White tombstone

После того разговора прошло несколько дней. Теперь утро начиналось с чужих голосов за стенкой, с грубых шуток пациентов и небрежных реплик дежурных. Кто-то спорил о лекарствах, кто-то таскал одеяла из одной палаты в другую. Всё стало слишком обыденным, слишком громким. И слишком чужим. Лука старался не думать. Ел с остальными, иногда выслушивал рассказы, как будто интересовался – хотя по глазам было видно: не слушает. Он не спускался к Альве. И не спрашивал у персонала. Горло сжималось от самого предположения, что тот мог бы отказать ему в разговоре. Да и зачем? Он уже всё сказал. Слишком грубо. Слишком прямо. С Германом они виделись чаще. Но даже Зееман не заменял то молчание, которое было с Лоренцем. Оно было другим. Глубже. Пугающе спокойным. Герман же вечно чем-то недоволен, цепляется, провоцирует, или напротив реагирует слишком бурно да радостно. Но именно к нему теперь уходил Лука – не за утешением, а, скорее, чтобы не чувствовать, как всё остальное рассыпается. Он не скучал. Точно не скучал. Просто стало... тише. Иногда Бальза ловил себя на том, что считает дни. Думал, сколько ещё продлится это "временно". Сколько нужно, чтобы Лоренц остыл. Или чтобы он сам сдался. Но этого не случалось. Следующий вечер выдался на удивление тихим. Кто-то на этаже всё ещё спорил в голос, кто-то звал медсестру, но в комнате Луки стояла почти стерильная тишина. Он лежал на боку, глядя в окно – темнело. Он слышал шаги. Тарелки. Тихий голос в коридоре. Мяуканье той же кошки. Может, сегодня?.. – мелькнула глупая, но до боли приятная мысль. Неожиданно дверь отворилась. Вошла медсестра, с подносом и каким-то белым листом в руке. — Добрый вечер, — вежливо, без лишнего. — Ужин. И… это тоже вам, — поднос она поставила на тумбочку. Бумагу оставила рядом. — Передали, сказали что не срочно, но… — она замялась. — Лучше ознакомиться сразу. Дверь за ней мягко закрылась. Лука долго не трогал бумагу. Потом всё же потянулся, даже не смотря каков сегодняшний ужин. В руке оказался простой, ничем не выделяющийся лист. Или же не просто лист? Это оказался документ, с печатью которую он видел не впервые... "Сообщаем, что с текущего дня вы временно переведены под наблюдение доктора Хартена. Перевод утверждён психиатром А. Лоренцем. Все процедуры и терапевтические меры сохраняются согласно текущему курсу." Бальза застыл. Бумага задрожала в пальцах, часть листа смялась. Слова были сухие, чужие, как будто выдернутые из протокола. И никаких пояснений. Ни причины, ни сроков. Только – передан. Он перечитал. Потом ещё раз. Лёгкий звон в ушах заглушал всё, Лука не верил прочитанному! Неужели Альва его бросил? Вот так просто? Пациент не мог с этим смириться. Это не укладывалось в голове. Не после всего, что между ними было. "Он ведь... держал меня за руку, когда я не мог дышать. Он терпел мои истерики. Он не отвернулся, когда я разозлился, когда врал, провоцировал, смеялся в лицо. Он же сам говорил, что не может меня оставить... Альва же слушал, когда я говорил о страхах. Даже если делал вид, что это просто работа. Он сжимал пальцы в ответ, когда я касался его. Пусть ненадолго. Пусть потом делал вид, что ничего не произошло." В памяти всплывали куски – утренние обходы, совместные записи, еда на двоих в кабинете, даже его редкая, тихая улыбка, когда Лука говорил что-то глупое. "Я же видел, как ты смотрел, когда думал, что я могу умереть. Я же знал, что тебе не всё равно. Так почему ты больше не здесь? Почему даже не объяснил?" Он вспомнил, как Лоренц укрывал его пледом, думав что Лука достаточно крепко спит, чтобы не заметить этот жест. Это было хуже любых слов. "Так вот ты как решил? Просто передать меня другому?" В животе неприятно стянуло, в горле стоял ком. Он нахмурился, отбрасывая бумагу прочь. Даже если бы он сейчас выбежал из комнаты, Альвы всё равно не было бы. Он ушёл. Решил молча. За него. "Значит, ты решил, что без меня тебе легче? Ну и отлично. Посмотрим, как долго ты будешь спать спокойно." Парень резко встал, подошёл к столу, думая что от ходьбы можно было убежать от мысли. И снова... взгляд упал на бумагу. "Тебе не всё равно. Признай уже, ты скучаешь по нему. Ты... тоскуешь?" Голос в голове, такой же как у него, но чужой. Лука прерывисто вдохнул – и тут же с яростью смахнул всё со стола: чашку, блокнот, ручки. Грохот был резкий, все разлетелось по полу. — Чёрт... — сорвалось с губ, глухо. Бальза зажал руками лицо. Его начало трясти. Не от страха, на сей раз, от ненависти к себе. За слабость. За чувства. За то, что, оказывается, можно привязаться, даже если говорил себе сто раз: "не буду". "Ты же сам говорил... тоска по потерянному делает тебя уязвимым. Слабым. Жалким. Ты же смеялся над такими. Так почему тебе сейчас так... хреново?" Парень сжал зубы, отворачиваясь от бардака. Медсестра могла зайти в любой момент. — Хватит. Лука не пустил слез. Он бы никогда не позволил себе этого. Но внутри что-то дрожало. Под кожей. Под рёбрами. "Ты просто сдулся. Вот и всё. Теперь будешь сидеть тут и ждать, пока тебе не приведут нового наблюдающего. Как мило. Как предсказуемо. Как ты." Дыхание сбилось. "Он бросил тебя." — Нет. "Ты ему не нужен" — Хватит... Бальза отступил назад и резко сел на пол. Всё в груди сдавило, будто ремень затянули вокруг рёбер. Он вцепился пальцами в волосы, пытаясь остановить вихрь – безуспешно. — Замолчи. Замолчи. Замолчи... Но голос звучал всё ближе, чётче, словно изнутри. "Ты не злишься. Ты ломаешься. Тебе больно. А знаешь почему? Потому что ты скучаешь." Лука прижался спиной к кровати, воздуха не хватало. Кажется, он задыхался. Грудь судорожно вздымалась, плечи дёргались в рваном ритме. Всё тело будто сдавило невидимым обручем. Паника. Он падает внутрь себя, а выбраться не может.

***

В кабинете было тихо. Снег снова шёл за окном, медленно, упорно, как бы напоминая о чём-то, что стоило бы забыть. Альва сидел, не двигаясь, с полузаполненной кружкой в руке и бумагами, аккуратно разложенными перед собой. Он давно их подписал. Перевод Луки к другому врачу. Временный. Так он это называл. Проверка, эксперимент сам себе внушал, будто это просто метод наблюдения: "Как он справится без меня? Как я справлюсь без него?" Раньше он всерьёз подумывал о том, чтобы выписать Луку. Но тогда страх оказался сильнее. Страх, что тот не выдержит, сломается в одиночку. Сейчас он словно вернулся к этой мысли, только не для освобождения, а чтобы доказать себе, что способен отпустить. Что уже не держится. Что делает это сознательно. Лоренц не смотрел на подпись внизу. Она была аккуратная, выверенная, как всегда, и потому особенно невыносимая. Он не перечитывал ведь знал текст наизусть. Не потому что бумага важна, а потому что за ней было то, чего он сам себе не позволял признать. Тишина, пустое кресло напротив – в котором Лука почти всегда сидел боком, чуть небрежно, слишком близко, слишком дерзко. Эта пустота теперь казалось частицей какой-то другой жизни. Где всё ещё было взаимодействие, энергия, голос, взгляд. А теперь – ничего. Альва выдохнул, будто с усилием. Открыл ящик стола, зачем – неясно. Затем снова закрыл. Всё возвращалось на круги своя, только без него. Без этого присутствия, без ежедневного напряжения и облегчения, без постоянного напоминания о собственных ошибках, страхах, желаниях. Без Луки. Он снова взглянул на бумаги. Ложь была в каждом слове: "временно", "по состоянию", "во благо пациента". Всё это – красивое прикрытие того, что он просто сбежал. Не от юноши, от себя.

***

Тишина в больнице напоминала не покой, а затишье перед бурей. Стены кабинетов, загромождённые папками, казались ближе, чем были на самом деле, лампа на столе отбрасывала жёлтый круг света, вырывая лицо мужчины из полумрака. Он что-то записывал, делал какие-то пометки, пока не открылась дверь. Осторожно, как будто кто-то с другой стороны боялся нарушить хрупкое равновесие. — Герман? — женский голос звучал тише обычного. Врач не ответил сразу, лишь кивнул, не поднимая головы. Она вошла. Закрыла за собой дверь. Прошла внутрь, остановившись в метре от него. — Можно я задам вопрос? — едва слышно. — Только будь честен. Твой сарказм я не понимаю. — Смотря что ты хочешь услышать, — привычным тоном сказал он, подняв взор на гостью. — Правду или удобную ложь? Мия не улыбнулась. Села поблизости, также осторожно, словно кресло могло обжечь. — Что ты сделал с Лукой? — Я ничего не делал, — равнодушно бросил Герман. — Он сделал выбор. Я всего лишь показал ему дверь, в которую он вошёл самостоятельно. — Ты разлучил его с Альвой. Ты знал, что это его держит. Почему ты... — Потому что он не должен зависеть от чужой воли, — перебил врач снова. — От вины Альвы. От его опекунского мазохизма. Я хочу чтобы он жил самостоятельно, не в тени, как когда-то жил я. Мия тихо вздохнула. Об этом было бессмысленно спорить. Герман всегда стремился сделать из Луки свою проекцию – новую, улучшенную. Вот только зачем? — Ладно... тогда что скажешь насчёт Альвы? Почему он отдаляется от меня? Смотрит так, будто... будто всё знает. Будто я предатель. Тоже твоих рук дело? — Моих? — Герман чуть вскинул брови. — Нет. Это наша тайна. Я ничего не говорил. Он усмехнулся, еле заметно. В взгляде скользнул намёк, не циничный, скорее мягкий, тягучий. Пауза зависла, и прежде чем Мия успела отвернуться, он вытянул руку и поправил прядь её волос, выбившуюся из заколки возле уха. — Альва попросту интуитивен, — добавил уже шепотом, близко, будто намеренно размывая границу личного. — Он чувствует, где ложь. Даже если не видит правду. Мия вздрогнула, не от прикосновения, а от нежности в нём. Она не привыкла к такой тонкости от него. И тем сильнее это сбивало с толку. — Бред, это не всегда работает. Я же верила тебе, Герман. Верила, что твой метод это шанс. А теперь... всё рушится. Он мягко отстранился, не убирая улыбки. Поправил на лице медицинскую маску, как-то небрежно. А затем чуть наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — Всё рушится, когда истина выходит наружу. Поверь, Мия, — голос был бархатный, даже несколько ласковый. — Этот процесс болезненный. Но необходимый. Ты сама сказала, что хочешь помочь. Так помогай. Или уходи. Только не изображай мораль там, где её никогда не было. Медсестра молчала долго. Смотрела на него, будто пытаясь понять: шутит он или всё-таки говорит правду. Потом медленно отодвинулась от стола и встала, не решая поддерживать зрительный контакт. — Ты играешь с людьми так, как будто они фигуры. Но если ты сломаешь Луку окончательно, тебе не хватит ни воспоминаний, ни покаяния, чтобы это исправить. — А я и не собираюсь исправлять, — ровно ответил он. — Я собираюсь завершить. Завершить. Мог ли он в самом деле? В новый день, такой же как и все остальные Лука был недоволен. Там где он находился было стерильно и холодно. Просторное окно пропускало серый свет, который не грел, а только подчёркивал пустоту стен. Пациент сидел в кресле, положив руки на колени, спина выпрямлена. Лицо оставалось непроницаемым, но напряжение в пальцах выдавало больше, чем любые слова. Напротив, с блокнотом и ровным голосом, находился новый врач. Опрятный, сдержанный, словно сам был выстроен по инструкциям.

— Сегодня мы затронем тему импульсивности. Ваши действия, особенно в острых эмоциональных состояниях, поддаются анализу, — сдержанно говорил он, слегка подчеркивая слова. Лука молчал. Губы плотно сжаты. Руки оказались сцеплены в замок. — Вам когда-нибудь казалось, что вы действуете назло себе? Словно проверяете, насколько далеко можно зайти, пока не станет совсем больно? Ответа не последовало. Парень смотрел в одну точку на полу, будто пытался выжечь в линолеуме дыру. — Это распространённый механизм, — продолжил врач, не повышая интонации. — Сильные чувства ищут выход. И иногда этот выход является разрушением. Саморазрушение. Как способ унять внутреннюю боль, которую трудно назвать и тем более разделить. Бальза тяжело выдохнул, уже не в силах просто молчать. — Вам не кажется, — произнёс он тихо, — что вы всё это рассказываете так, будто перед вами манекен, а не человек? Врач немного наклонил голову, изучая его реакцию. — А вы чувствуете себя человеком в эти моменты? Лука едва заметно усмехнулся. Улыбка была безрадостной. — Нет. — юноша откинулся в кресле, взгляд скользнул по потолку. — Не чувствую. Вы действуете по протоколу. Вам же все равно на меня. Врач не сразу ответил. Он не записывал ничего, просто наблюдал, сохраняя ту же выжидательную тишину, которая только сильнее подчёркивала отчуждение между ними. — Мне не всё равно, — произнёс он спокойно. — я не играю в близость. Я ваше зеркало. Не друг, не враг. Я здесь, чтобы вы увидели, как вы звучите, когда говорите вслух. Лука в недоумении нахмурился, чуть мотнув головой. — Вы не зеркало. Вы дно колодца. И каждое слово, которое я туда бросаю, возвращается глухим эхом. — И всё же вы продолжаете бросать, — тихо заметил собеседник. — Зачем? — Потому что всё остальное ещё хуже, — ответил тот почти шепотом. — Потому что когда я молчу, я слышу только себя. А я... я себе не верю. Он замолчал. Напряжение в теле снова усилилось, пальцы сжались между собой, затем на подлокотниках кресла, мышцы на шее будто свело. Казалось, он балансирует на грани, между сдержанностью и криком, между контролем и тем, что вот-вот прорвётся наружу. — Я ненавижу эти разговоры, — резко сказал Бальза. — Ненавижу, потому что каждый из них подтверждение того, что я больной. — А что, если не так, это не про диагноз, а про боль? — врач говорил мягче, но с такой точностью, что слова ранили. — Что, если всё это не симптомы, а последствия? — Последствия чего? — голос Луки дрогнул. — Того, что я поверил не в того человека? Или в то, что кто-то может остаться рядом не из жалости? — парень вдруг наклонился вперёд, не к врачу, а к самой границе, за которой прятался ответ. — Мне не нужна ваша жалость. И не нужна ваша терапия, которая сводится к тому, чтобы тихо ковыряться в том, что уже давно известно. Я здесь только потому, что меня оставили. Потому что отдали вам. Оппонент кивнул, не отводя взгляда. — Это чувство о котором вы говорите. Быть отданным, очень сильное. И, возможно, самое честное, что прозвучало сегодня. Лука резко встал. Почему его продолжают анализировать? Что за нелепица! — Я уйду. И вы ничего не скажете, потому что вам и не нужно. Вы уже получили то, что хотели, реакцию! Этого довольно? Он направился к двери, не оглядываясь. Только в самом проходе, почти у выхода, остановился. — Если он правда думал, что так будет лучше… пусть знает, что ошибся. Мне без него — хуже. И вышел.

***

Коридор был почти пуст. Свет в лампах потускнел, тени ложились длинными полосами на стены. Лоренц шёл медленно, с папкой в руках, голова чуть опущена, не из усталости, скорее, из привычки не смотреть в глаза прохожим. Так легче отгородиться. — Альва, — окликнул кто-то тихо, сдержанно. Он обернулся не сразу. Лишь остановился, чуть приподнял голову приметив Мию, которая несмотря на усталость ускорила шаг, догнав врача. — Альва, вот где ты... — повторила она, словно поиски обошлись ей так сложно. Психиатр лишь хмыкнул, прижав папки ближе к груди. — Я слышала, что случилось на терапии. Лука... он сорвался. Говорят, он не появился на ужин. Его не могли найти почти час. Ты знал? — Теперь знаю, — спокойно промолвил тот. Ни удивления, ни тревоги. — Я подумала... может, если бы ты с ним поговорил... — Мия, ты же умная женщина. Неужели ты всё ещё веришь, что достаточно просто поговорить? Она замолчала. Затем, опустив плечи, всё-таки продолжила: — Я хотела помочь. Правда. И сейчас хочу. Всё пошло не так. Но если ты будешь молчать, если не скажешь ему ничего, это же всё развалится окончательно. Лоренц устало вздохнул, поправляя очки на переносице. Сколько можно? Разве он не заслужил покоя? — Развалится? Прекрати. А ты уверена, что не разрушено уже? Была ведь соучастницей всего этого, должна знать. — Ты не должен говорить со мной так. — Как? — тихо. — Как с человеком, которому больше не доверяешь? Или как с тем, кто стал на сторону психа, когда я терял землю под ногами? Мия вздохнула. Хотела что-то сказать, однако, не нашла слов. И всё же, сделала шаг к нему, молясь чтобы тот не уходил так сразу. — Я просто думала... Герман обещал, что вы оба... и ты, и он, справитесь по-своему. Я поверила, и хотела сделать лучше. Доктор устало закрыл глаза, он не хотел слушать, но все равно продолжал. — Тогда почему не пришла ко мне? Почему пошла через него? Почему ты оставила меня? — Потому что ты отстранялся! Прятался за бумагами, за своими страхами, работой! Как мне быть? Я думала мы близки, что смогу тебе помочь. А ты лишь молчал. — Мне было бы достаточно твоего присутствия рядом. Мия, ты не понимаешь. Это не про то, что я злюсь. Я просто больше не знаю, кто ты. — Я та же, — срываясь выпалила медсестра. — Просто ошиблась. — Который раз? — сказал он очень тихо. — это не впервой, ты же сама знаешь. Мия замолчала. Что-то внутри обрушилось внутри неё, и кажется, это была ее единственная надежда. — Я не знала, что он зайдёт так далеко. Я… — А ты уверена, что не знала? Или просто надеялась, что не увидишь. Ты была мне близка. Почти единственный человек, кому я доверял. Но теперь я смотрю на тебя – и вижу не подругу. А соучастника. — Но я не... На этом разговор стал окончен. Врач не дал договорить, он развернулся и ушел прочь, оставив девушку в тихом одиноком коридоре. Пока она, все ещё с надеждой в глазах, провожала его взглядом.