал головой, в какой-то мере соглашаясь с Бальзой. — Верно, у вас будет сполна такого времени, поэтому, если будут предложения, расскажите. Буду рад обсудить. — Альва хотел бы закончить на позитивной ноте, слегка взьерошив чужую макушку, однако вспомнил о другом, достав из кармана дубликат ключей. — Так или иначе, вам пора, доброй ночи Бальза, хорошего вам отдыха. — он передал ключи, на что последовал кивок, и вот, пациент удалился. На этом моменте они распрощались. Альва, не желая спускаться по бесконечной лестнице, остановился у железных дверей, нажав на кнопку лифта. В одной руке - блокнот, в другой - шариковая ручка, которой он едва слышно постукивал по обложке. На страницах уйма заметок. Сведения о терапии, различные названия препаратов, их дозировка. Однако вместе с этим - заметки Германа. Ещё тогда, в лаборатории. Альва украл их почти наугад, и всё не решался до конца перечитать. Он морщился, вглядываясь в расчёты. Всё казалось правильно, почти. Но цифры.. они не сходились. Незаметная, но повторяющаяся ошибка. Или намеренный сбой? Двери лифта с лязгом открылись. Альва сделал шаг внутрь, даже не поднимая глаз, взгляд всё ещё был прикован к строчкам. Пальцы уже тянулись к кнопке первого этажа, как внезапно... Крепкая рука схватила его за запястье. — Мне на второй, — прозвучал тихий голос сбоку, слишком знакомый, чтобы спутать. — А тебе... на самый нижний. Лоренц резко обернулся. Сердце сорвалось куда-то вниз. — Ты... Не успев договорить, другой рукой Герман молниеносно вонзил в чужую шею маленький шприц, спрятанный в складке рукава. Холодная жидкость вошла под кожу, и всё внутри вспыхнуло резким холодом. — Спокойно, — процедил Зееман, придерживая оседающего врача, кой в панике судорожно хватал воздух. — Это всего лишь отдых. Ты ведь устал, правда? Блокнот выпал из рук, листы разлетелись по полу лифта. Альва попытался сказать хоть слово, но губы не слушались. Мир покачнулся, тьма медленно все затмевала. Двери лифта закрылись. — На нижний, как тебе и нужно, — добавил Герман, глядя, как тело врача обрушивается на холодный пол. Кнопка "B3" мигнула красным.

***

Ночь была гнетущей, как тяжёлое покрывало что накрыло больницу. В коридорах царила безмолвная пустота, только тихое эхо собственных шагов прерывало глухую тишину. Свет в лаборатории мигал тускло, словно не желая пробудить спящих. Альва лежал в своей бездне, мир вокруг казался размытым и неощутимым, словно сны проникли в реальность, а грани между ними стерлись. Воздух был пропитан резким, химическим запахом, знакомым до боли. Это был запах его лаборатории, запах спирта и старой техники, что висел в каждом углу этого здания. Сквозь туман в сознании он отчетливо слышал ритм собственного сердца, медленный, но настойчивый. Биение гулко отзывалось в висках, перебивая слабый шёпот окружающей пустоты. И рядом тихие звуки, шорохи, будто кто-то аккуратно и методично что-то делал. Герман. Холодный, уверенный, неподвижный. Его дыхание звучало ровно и размеренно, в резком контрасте с растерянностью Альвы. Каждое движение Германа казалось отпечатком в этом мраке, ощутимым, но непостижимым. Лоренц с трудом опирался спиной о холодную стену, чувствуя, как колени подгибаются, а всё тело будто размывается. Тяжело дышать, дышать... Грудная клетка поднималась в быстром ритме, сердце начало выбиваться из груди, он не мог вдохнуть, буквально начал задыхаться. Тишину нарушил его кашель, а затем тихие и уверенные шаги. Учёный наклонился над Альвой, в руке блестел ещё один маленький шприц с прозрачной жидкостью. Без лишних слов Герман аккуратно проколол кожу в области плеча, холодный укол, который тут же разлился по венам, заставляя сознание доктора вернутся назад, вдохнуть воздух по настоящему. — Спокойно, — прошептал Герман с ехидной усмешкой. — скоро всё станет ещё интереснее. Альва пытался что-то сказать, но слова застряли в горле. В его мутном взоре мелькнул блеск. Обручальное кольцо оказалось в чужих руках. Его собственное кольцо, то самое... Герман ухмыльнулся, глаза блестели от злорадства. — Не замечал что оно у тебя было, женат значит? Психиатр пытался понять, где он и что происходит, но мысли путались, как клубок ниток в темноте. Его голова кружилась, сознание скользило по краю пропасти. — Ты серьёзно? — голос Германа звучал тем же эхом. — Вот так и лезешь к моему сыну, будучи женатым? Какой же ты омерзительный... Холодный пот проступил на лбу. Альва не мог вырваться из этого оцепенения, только слушал, как Герман продолжает: — Знаешь, сколько я вложил в Луку? Сколько вложил в проект? Все силы, всю душу, ради этого... А ты... Ты просто паразит, что жрёт чужую боль и пытается казаться героем. Зееман наклонился ближе. Теплое дыхание стало ощутимо на шее, он нарочно приблизился так, так близко... — Я похож на него, верно? — прошептал он с наигранной жалостью, что резала больше, чем злоба. — Почему ты лезешь к нему, а не ко мне? Почему любишь его? Не меня? Ты боишься? Слова повисли в воздухе, как острое лезвие, пронизывая насквозь. Сердце застучало учащённо. Лоренц отрицательно качнул головой. Он пытался открыть рот, выговорить хоть что-то, оправдания, протест, мольбу, но горло словно сжало невидимой рукой. Всё вокруг исчезало, оставалась только эта фраза, звучащая эхом в каждой клетке тела. Мир вокруг расплывался и уходил в бесформенную тьму, а голос Германа становился всё громче, словно вспышки агрессии, которые нельзя заглушить. — Почему не ко мне? — повторил Герман с обидой. — Ты боишься меня, Альва? В этот момент вся гордость и уверенность которыми доктор так долго пытался себя защитить, рухнули под тяжестью простого, но разрушительного вопроса. Он лежал, беспомощный, готовый вот-вот потерять сознание, однако, Герман продолжал. — Ты думаешь, я сломлен? Что я просто тень, прошлое которое стоит забыть? Нет. Я тот, кто остался стоять, когда ты пал. Ты разбил всё, что мы строили, а теперь пытаешься спрятаться за Луку, мерзость. Герман наклонился ещё ближе, к самому уху. — Но я вижу насквозь тебя, Альва. Ты слаб, и это твой конец, — он медленно опустился рядом, его тень ложилась на Альву, словно тяжелый гнетущий свод. Он не спешил, не торопился, каждое движение было продумано, холодно и безжалостно. — Ты думаешь, я просто скажу "прощай" и уйду? — прошептал он, прикасаясь к лицу Альвы ладонью. — Нет. Ты должен почувствовать то, что я испытывал. Почувствовать свою слабость, свою боль, своё бессилие. Рука сдавила плечо. Лоренц скорчился от боли, любое прикосновение резало как нож, но именно эта боль, приводила его в сознание. — Ты нарушил все правила. Ты разрушил всё, что мы строили вместе. С каждым словом давление становилось всё ощутимее. Учёный не собирался останавливаться, слова превратились в действия, и граница, отделявшая унижение от физической силы, была стремительно перешагнута. Альва ощутил резкий толчок бессилия, каждое движение внутри него отзывалось холодом, болью и стыдом. Время будто распалось на отдельные рваные кадры... Боль была резкой, как вспышка. Она будто разлилась под кожей. Глухо, тягуче, как яд растекающийся по венам. Это чувство, не только телесное, но и душевное, как будто что-то в нём надломилось навсегда. Будто скальпель прошёлся по самому центру, не по телу, а по тому что держало его в цельности все эти годы. Каждое прикосновение, каждое слово Германа звучали как издевка над чем-то святыней. Словно он знал, куда бить, знал, что отзовётся особенно болезненно. Унижение впитывалось в кожу, в горло, в самые лёгкие. "Я похож на него, верно?" — из раза в раз приносилось в мыслях. Пространство вокруг пульсировало, стены казались, то близкими, то уходящими в бесконечность. Свет из лампы над головой был слишком тусклым, будто сам Бог не захотел смотреть. Вкус во рту, горький, металлический, кровь... Атмосфера напоминала игру на расстроенной скрипке, где каждая нота – не звук, а судорога по нервам. Что-то дрожало в воздухе, неуловимое и липкое, как дыхание за спиной, которого не должно быть. От присутствия Зеемана веяло не теплом, а гнилым паром из глубин чего-то глубоко неправильного. Он был слишком близко. Его присутствие не будоражило – оно омерзительно проникало, как насекомое в ухо, оставляя после себя зуд и грязное отвращение к себе самому. Он не чувствовал ног. Или рук. Со временем он не чувствовал ничего. Боль прошла, а за ней, странное и омерзительное послевкусие. Пахло потом. Химией. Стыдом. Он лежал, уставившись в потолок, и знал, пути назад уже не будет. Что-то умерло. Не громко, не театрально, просто исчезло. Как лампочка, потухшая в один миг. Издалека сквозь толщу собственного дыхания, он услышал шаги, чьи-то, чужие. Не Германа, тот давно ушёл, оставив за собой тишину, гуще, чем сама ночь. Тишину в которой даже тени не осмеливались шевелиться. Альва остался лежать на холодном полу, чувствуя, как слабость растекается по телу вместе с безжизненной дрожью.

***

Ночь Луки к счастью прошла спокойно. Он оставшись один, впервые за долгое время ощутил какую-то тихую уверенность, как будто всё наконец выровнялось. Альвы рядом не было, но это почему-то не вызывало беспокойства, наоборот, казалось естественным. Может все таки не так плохо быть свободным? Лука даже заснул быстро, без мучений и без лишних мыслей, он наконец почувствовал что ничто его не тянет вниз. Но утро пришло, и с ним нехорошее ощущение в груди. Он почти машинально вышел из палаты, встретив мимо проходящую медсестру Мию, которая по всей видимости шла именно к нему. — Доброе утро, Бальза. Извините, я задержалась. — Все в порядке. А Лоренц тоже? Разве он не должен уже прийти? — голос был спокойным, но взгляд внимательный, напряжённый. — Мм... Наверное, он просто немного опаздывает, — медсестра подняла глаза от бумаг, натянуто улыбнувшись. — "Наверное"? — Лука прищурился, — вы же его знаете. Он никогда не опаздывает просто так. Она смутилась, отводя взгляд. — Знаю, но... он сказал, чтобы я не подходила к нему. Не тревожила. Ничего не говорила. Простите, я правда не знаю. Это прозвучало слишком странно. Лука даже не сразу среагировал, но когда дошло, внутри что-то нехорошо дернулось. Альва бы не стал. Он бы точно так не сказал. Или сказал бы, но по-другому. И вообще, он бы предупредил. А если не предупредил, значит, что-то не так. Даже если держал обиду на медсестру. Он кивнул. И больше ничего не сказал. А спустя несколько минут уже шел по коридору, тихо и быстро, скользя вдоль стены. Раз уж Альва сам не возвращается, Лука пойдёт за ним сам, ключи ведь при нем! Ничто не помешает побыть в холе, и встретить его самолично. Однако спустя немалое количество времени, никто не пришел. В голову ударили самые ужасные сценарии. Пациент нахмурился, сжимая в руках ключи, а затем направился в ту самую часть здания, куда доступ ему был запрещён. В лабораторию.