White tombstone

Тишина. Только едва слышное тиканье часов разделяло сей гнетущую атмосферу, эти слова... тон голоса. Лука замер, не сразу понимая, что услышал. Слова Альвы не были громкими. Они неслись не упрёком и не требовали объяснений. Но в них звучало то сухое, безапелляционное "уходи", за которым не было ни сочувствия, ни уговоров – лишь стена, за которую тот не имел права заглядывать. Он выпрямился, в лице мелькнуло недоверие. Даже не обида – скорее, оскорблённое удивление, как если бы его ударили не кулаком, а равнодушием. Он ожидал чего угодно: крика, упрёка, отвращения. Но не этого ледяного безмолвия, не этой уверенности в том, что разговор окончен. Тишина затянулась, сгустилась между ними, как запоздалый дым от чего-то сгоревшего. Альва не смотрел в глаза, кажется он чего-то боялся, или наоборот, сдался. Лука отступил на шаг, машинально, опасаясь, что если задержится ещё хоть секунду, то сорвётся. Челюсть сжалась, взгляд стал острым, тяжёлым. Сердце отдавало удары в виски. Его дыхание участилось, не от тревоги, от ярости. — Вы ведь знали, чем всё закончится. С самого начала. — спокойно промолвил юноша, с ноткой чего-то напряжённого, хрупкого, как поверхность стекла с множеством трещин. — Зачем вы вообще со мной связались, если не могли вынести? Или думали, что я сломаюсь под вами, как все остальные? Он сделал паузу, словно действительно ждал ответа, или проверял, хватит ли у старшего смелости сказать хоть слово. Ответа не было. Бальза усмехнулся. — Мне не нужна была ваша любовь. И вышел, не обернувшись. Только звук закрывающейся за ним двери остался в кабинете, слишком громкий, слишком явный, чтобы это можно было назвать уходом. Альва остался неподвижным. Не шевельнулся, даже когда за Лукой захлопнулась дверь. Резко, неестественно... довольно громко для пустого кабинета. Фраза отозвалась эхом, как если бы она задела не только разум, но и что-то глубже, старое, уже, казалось бы, заброшенное, но всё ещё живое. "Мне не нужна была ваша любовь." Она прозвучала не просто как отказ. В ней был вызов. Отторжение. Отрицание всего, что Альва так старательно прятал, сдерживал, подавлял. Отрицание той любви, которую он позволил себе вопреки здравому смыслу, профессиональной этике, безопасности. Губы его дрогнули. Лёгкое движение, незаметное со стороны, но выдавшее трещину в сдержанности. Он не сел назад, не сделал ни шага. Просто стоял, чувствуя, как напряжение охватывает всё тело, будто холодом изнутри. Спина ноет от усталости, пальцы едва заметно дрожат. Внутри всё тонет в вязком ощущении стыда и боли, для которого даже нет подходящего названия. Он ведь знал. Догадывался, что всё так и закончится. Но почему-то всё равно надеялся, пусть на малость, на то, что Лука останется. Что поверит. Что поймёт. Виноватым остался Лоренц. Пренебрегая собственными чувствами, он всё равно вернулся за стол, сел, склонился над бумагами – не из долга, а из инерции той же, из жалкой попытки заполнить чем-то тишину. Он дописывал отчёт, делал пометки в карточках, вычёркивал имена и ставил подписи с той же безличной аккуратностью, с какой врачи оформляют покойников. Движения стали рваными, плечи опущенными, взгляд не сосредоточенный, а стеклянный. Альва механически доигрывал свою роль. Едва не забыв выключить настольную лампу, когда уже стоял на пороге кабинета. Выйдя из больницы, его встретил снег, тот же, что шел на протяжении всего этого времени. Стабильный, спокойный. Шарф он накинул рассеянно, будто по привычке, не чувствуя, как ветер пробирается под пальто. Ступеньки дались тяжело. Каждая – как усилие выйти из самого себя. Во дворе, где тусклые фонари с трудом пробивали снег, ветер поднимал сыпучий белый прах, словно выметал улицу от последних следов жизни. Машина стояла на месте, затянута тонким слоем инея. Он привычно достал ключи, открыл дверь, но не сел сразу. Замер, как прежде, перед тем как уехать. Лоренц обернулся, не к больнице, а выше, к четвёртому этажу. Туда, где в это время часто горел тёплый свет и мелькала знакомая тень. Лука. Этот странный вечерний ритуал, когда он провожал его взглядом, хотя ни разу об этом не говорил. Просто стоял у окна, иногда прикасаясь к стеклу, иногда с книжкой, не отрывая взгляда, пока Альва не тронется с места. Сегодня окна были тёмными. Ни света, ни тени. Только свет собственных фар. Он смотрел долго, пока глаза не заслезились от ветра. Пока не понял, что ждать нечего.

***

Мысли не отпускали. Не давали спать, не позволяли расслабиться, ни о каком отдыхе речи не шло. Все грузом легло на него, как и двое старших сразу же, что постоянно перетягивали одеяло на себя. Это изматывало. Лоренц исчез. И нет, не угодил в ловушку Германа, он ушел добровольно. Просто взял два выходных и будто растворился. Это ощущалось как наказание – молчаливое, хладнокровное, продуманное. Что он этим добивается? Что хочет доказать? Лука не знал, но раздражение нарастало. Особенно отсутствие возможности увидеться с Германом, в чем конечно же посодействовал сам Альва. Это выводило из себя! Он бесился. Внутри всё кипело, особенно когда снова оказался наедине с дневником. Листал страницы, вглядывался в записи, в собственные каракули. Как он вообще здесь оказался? Не единой правды, лишь догадки. Он ведь пришёл сюда из-за отцовского эксперимента? Пришёл добровольно, ведомый памятью, идеей. И по нелепому совпадению или воле судьбы – оказался в руках именно у Альвы. Было ли это случайностью? Почему Лоренц с самого начала вёл себя по-доброму? Почему смотрел мягко, говорил спокойно, будто заботился? Неужели.. из чувства вины? Не из привязанности, не из симпатии, а просто из-за жалости? Эта мысль грызла изнутри. Съедала. Лука ощущал себя ничтожным, будто все тёплые моменты – не более чем подачка. Снисхождение. Милость палача. Бальза сидел в напряжённой тишине, пока медсестра, вечно внимательная, наконец не ушла. Парень остался один. И вдруг – голос. Узнаваемый, родной, с хрипотцой. Голос, который заставил его чуть выдохнуть, позволил уголкам губ дрогнуть в облегчённой улыбке. Но радость погасла так же быстро, как вспыхнула. На этот раз у Германа, похоже, была другая цель. Он попросил следовать за ним, не задавая лишних вопросов. И место, туда куда он его привел, было отнюдь не знакомое, а оттого пугающее. — Сегодня я кое-что тебе покажу, — с невозмутимой уверенностью произнёс Герман, закрывая за ними дверь. Его голос звучал так, будто он предлагал прогулку, а не сеанс вмешательства в сознание. — И, быть может, помогу тебе кое-что вспомнить. Готов? Знаю, что готов! Он склонился ближе, почти по-отечески взъерошив волосы Луки, тот самый жест, что мог бы показаться тёплым, если бы не лёгкий электрический холод, пробежавший по коже. Лука вздрогнул. Всё происходящее внезапно стало слишком конкретным. Он сел в кресло, позволил себя пристегнуть ремнями, но в глубине души закралось странное чувство, словно его сейчас не лечить будут, а.. фиксировать. Как образец. Как нечто, что должно подчиниться. Пациент наблюдал за движениями врача, за тем, как тот проверяет проекторы, как блестит игла в прозрачном шприце. У него не было оснований не доверять, и всё же... что-то внутри подсказывало: что-то не так. Герман мельком взглянул на него. Подмечая встревоженное выражение лица сына, кидая ободряющую фразу. — Эй, это будет немного неприятно, но необходимо. Не волнуйся, ладно? — Что ты собираешься делать? — голос юноши дрогнул, но он пытался удержать ровный тон. — Думаешь, это сработает? Это всё выглядит странно... Он перевёл взгляд на светильники, холодные лампы неприятно нависали сверху. Игла же, ещё не касалась кожи, но он уже чувствовал напряжение в теле. Инстинктивное. Как перед вторжением. — Да брось, сработает конечно. Нет поводов для беспокойства. Ты вот лучше скажи, почему тебя контролировала Мия? — внезапно спросил нейрофизиолог, дабы перевести тему. — По-моему, это не её обязанность. Вопрос застал врасплох. Лука нахмурился. — Я не знаю... — голос Луки звучал глухо, приглушённо. Он попробовал пошевелиться, но ремни, плотно затянутые вокруг тела, не дали даже толком вдохнуть. — Возможно, Альва поручил. Он сам... не появлялся. — Ах вот как, — с издёвкой отозвался Герман, склонившись чуть ближе. — Насколько я слышал, Альва взял выходные. Ну и пусть катится к чёрту. Зееман махнул рукой, а затем подобрал заранее подготовленный шприц. — Смотри, сейчас я введу тебе препарат. Только не дёргайся, понял? Всё работает, всё рассчитано, — голос был ровный, даже несколько весёлый. Однако Луке было вовсе не весело. Парень нервно сглотнул ком в горле, встревожившись от одного вида иглы. Отец же, не медля поднёс ту к обнажённой руке и, не давая времени на обдумывание, вогнал дозу под кожу. Раствор представлял собой коктейль: психотропы активизирующие память, и ноотропы – для усиления работы когнитивных центров. Герман вдохновлялся экспериментами на животных, когда разрабатывал метод. И был уверен: если всё пройдёт гладко – даже самые глубоко вытесненные воспоминания начнут подниматься на поверхность. Лука мотнул головой, прикусывая губу. Все это было неприятным, пугающим. Юноша ощущал как жидкость протекает по венам, как пробирается в голову, так неприятно, так... тревожно. Он никуда не может деться! Бальза задышал чаще, неровно. В теле пробежала дрожь, не от боли, скорее от внутреннего давления, как будто мозг начал ворочаться, пробуждаясь от сна. Герман тем временем включил световой проектор. Комната наполнилась мягким, пульсирующим светом, в такт с дыханием. От золотисто-тёплого до холодного белого, волны цвета как будто просвечивали сквозь череп. — Сконцентрируйся, — негромко сказал он, вращая колесо, регулируя частоту импульсов. — Подумай о том событии, которое хочешь вернуть. Знаешь ли какое? — Я.. я.. — Лука жмурится не сколько от странных ощущений, сколько от света, неприятно попадающий в глаза, его будто сдавили со всех сторон. Теперь еще и нужно было думать над ответом для отца, разве он может просто так взять и вспомнить? — Что случилось тогда? Что ты чувствовал? Бальза довольно долго молчал, собираясь с мыслями, да и пытаясь прийти в себя, но с каждой минутой он лишь больше погружался в уж очень глубокое нечто, теряя связь с реальностью. Вопрос прозвучал повторно, что-то щелкнуло внутри, но что именно, тоже вспомнить не удавалось. Он хмурится, его будто заполняла резкая ненависть, но к чему? Воссоздать всю картину не получалось, точнее то, что было перед катастрофой, вспомнились только чувства, бурные и негативные. Лука дёргается, пытаясь найти нужные слова, а уж тем более проговорить их, что получалось с превеликим трудом. — Я не знаю… мне… плохо, — прошептал он, с трудом шевеля губами. Свет над головой вспыхнул резче, и комната, казалось, заколыхалась. Тени ожили и метались по стенам, будто пламя. Лука зажмурился. С каждым новым всплеском света его охватывало всё сильнее: слабость, тошнота, тревога. Герман бросился к панели, начал сбавлять интенсивность. Но проекторы лишь мигнули, затем заискрили – свет вспыхнул хаотично, словно не подчинялся больше командам. Всё пошло не так. Мужчина замер, затем с натянутым спокойствием бросил: — Это... это нормально. Это часть процесса! Ты должен пройти через это! Он пытался сохранить контроль, делая вид, что всё как прежде. — Постарайся вспомнить. Лука, ты должен. Почему тебе плохо? Что ты чувствуешь? Что видишь? Голос Германа звучал всё ближе, он оставил приборы и подошёл, опустился к креслу, сжал плечи юноши, крепко, будто передавал свою решимость. — Скажи. Я рядом. Я верю в тебя. Сначала перед глазами всё плыло, образы появлялись рваными пятнами, расплывались, теряли очертания. Свет давил даже сквозь сомкнутые веки. Но затем всё стало немного яснее. Бальза чувствует: он что-то делает. Толкает, срывает, ломает. Руки его, движения его, но восприятие будто раздвоено: он не только действует, но и наблюдает со стороны. Невозможно понять, сон ли это, или вспышка прошлого. Всё слишком зыбко. — Я... я зол, — прошептал Бальза, сжав кулаки, тщетно дёргаясь в ремнях. — Я что-то натворил... но почему? Я не понимаю... Гнев, острый и мгновенный, вспыхнул внутри, такой яркий, будто только что. Он что-то увидел. Бумаги. Найденные внезапно. Что-то в них вывело его из себя, настолько, что всё померкло. В памяти возник кабинет, неясный, едва различимый. Он знал, что случилось что-то страшное. Но не чувствовал боли, только осознание: это было плохо. Очень плохо. Что-то мелькнуло вновь, не взрыв, нет. Скорее резкий всплеск. Всё произошло слишком быстро. — Это было случайно... хватит, хватит! — голос его стал прерывистым, Лука тонул в собственных ощущениях. Препарат рвал сознание изнутри, затапливая болью. Он откинул голову, зажмурился, слишком ярко, слишком тяжело. Что-то ещё двигалось на краю зрения, смутные тени, силуэты, но они рассыпались, не даваясь в руки. Паника охватила с ног до головы. Однако Германа это, вовсе не беспокоило. Мужчина улыбнулся краем губ, уловив знакомые признаки действия препарата. Он знал, что эффект пошёл, глаза сына метались, дыхание сбилось, тело напряглось. Только вот сам Лука явно не разделял его удовлетворения: страх, злость и паника охватили его, он дергался, будто в попытке вырваться, но ремни держали крепко. Зееман, не теряя самообладания, сжал его плечи сильнее и тихо, почти шепотом, начал говорить успокаивающим тоном, уговаривая не сдаваться, продолжать копаться в памяти, идти дальше, к самым глубинным воспоминаниям. Но напряжение росло. Состояние сына стремительно ухудшалось, ему пришлось все же сделать паузу. — Тише... тише, — пробормотал он, мягко прикрывая ему глаза ладонями, отсекая от избыточного света. — Я же говорил: ты хотел убить. И ты сделал это. Неужели ты не помнишь, как сильно злился? Это не ошибка, Лука. Это было твоё решение. Он склонился ближе, голос стал настойчивее, цепкий: — Теперь ты мне веришь? Считаешь себя чудовищем? Так скажи. Скажи вслух. Я хочу знать, что ты чувствуешь. Всё, до последней мысли. Лука отрицательно помахал головой. Дышать было трудно, короткими, рваными вдохами он пытался вернуть себе контроль, но всё только усиливалось, особенно после слов Германа. Что он вообще говорит? Или это у него в голове всё смешалось? Лука не был уверен – мысли скользили, реальность ускользала. Рот еле шевелился, тело дергалось, он мотал головой, пытаясь стряхнуть с себя чужие руки, словно от них и шла вся эта невыносимость. — Нет... это... это было случайно! — голос срывался, ломался. — Я не хотел! Я не хотел убивать... Я не... — ремни впивались в запястья, движения становились всё резче. — Здесь ничего ужасного, ты... ты не понимаешь! Он дернулся еще раз, уже в отчаянии: — Отпусти меня! Мне не нравится это! Пожалуйста... я не чудовище... я не ужасный... Я не похож на тебя. Я не хотел, я не хочу быть... — Правда? — Герман прищурился, наблюдая за ним почти с усталой жалостью. Почему он так упорно отказывался признать очевидное? Мужчина вздохнул, будто с сожалением, уже понимая, что внушить это силой вряд ли удастся. — Посмотри на себя, — сказал он, обойдя кресло и наклонившись, чтобы сказать прямо в лицо. — Ты злился. Ты поступил так, как чувствовал. Он это заслужил. Тебе не за что винить себя. Он выпрямился, заглядывая в глаза, словно проверяя, сработали ли слова. — Это не делает тебя чудовищем. Ты поступил как считал правильным. Ты ведь мой сын, разве не так? У тебя моя кровь, не пытайся это отрицать. Прими это. Он говорил спокойно, вот только в голосе было что-то ласковое, как будто он убеждал ребёнка в чём-то важном, сокровенном. — Вспомни. Подумай, Лука. Ты ведь знал, что тебя обманывают. Это была ложь, подлая, грязная ложь. А ты ненавидишь ложь.. так же, как и я. Слова звучали просто. Нежно. Герман знал, как подобрать нужный тон, как подать информацию, дозированно, но с достаточной убедительностью, чтобы ею можно было заразиться. Но кажется... Ничего из этого не работало, должным образом точно. Лука не хотел верить в это. Он сказал это Альве, сказал это себе. Но не верил. Герман его не слушал. Не отреагировал на мольбы, лишь продолжал своё дело, методично, упрямо, будто не слышал вовсе. Какой ответ он пытался вытянуть? Какую правду хотел услышать? Бальза жалобно застонал, рванулся – тщетно. Дышать становилось всё труднее, в груди теснилось, в висках билось, свет снова хлестал по глазам, слишком ярко, слишком больно. Он зажмурился, но пульсирующие вспышки прожигали веки изнутри, будто и там горел белый огонь. Горло перехватывало, парень хныкал, всхлипывал, чувствуя, как глаза наполняются влагой. Он не мог ответить. Только двигал ногами, бессильно и в панике. А в голове, вспышка за вспышкой, разрозненные картинки, обрывки воспоминаний. Всё повторялось. Всё начиналось с начала. Это был проект Германа. Его игра. Его ошибка. Тот самый конфликт. Именно он. Лука не хотел убивать. Не хотел этого. Не хотел боли. Но всё произошло. Быстро. Слишком быстро. Всё вышло из-под контроля. Щелчок в голове – и сцена исчезает. Он дома. Бумаги, записи, учёба. Повседневность всего на миг. Вкус утраченной нормальности. Но тут же, обратно. Обратно туда. Кошмарный день. Запах гари. Взвизг металла. Тело, вывернутое болью. Слёзы катились уже по лицу. Не только от страха, не только от памяти, от настоящей боли, что резала изнутри, ломала, стирала личность. Он захныкал, захлебнулся в собственных рыданиях, дернулся, пытаясь хоть как-то дать понять: хватит, довольно, помоги. Но открыть глаза он уже не мог. Тело не слушалось. Лука знал, что Герман всё ещё рядом. А он словно и не замечал, стоял молча, склонившись над сыном, внимательно наблюдая за каждой судорогой, каждым напряжением мышц. Взгляд его был холоден, сосредоточен, почти расчетлив. Он ждал ответа, нужного вывода, нужного воспоминания. Всё остальное казалось ему неважным, даже тихие хрипы, даже всхлипы, даже хныканье, что прорезалось всё чаще. Однако одна мысль... Плечи Луки задрожали иначе. Судорога прошла сквозь всё тело, не от препарата, не от злости. Он ревел. Не капризно, не истерично, по-настоящему. Беззащитно, как ребёнок, которому больно не только телом, но и тем, что его не слышат. Зееман замер. Он не ожидал. Не готовился. Его ладони соскользнули с кресла, пальцы на мгновение растерянно повисли в воздухе. Врач смотрел, и не верил. Влажные щеки, хриплое дыхание, слезы, которые катились, не переставая. Бальза не звал его, не обвинял, он просто страдал. Без слов, в темноте, ослеплённый, замученный. — Лука? Герман резко нагнулся, торопливо начал расстёгивать ремни, руки дрожали, впервые за долгое время. Всё происходящее выскользнуло из-под контроля, жаль понял он это, поздно. Ремни звякнули. Юноша безвольно обмяк, но не потерял сознание. Он всё ещё дрожал. Старший обхватил его, осторожно. Прижал лицо сына к своему плечу, закрыл собой от света, от всего, что продолжало давить. Ладонью закрыл затылок, другой рукой поддержал под спину. — Тише, всё хорошо... — наконец прошептал он, тихо, как мог, но голос дрогнул. Не от усилия. От вины. В какой-то момент все затихло, как и свет, позволивший ему расслабить глаза. Лука обессилено лежал на чужом плече, пытаясь прийти в себя. Будто его наполнили до краев и опустошили одним резким движением, уж очень... неприятно. Парень хотел ответить, но не получалось, на этот раз он даже не смог разомкнуть губ, будто отключившись на плече старшего. Теперь он чувствовал свои настоящие, нынешние эмоции, быть точней неприятная обида, которую не получилось показать. Глаза болели от непрерывного света, руки, на которых остались следы ремней, ныли от резких движений ранее. Но наконец он поднимает их, дабы с трудом оттолкнуть Германа, хоть и получается просто слабо дотронуться до него. — Верни меня назад...

***

Зимнее утро. Свет от окон отражался от бледных стен, растворяясь в тишине коридоров. Всё будто снова вернулось в колею: сотрудники мельтешили с папками, пациенты плелись на процедуры, обед вызывал равнодушные взгляды, а новости в ординаторской стали чересчур пустыми. Альва вернулся на работу после двух выходных. Почти восстановился. Почти. В теле ещё оставалась слабость, но больше давил не надлом, а гнетущая ясность. Всё, что он мог, он уже потерял. Или отдал сам. Он больше не заходил к нему. Имел возможность, но не дух. Теперь все трое оказались врозь, каждый занимался своим: Герман своими маниакальными идеями, Лука с неизвестным багажом внутри, а Альва с чем-то сломанным, что он даже не пытался называть. Ранее размытая граница вдруг стала непереходимой. У каждого теперь была своя рутина. Своя тишина. Свой страх. Лоренц с головой ушёл в работу: оформление, отчёты, рекомендации, жалобы. Говорить легче, чем думать. Протокол безопаснее, чем чувства. Он избегал четвёртого этажа, даже случайно не поднимался туда. Достаточно было одного взгляда Луки, чтобы всё снова развернулось перед ним, как на расплавленной плёнке, и он не мог себе этого позволить. Не сейчас. Не снова. Однажды глубокой ночью он шел по коридору в сторону склада, лекарства для пациентов закончились, а доставка запоздала. Он не хотел будить младший персонал. Проще дойти самому, чем тревожить остальных. Шаги глухо отдавались в пустом крыле. Коридор был тёмный, освещённый лишь редкими лампами. В этом мёртвом молчании вдруг послышался шёпот, осторожный, торопливый. Дверь в служебное помещение была приоткрыта. Альва замер на секунду, затем толкнул её. Внутри двое пациентов. Одна знакомая буйная Трейси, а другой менее знакомый Илай в смирительной рубашке. Второй, завидев врача, побледнел: — Простите... доктор Лоренц, мы ничего не воруем, мы просто... не говорите Джозефу, пожалуйста... Они зашептались ещё быстрее, объясняясь, сбиваясь на полуслове. Альва не перебивал. Он молча смотрел, чего хватило, чтобы страх в их голосах стал почти осязаемым. — Нет! Воруем, мы же честные да, Илай? Позвольте уйти! Хоть разок пожалуйста, вы ведь не такой как Джозеф, в конце концов самый адекватный врач в больнице! Это поможет нам в будущем. — умоляюще продолжила Резник, нервно усмехаясь от своей очевидной лести. — Мы просто не можем тут оставаться. Это не лечение. Он планирует что-то... мы не хотим умирать. Не хотим, чтобы нас снова связывали... это больше не больница. Вы ведь прекрасно понимаете нас да? Мы... Она не договорила. Альва не спросил, кто "он". Это и так было понятно. — Заберите с собой Луку, — тихо произнёс врач. Молчание затянулось. — Что?.. — переспросил второй, не веря в услышанное. — Вы ведь планируете сбежать? Заберите его. Он не должен оставаться с Германом. Он не понимает, а я не могу его выписать. Официально – невозможно. Украсть – абсурдно. Только вы. — Он не пойдёт, — нерешительно выдохнула Трейси. — Он же привязан к вам. Он вас ждёт! И слепому понятно. А ждёт ли взаправду?

***

Он не помнил, как заснул и как оказался в своей палате. Последнее, что отпечаталось в голове, чужие руки, тяжесть дыхания и пронзительная, звенящая тишина. Просыпаться было отвратительно. В теле не было боли, но всё внутри болело. Лука вроде бы пришел в себя, но легче не стало. Обиду не вытравить за пару дней. А воспоминания не забывались. Теперь, когда он помнил отрывки, каждый миг, каждую тень, каждое слов, становилось только хуже. Если всё было именно так... то Лоренц не виноват. Не он. А значит... значит, это всё он сам? Лука? Правда? Он сделал это? Ответ отталкивал. Хотелось забыть, придумать другое объяснение, обвинить кого угодно. Но перед глазами стоял тот же человек, с усталым взглядом и слегка вьющимися светлыми волосами, он столько раз вытаскивал его обратно. А Лука... так глупо от него отгородился. По собственной воле. Так зачем он всё это делал с самого начала? Почему нянчился с ним, спасал, терпел? Эти дни были одинокими. Нестерпимо. Даже Герман приходил редко, и чаще молчал, словно что-то просчитывая. Всё вокруг стало ровным, мертвенным. Никто не кричал, не спорил. И от этого казалось, что больница уже умерла, а он здесь – единственный, кто остался жив. Самое неожиданное, и интересное что случилось, это наверняка визит. Давние знакомые. Те самые ребята с первого. Лука не сразу узнал их, теперь в их лицах было что-то другое, больше страха, меньше бравады. Они говорили быстро, взволнованно, о каком-то побеге, ночью... Хотели при том забрать его с собой, что за чушь! — Зачем вам всё это? — спросил он, не скрывая подозрения. — Это же очевидно! Хочешь и дальше гнить здесь? Помимо поехавшего Джозефа тут ещё и Герман появился. Нельзя тебе быть с ним, нельзя. Ты не знаешь всех красок, экскременты его до добра не доведут... Лука хотел рассмеяться, но не смог. В словах была правда. Или хотя бы что-то, от чего его самого холодило в груди. — Я никуда не пойду. Меня там точно никто не ждёт. И одному мне всё равно не справиться. — сказал Бальза просто. И даже не пытался сделать вид, что решение далось ему трудно. Те лишь хмуро зыркнули, но ничего не сказали. Они сразу знали что последует отказ, знали что ничего из этого не выйдет.

***

Ночью больница становилась иной. Пустая, тягучая. Свет в коридорах едва мерцал, будто боялся высветить то, что пряталось в глубине. Лука шёл медленно, прислушиваясь к каждому скрипу. Ни один дежурный не остановил его. Он шёл туда, где пахло медицинским спиртом, металлом и чем-то невыносимо сладким. Лаборатория. За стеклом – слабый свет. Тень. Движение. Герман был на месте. Он стоял, склонившись над столом, что-то записывал в блокнот. Криво. Быстро. Не замечая, что буквы сливаются. Справа был микроскоп. Рядом находился тонкий шприц и росток в пробирке. Лука помедлил. Но вошёл. Герман не обернулся, словно знал кто у нему прийдёт, и был верен в своей интуиции. — Пап... ты сильно занят? Он не знал, с чего начать. Разговор, которого избегал. Обиду, которую хотел отложить. Или вовсе совсем другое? — А, да, слушаю! — оживлённо отозвался учёный. — Я тут думал. А твой газ... он точно безопасный? Герман поднял голову. Медленно обернувшись. На лице ничего кроме легкого удивления. — Газ? — переспросил он, поворачиваясь всем корпусом. — Ну… в определённых дозах, да. Почему ты спрашиваешь? Лука пожал плечами. Не хотел звучать обвиняюще. — Просто... мм, вспомнил что мне говорила тогда Изабель. Что она чуть не задохнулась. И что эффект странный. Необратимый. Герман усмехнулся, и снова наклонился к микроскопу. Поворачивая ручку фокусировки. — Ха, она понятия не имеет, о чём говорит. И ты тоже. Газ влияет на все сразу. Регенерация. Очистка. Да, реакция бывает тяжёлой. Но если ты хочешь настоящих результатов, без этого никак. Хочешь попробовать? — он резко обернулся, взяв в руки шприц. — Могу сделать укол, могу пустить газ. Что предпочтёшь? Лука напрягся. Не от страха, скорее от резкости. — Я... нет. Спасибо. Не думаю, что готов. Изабель это другой случай. — Она не умерла, если ты об этом, — хмыкнул Герман. — Я вообще не понимаю, откуда у всех эта фиксация на смерти. Всё, что мы делаем, это чтобы обойти её. Отказаться. — Но у неё были побочные эффекты, — тихо добавил Лука. — Ты ведь сам сказал, что она пыталась.. — он осёкся обернувшись на шум к той ширме, за которым было неподвижное тело. Свет от лампы падал неровно, хватило лишь на лицо. Изабель. Лицо белое, губы чуть посиневшие. Она дышала, но так неритмично, будто её тело, то забывало, то вспоминало как жить. Бальза замер, прежде чем снова заговорить, уже тише: — То, что ты делаешь.. оно работает? Или ты просто веришь, что когда-нибудь сработает? Герман усмехнулся. — Оно уже работает, Лука. Просто не на всех одинаково. И да, я верю. А ты? Парень молчал. Он чувствовал, как в груди поднимается что-то похожее на тошноту, но это была не слабость. Это было отвращение. — Если всё так хорошо, как ты говоришь... зачем тогда заставлять? — Что? — Изабель. Ты говорил, что она сопротивлялась. А ты, продолжал. Наступила пауза. Долгая. В ней не было оправданий. — Потому что иначе она бы умерла, — холодно ответил Герман. — Я спас ей жизнь. Ты бы сделал то же самое. Бальза чуть прищурился. Если следовать моральной этике, он бы позволил ей умереть... Стать свободной. — Не уверен. Думаю, ты говоришь так, потому что уже перестал различать, кого и зачем спасаешь. Бессмертие мне не нужно. Быть может, стоит пока что усовершенствовать то что имеется? Герман сощурил глаза, задумчиво взглянув на жидкость в шприце, боится что что-то пойдет не так? Обосновано. — А кто сказал что я одарю тебя бессмертием? Смерть все еще неотъемлемая часть всех живых, ты можешь умереть свойственным людям путем. Я это проверил на ещё одной животинке. Так что, пока мои результаты способны только на регенерацию что и есть первым шагом к бессмертию, но уж точно не им. Мужчина смело прокрутил шприц в руке, даже не уронив его после своеобразных трюков. — И что ты подразумеваешь под побочными эффектами? Это же сущие пустяки! И возможно являются путем к чему-то лучшему. Я конечно планирую усовершенствовать свой проект, точнее, наш проект. Но без практики не будет результатов, мне нужны подопытные, понимаешь? Мне нужен ты. Ну или, поможешь мне похитить ещё одного "добровольца"? Лука хмурится, похоже что суть его слов не дошла до Германа. Было не особо приятно слышать что-то про очередную жертву, да и состояние Изабель называет сущими пустяками! Он вздыхает, приняв уж точное решение: — Нет, я не буду подопытным. Никто не будет, тебе совсем не жалко других людей? — Бальза скрещивает руки на груди, наблюдая за старшим, разве они это уже не обсуждали? Кажется что кто-то слезно обещал ему кое-что! — ты правда попробуешь это на мне, даже если с Изабель все пошло не так? А вдруг у тебя не получилось улучшить это, и для меня это будет еще мучительнее? Я уже говорил, что хочу работать без жертв, и желательно, без своей. Герман замер, а потом с явным раздражением отложил шприц на металлический поднос. — Ох да-да, конечно, — отозвался он с тягучим сарказмом, не глядя на Бальзу. — Я уверен в своём изобретении не меньше, чем ты уверен, что оно отвратительно. Вот доработаю, тогда и поговорим по-другому. Лады? Не дождавшись ответа, он сам себе кивнул и пошёл обратно к столу. Плечи его были сутулые, движения, рассеянные. Лука заметил, как он в очередной раз прикрыл рот ладонью, кашлянув в пространство. Руку же он сдержанно вытер о халат. И ни слова больше. Неужели... обиделся?