White tombstone

Доктор крепко вцепился в плечо пациента, не то чтобы удержаться, не то чтобы остановить, скорее, чтобы не распасться на части. Его пальцы сжимались судорожно, то на рубашке, то на коже – так, будто каждый внутренний протест растворялся в чужом прикосновении, в движениях, от которых невозможно было сбежать. Было неприятно, местами даже болезненно, но вовсе не отталкивающе. Скорее странно живо. В теле возникло то напряжение, которое появляется в ожидании – почти грани между страхом и доверием. Он чувствовал, как по телу пробегает дрожь, оттого что медленно и неумолимо его переполняло. Альва тяжело дышал, будто пытаясь догнать собственные ощущения, с трудом улавливая, где кончается страх и начинается влечение. Он не возражал – напротив самостоятельно поддался неведомой инерции: повернулся, не глядя, молча, спиной к Луке. Его ладони легли на поверхность стола, пальцы сжались, ища опору. Он не лёг, лишь слегка наклонился, корпусом поддаваясь вперёд, сохраняя напряжённую, почти выжидающую позу. Впервые без слов, и с полным доверием. Всё остальное – шаги, касания, неловкость тел, казались неважными на фоне того, как естественно он впустил его за спину. Бальза же не торопился. Подступил вплотную, обдал теплом своего дыхания и, будто заворожённый, провёл ладонями по талии Лоренца. Большие пальцы неторопливо скользнули вперёд, вдоль натянутой ткани рубашки, а остальными пальцами Лука будто нащупывал, насколько крепко тот держится – за стол, за себя, за остатки контроля. Он чуть наклонился, скользнув губами по шее, там, где едва заметно бился пульс, улыбнувшись. Не от насмешки, нет – от восхищения. От того, как податливо и при этом упрямо Альва стоял перед ним, молча принимая близость, не прося ни о чём, но позволяя всё. Юноша обвёл руками его бока, плотнее прижавшись. Кончиками пальцев ощутил тепло кожи под тканью, изгибы, движение дыхания. И чем дольше он смотрел, чувствовал, вдыхал этот знакомый, чуть выветрившийся запах одеколона, тем сильнее сжималось в груди, и внизу живота – желание, напряжение, голод. Он хотел запомнить, какой он – в этой позе, в этом полумраке, в этой хрупкой покорности. Лука медленно опустил взгляд на линию спины, где виднелись шрамы, плавно спускающиеся к пояснице. Затем позволил одной рукой сжать бедро Альвы, другой – избавить себя от лишней одежды. Когда брюки опустились, Лука снова скользнул ладонями вверх, по бёдрам, по пояснице, под рубашку, будто хотел удостовериться, что всё это действительно происходит. Тело под его руками было горячим, чуть напряжённым, но не отталкивающим. Скорее наоборот – затаённо, молча принимающим. Его собственное дыхание сбилось. Он едва не дрожал, не от страха, а от обострённого, пронзительного желания. Которым наконец завладел. Проникновение было медленным, напряжённым. Лука сдержал стон, низкий, рваный. Внутри всё сжалось, от тепла, от тесноты, от ощущения, будто он входит в запретное. В то, к чему так долго шёл, что сам же пытался разрушить и отвергнуть – а теперь боялся только одного: потерять. Альва резко вдохнул, мышцы напряглись, спина выгнулась чуть сильнее. Парень почти машинально провёл ладонью по его боку, поддерживая, молча. Он не спрашивал, не ждал разрешения, но каждое его движение, каждый толчок был внимательным, чувственным. Он ощущал, как внутри всё принимает его, медленно, с трудом, без отторжения. Юноша ждал – несколько секунд, чтобы дыхание выровнялось, чтобы напряжение ослабло. Потом начал двигаться, неторопливо, чуть отступая, вжимаясь вновь, чувствуя, как тело доктора откликается, становится мягче, теплее, ближе. Всё в нём пылало, от самого живота до сердца. Он крепче сжал талию, не отрываясь, не отступая. И с каждым движением напряжение между ними превращалось во что-то другое – в интимность, в требовательную жажду, в одержимость. Он не говорил. Только дышал – часто, громко, с каждым толчком глубже, увереннее. Альва не сопротивлялся. Иногда срывался на глухие выдохи, иногда сильнее вжимался в стол, будто и сам не мог поверить, что позволил этому случиться. Очки же чуть сползли на переносице, сдвинутые рваным движением и неуклюжим дыханием. Лука заметил это краем глаза, странная, почти болезненная нежность всколыхнулась внутри, когда он увидел, каким уязвимым тот выглядит сейчас. Не только телом, но и в выражении лица, в том, как пальцы неуверенно сжимали край стола, как губы то приоткрывались, то сжимались, сдерживая нечто большее, чем просто звук. И всё же он не останавливал. Наоборот, растворялся, терялся в каждом прикосновении, в темпе, который становился живым, неуправляемым. Порывы страсти то разгорались, то чуть замирали, и в этих колебаниях чувствовалось больше честности, чем во всех признаниях. Со временем Лоренц больше не мог молчать. Звуки вырывались из уст, неровно, срываясь на приглушённые стоны, хриплые, но резкие. И каждый раз, когда очки съезжали чуть ниже, Лука ловил себя на желании сорвать их, увидеть глаза – до конца. Убедиться, что он действительно здесь. Что всё это – не забытое наваждение. Он склонился ближе, скользнул руками по бокам врача, крепко, почти бережно, как будто хотел удержать, заякорить в настоящем. Приблизился губами к шее, оставляя там же влажные следы, и слабый, но пронзающий укус. Лоренц вздрогнул, чуть ли не задыхаясь от собственных вздохов. Сердце выбивалось из груди, вся кровь перешла вниз, старший был на пике эмоций. Жарко, жарко, невыносимо жарко... Мужчина зажмурился, надеясь утонуть в этой тяжести, раствориться в ней, потерять всё, кроме плотного, неотступного жара, что заполнял его изнутри. Но тьма, к которой он стремился, не принесла спасения. В ней вспыхнуло лицо. Знакомое. Резкое. Неумолимое. Герман. Он видел его не как воспоминание, не как блеклая тень прошлого, а как живая фигура, что стояла прямо за закрытыми веками. Холодный взгляд, вырезанный из тьмы. Обвиняющий. Разочарованный. Альва вздрогнул. Внутри будто что-то оборвалось – острый, скребущий страх сжал грудную клетку, словно чужие руки стиснули сердце. Тело ещё отвечало на касание, на ритм, на тепло, но сознание уже дрожало – разделённое между настоящим и тем, что он закопал. То, чему нельзя было давать имя. То, что уже сгорело… или должно было. Он слышал дыхание Луки. Неприличные звуки внизу. Чувствовал его. Почти вгрызался в реальность, чтобы остаться здесь. Но дыхание – тяжёлое, жадное сливалось с другим. С голосом, который когда-то внушал ему гадкую ложь. "Я же похож на него, верно?" Он открыл глаза. Очки едва держались на переносице, сползая, как маска. Руки Луки были на его бедрах – крепкие, уверенные. По-своему добрые. Альва хотел повернуться к нему, к теплу, к жизни – но внутри горела другая память. Невозможно было разделить это: где заканчивается страсть, и начинается расплата. Лоренц не позволил себе ни слова. Только сжал пальцы о край стола, вытянул шею, отвёл взгляд вбок. Очки сползли ещё ниже, но он не поправил их. Только прошептал глухо, почти хрипло: — Не останавливайтесь, прошу... Ещё. На половине предложения слова вышли неразборчивыми. Он не оборачивался. Нарочно не смотрел Луке в глаза. Ему стало слишком стыдно от собственных слов, от мерзкого желания близости. Бальза ухмыльнулся, провёл ладонями по бокам врача, медленно, крепко, снова и снова, будто вылепливая форму заново. Он не говорил – в этом не было нужды. Всё, что происходило, говорилось руками, тяжёлым дыханием, шёпотом кожи о кожу. И всё же где-то в этом напряжённом слиянии он чувствовал что Альва не здесь до конца. Однако всё, что оставалось Луке – это вбиваться глубже, резче, заставляя этого человека чувствовать то, что творилось сейчас, а не тогда. Напомнить телу, что оно живое. Что оно его. Очки соскользнули с переносицы и упали на стол. Доктор даже не пошевелился, чтобы их поймать. Только резче выдохнул – и вновь сорвался на звук, тихий, глухой, будто то ли от боли, то ли от наслаждения. Может, и от того, и от другого. Семенная жидкость, тягучая и тёплая, скользнула вниз, стекая с возбужденного органа. Лоренц тяжело опустился на стол, прижавшись лбом и грудью к поверхности. Волосы в тотчас, взмокшие и спутанные, закрывали глаза. Позади, с тихим выдохом, замер Лука. Его дыхание всё ещё было сбито, живот прикасался к спине Лоренца, пульс внизу живота отдавался остаточным толчком. Он не двигался, будто прислушивался к гулкому звону тишины, наступившей после напряжения. Ладони на бёдрах врача дрожали, цепко удерживая равновесие. На мгновение между ними не осталось ни слов, ни различий, только тепло, скольжение и плоть. Они не говорили. Не нужно было слов – молчание было безмолвным признанием и даже прощением, которое не всегда можно выразить иначе. Они оба знали: что бы ни было раньше, они сделали шаг навстречу друг другу. Пусть осторожно, пусть с внутренними страхами, но сделали. — Вы были готовы... Знали что я вернусь.

***

Свет раннего утра осторожно пробирался в комнату сквозь тяжёлые шторы, оставляя на стенах прозрачные тени, как будто день не хотел мешать тишине, ещё полной сна. Комната наполнялась бледным, приглушённым светом, оттенком мягкой прохлады, в котором угадывалось что-то живое – будто само утро несло с собой обещание, пусть и не произнесённое вслух. За окном зима всё ещё держалась за город – тонкий лёд поблёскивал на ветках, снег лежал нетронутым на крышах, и воздух, хоть и не такой пронизывающий, всё ещё щипал кожу при первом вдохе. Но в этой привычной белизне, в ровных линиях снега, в хрустком молчании улиц чувствовалось неуловимое – что-то изменилось. Было уже не так. Чуть теплее, совсем немного – почти незаметно. Будто земля, едва слышно, вздохнула под толщей холода. Ветер стал мягче, не гонял больше снег, а просто проходил мимо. На стекле больше не собирались ледяные узоры, и даже свет такой же, казалось бы, зимний, уже не был равнодушным. Он проникал глубже, дольше держался на поверхности, ласково обнимал предметы. Всё казалось прежним, но в этом прежнем жила тихая перемена. Не явная, не торжественная, а скорее интимная, почти личная. Как если бы сама реальность осторожно давала понять: скоро всё начнёт меняться. Совсем скоро. Ещё не весна, но её дыхание уже рядом. И в этой зыбкой, едва осязаемой надежде было что-то обманчиво утешительное. Что-то, что заставляло верить – будто самое страшное уже позади. Будто впереди действительно будет лучше. Будто свет, наконец, останется. Альва приехал в больницу раньше обычного. Его тело ещё хранило остатки тепла, но разум плавно возвращался из тумана сна в строгую ясность будничных мыслей. В груди тяжело ложилось чувство тревоги – не от предстоящего дня, а от той перемены, что произошла между ним и Лукой. Он всё ещё ощущал биение сердца после вчерашнего, перемешанное с долей стыда и неожиданного облегчения. И боль. Тело не спешило отвечать привычной бодростью. В ногах тянула лёгкая усталость, и едва заметное покалывание, будто мышцы напоминали о вчерашней буре эмоций и напряжении, что захлестнуло его и физически, и душевно. Ему было тридцать девять, и тело уже не было таким упругим, как раньше. Это странное смешение усталости и лёгкой эйфории шло рука об руку. Впрочем в данный момент, врач смотрел в потолок, слушая, как в комнате тихо течёт время. В голове прокручивались мысли о том, как всё могло пойти иначе, и о том, что теперь нельзя больше возвращаться назад. Его пальцы невольно потянулись к очкам на краю стола, которые он осторожно надел, чувствуя привычное стекло и металлический ободок. В дверь кабинета раздался тихий стук. Психиатр насторожился, но не задумываясь дал разрешение войти. Внутрь вошёл Герман. — Доброе утро, — сказал он ровно. — Я по делу. — Какому? — Мне можно взять Луку с собой? Прогуляться. Пока есть снег. — Зееман протянул Альве аккуратно сложенный документ, на котором стояла печать и подпись, подтверждающие его право вывести пациента за пределы больницы. Доктор же, вынужденный приподняться из за стола, забрал документ, усевшись назад. Врач взглянул на бумагу, затем поднял глаза на Германа. Что-то в его манере, в том, как тот пристально следил за ним, заставило сердце сбиться с ритма. В его взгляде читалась не только деловая строгость, но и тонкое внимание, почти подозрение. — Ну что? Можно? — произнёс Герман тихо. — Не беспокойся я бы не подделывал документы. — Почему просишь меня, а не того, к кому я его перевёл? Герман вопросительно изогнул бровь: — Я не настолько глуп, чтобы мотаться туда-сюда. Ты по-прежнему главный врач. Все главные решения проходят через тебя. Мне удобнее обращаться напрямую. Альва вздохнул, подписал документы, чувствуя, как слабость всё еще блуждает по телу. — Полчаса. Не больше. Герман кивнул, улыбнулся, и когда уже поворачивался к выходу, взгляд его упал на мусорку в углу кабинета. Среди бумаги и пустых упаковок аккуратно лежала знакомая блестящая упаковка. Он не сказал ни слова, лишь едва заметно сжал губы, после чего вышел, оставив Альву наедине с его мыслями и тихой усталостью. После этого учёный наведался уже к сыну. Герман, с едва заметной улыбкой, которая пряталась за привычной медицинской маской, направился на четвертый этаж. Его появление там сразу вызвало тихое волнение среди друзей Бальзы – вид отца был одновременно неожиданным и внушающим уважение, а еще больше их поразил тот факт, что этот мужчина был не просто знакомым, а самым близким родственником Луки. Не у каждого есть отец врач. — Эй, сынок, как ты? — приветливо начал Зееман в холе, слегка наклонив голову. — У меня для тебя сюрприз. Забудь на сегодня про скучные терапии, настолки, пойдем со мной, обещаю, будет гораздо интереснее. Юноша удивлённо взглянул на старшего, недоверчиво приподняв бровь, но всё же, с лёгкой, почти растерянной улыбкой поднялся с места, отложив игру, и попрощавшись с остальными. — Что-то случилось? — поинтересовался Лука. — Срочно понадобилась кровь? Мог бы ради приличия хотя бы до обеда подождать... — Да ну тебя, — фыркнул Герман, отмахиваясь. — Думаешь, я совсем дурак, чтобы среди бела дня тащить тебя в лабораторию? Нет, всё куда лучше. Пошли, тебе понравится. Он стремительно зашагал вдоль коридора, глядя в документ, где чётко было указано: время ограничено. — Не отставай, — бросил он через плечо и, дождавшись сына, провёл его в кабинет. Где едва переступив порог, всучил ему тёплую одежду. — Пойдём гулять. Пока ещё светло и снег лежит, грех упустить такую возможность. Ты же давно на улице не был? Самое время проветрить голову. — Я... — начало было Бальза, как Герман с какой-то отцовской неуклюжестью нахлобучил Луке шапку, так что тому пришлось ловко приподнимать её с глаз и самому поправлять остальное. А затем, тот не дожидаясь, надел перчатки и махнул рукой: — Всё? Готов? Точно готов. Отлично. Пошли, у нас всего полчаса, не теряйся. Он мягко вытолкнул Бальзу за дверь, не давая повода для лишних вопросов. Лука, быть может, не до конца понимал, с чего вдруг такая забота и порыв доброты, но Герман, казалось, был искренне спокоен и даже бодр. Сегодня, без скрытых умыслов, без давления. Просто прогулка. Намеренно, по-человечески. Поправляя шарф и перчатки, юноша поспешил за отцом, чувствуя, как тот будто нарочно ускоряет шаг. Герман явно куда-то торопился, и вряд ли причина крылась в простой прогулке. Лука пытался понять, к чему всё это, почему такая срочность. На улице было пусто, лишь снег и деревья – ничего особенного. Или... отец хочет что-то показать? — Что происходит? — негромко спросил он, щурясь от яркого снега. — Здесь что-то случилось?.. Почему только полчаса? Он шагал следом, слегка сгорбившись от холода, пока в голове прокручивал всё более дикие теории – от секретного наблюдения до помощи в сокрытии... чего-то, например, трупа. — Потому что так в разрешении написано, — отозвался Герман, не оборачиваясь. — Альва позволил взять тебя только на полчаса. Так что, давай пока без... Не успел он закончить, как подскользнулся и со всем своим энтузиазмом рухнул в снег, прямо в нескольких метрах от лестницы, по которой они только что спустились. — Ай, мать твою... — тихо чертыхнулся он, тяжело задыхаясь, будто падение всерьёз его удивило. — Вот тебе и прогулка... — пробормотал Герман, слабо поморщившись и поднявшись с земли. Следом нашёл в сугробе свою шапку-ушанку, хлопнул её от снега и вернул на место. — Поспешил я, видимо... Он обернулся к Луке, который стоя на месте, глупо хлопал глазами, смотря на неуклюжего отца. — Ну... ты рад? Посмотри, какая красота, — он кивнул в сторону деревьев, покрытых плотной, мягкой шапкой снега. — Тебе нравится, почему молчишь? — А это точно просто прогулка... — нерешительно спросил Бальза, держа руки за спиной. — Ну, да? Я подумал, что тебе может быть хорошо просто... быть здесь. — он кивнул куда-то вдаль. — Ты же в последний раз когда на улице был, а? Весной? А может, и раньше? Он снова посмотрел на Луку, чуть прищуренно, с какой-то кривой, почти неловкой теплотой. — Это просто... прогулка, — повторил Герман, словно пытаясь убедить не только Луку, но и себя. — Без подвоха. — Вот как... спасибо? Мог бы предупредить заранее. Стащил меня у всех на глазах. С чего вдруг такая инициатива? Он остался стоять на месте, скрестив руки на груди, словно ожидая, пока отец сам определится, куда дальше идти. Герман же с лёгкой неохотой обтряхнул рукава от снега и сделал пару шагов вперёд, явно проверяя, не подскользнётся ли вновь. — Почему бы и нет? Мы редко бываем вдвоём. Вот я и подумал... может, стоит хоть иногда напоминать себе, что я не только врач, но и отец. А ты – не просто помощник. Мужчина сдержанно улыбнулся и аккуратно поводил ногой по снегу, проверяя устойчивость. Убедившись, что дальше можно идти безопасно, шагнул вперёд чуть увереннее: — Так где ты ещё гулял? Вообще… выпускали тебя? — Выпускали, — отозвался Бальза, не оборачиваясь. — Несколько раз. А на Новый год я был в городе. Альва меня тогда забрал. Старший затих на секунду, глядя вперёд. — Альва, говоришь, — глухо повторил Герман. И смотрел скорее не на Луку, а куда-то вдаль, будто обдумывая что-то. — Брал тебя в город, да и ещё на ночь, ведь так? Лука прищурился: — И что? — Ничего, — ответил Герман. — Просто странно. Он всегда был… дисциплинированный. Правила у него на первом месте. А теперь, выходит, берёт пациентов к себе домой. Даже не удивлюсь, если он сам к тебе слишком привязался. Лука чуть напрягся, но ничего не сказал. — Как хоть новый год провел? — Прекрасно отпраздновали. Посмотрели на фейерверки, меня накормили и напоили, так что я остался вполне доволен, — Бальза натягивает перчатки получше, даже если зима и кончается, то погода все равно не щадила. Сейчас многое отличалось от его первой прогулки с Альвой, — Мы ещё задержались потому что ходили ко мне домой. Ничего интересного там нет, но как и сказал, я остался доволен. — Доволен? Это хорошо, но ничего больше? В своем возрасте он мог бы придумать что-то поинтереснее, хотя, куда уж там. — Зееман закатил глаза, шагая, шагая вдоль заснеженных кустов. Пока Лука тихо усмехнулся от замечания в сторону психиатра, разве это скучно? — На счет скуки не согласен, после однотипной жизни в больнице даже еда была хорошим удовольствием. Да и мы не только этим занимались, но вряд ли тебе нужно знать все подробности, — Лука улыбается, интересно задевает ли Германа возраст Альвы, или сам факт, что это Альва? — А ты к слову, где живешь, как оказался здесь? Ты никогда не говорил о своей прошлой жизни. Зееман слушал с лёгкой предвзятостью, до момента пока сын не задал столь прямолинейный вопрос, кой мягко говоря поставил его в замешательство. — Я? — взгляд скользнул по лицу Луки, потом снова вперёд. — Живу рядом. Квартирка такая себе, однушка, но сойдёт. После севера тут как-то... мягко. Хотя, если бы мне предложили комнату прямо в клинике, знаешь, я бы, может, согласился. Очень удобно. Всегда рядом. И с пациентами... и с коллегами. И с тобой. — Понятно, главное что не в больнице. Бальза не придал огромного смысла чужим словами, пожимая плечами. Задело ли то Германа? Неизвестно, да и знать не хотелось. Сейчас в приоритете была так называемая прогулка. Хруст за хрустом, они неторопливо шли вдоль заснеженной тропинки, иногда заглядывая в окна, за которыми мелькали медсёстры в белом. Всё выглядело буднично, пока до старшего не пришло осознание. — Это ещё какие... — пробормотал он, не глядя, будто говорил больше себе. — Что? — Какие мне не нужно знать подробности? Герман неожиданно остановился, принуждая сделать тоже самое юноше, осматриваясь вокруг. Лука прячет руки в карманы, невольно улыбаясь от вопроса отца, не слишком ли наивно? Стало по правде смешно, хоть и стыдно, смущение присутствовало, заставив его опустить глаза. — Хочешь сказать, не просто посидели? Что, поцеловал тебя? — голос звучал легко, почти насмешливо, но во взгляде промелькнула тень. — Честно говоря, я бы предпочёл не знать об этом, тем более не видеть. Хотя, знаешь... мог бы. Он наклонился, прихлопывая снег на перчатке, как бы случайно зачерпнул. А затем слепил из него рыхлый шарик, вертя в пальцах, как небрежный трофей. — Верно же, да? — переспросил он с нарочитой лёгкостью. — Или ты просто хочешь меня позлить, и на самом деле ничего не было? — Было, — честно без раздумий признался Лука. — Если хочешь то могу повторить как-нибудь при тебе, скоро привыкнешь. Точней наверное тебе нужно привыкать, ты ведь смирился хотя бы? — Лука ехидно смеется, сейчас сложно было воспринимать отца всерьез, он точно знает, сколько ему лет? — Ни стыда ни совести. И никаких повторить! Инсульта моего хочешь? — со вздохом ответил Герман, закатив глаза, готовясь к своей внезапной атаке, которая последовала сразу после окончания речи. — Это, за то что больно смелый. Я не против нетрадиционных отношений, но вот именно с ним против! Знаешь хоть сколько ему лет? — Герман по быстрому скомкал новый шарик воспользовавшись возможностью пока Бальза держал руки в карманах. — А это, — он вновь кинул снежок, попав тому в плечо. Бальза невольно зажмурился. — За то, что если что-нибудь из выше перечисленного повторится. Хотя оба знали – уже повторилось. Лука засмеялся, шагнув в сторону, чтобы уклониться, но снова получил снежным снарядом – теперь в бок. Он едва успел вытащить руки из тёплых карманов, как третий снежок врезался в грудь. Так нечестно! Противник отступил, но дал ему повод начать, Бальза тут же согнулся, почти наугад сгреб снег, небрежно слепил рыхлый шар и запустил в ответ. — А вот драться со мной не стоит, я куда быстрее старика! — рассмеялся Лука, едва не оступившись, но удержался, чтобы слепить новый снежок уже как следует. — Альва такой же старик, как ты, а мне, если что, тоже достаточно лет. И если это повторится... ты всё равно не узнаешь! — он метнул мимо, но выиграл секунды, чтобы стряхнуть снег с плеча. — Лучше смирись! Зееман фыркнул, с показной насмешкой принимая вызов. Он начал двигаться в стороны, чуть влево, чуть вправо, словно на ходу выстраивая маневр. В определённый момент резко шагнул, схватив пригоршню снега, и резко отступил назад, увеличивая дистанцию. — Вот как! Ну ладно. Тогда так: если выигрываю я, ты перестаёшь к нему лезть. Вообще. Особенно при мне. А если выиграешь ты, целуйся хоть в окно на показ. Я, видишь ли, в себе уверен. Победа будет за мной. С каждым шагом Герман пятился к дальнему углу здания, где стены сходились под удобным укрытием. Его движения были слишком точными для обычной игры, он явно готовился к тактике засадника. — Игра началась! — бросил он через плечо, исчезая за углом, откуда тотчас же послышался шорох свежеслепленного снежка.