White tombstone

Больница дышала тем же приглушённым светом и сухим теплом коридоров. Альва прошёл через вестибюль, не оборачиваясь. Он не стал отвечать Мии. Не стал продолжать разговор – просто вышел. На улице его встретила тишина. Снег хрустел под ботинками – не свежий, но плотный, укатанный. Фонари вытягивали из теней длинные бледные пятна, воздух пах железом и льдом. Он остановился у машины, опустил взгляд на тёмный металл капота, достал ключи. — Надеюсь, ты не против компании, — раздалось за спиной. Альва обернулся. У самой границы света, что растекался от фонаря, стоял человек в тёмном пальто. Медицинская маска скрывала нижнюю часть лица, но глаза выделялись в полумраке – спокойные, безмятежные. На голове несуразно топорщилась меховая ушанка, чуть сбившаяся набок. Вид у него был почти добродушный, и именно это спокойствие выглядело тревожнее всего. — Что? — произнёс Лоренц негромко, скорее чтобы разрядить тишину, чем из настоящей заинтересованности. — Нет. — А ты всегда такой категоричный? — мягко, без давления спросил Герман. Лоренц не ответил. Повернулся к машине, щёлкнул сигнализацией, открыл дверь. — Я сам доберусь, без пассажиров, — добавил он уже через плечо. — Да ну, — прозвучало сзади. — Я не стану тебе мешать. Мне просто в ту же сторону. Пауза зависла длиннее, чем стоило бы. Альва медленно выдохнул и отступил в сторону, не глядя на собеседника: — Садись. Они ехали молча. Лес тёк за окнами чёрно-белыми пятнами, фонари обжигали светом замерший асфальт. В салоне было тепло, но неуютно. Альва держал руки на руле, взгляд был строго вперёд. Герман не смотрел на него – лишь оглядывался, осматривая машину. Молчание тянулось не напряжённо, а плотно, как тяжёлое одеяло, под которым не разберёшь, где кончается твоя тревога и начинается чужая. Иногда казалось, что Герман вот-вот скажет что-то – но он лишь слегка двигал плечами, и не говорил ничего, совсем. Они не обменялись ни словом до самого конца пути. Когда машина затормозила у торгового центра, Альва уже тянулся к дверной ручке, услышав единственную фразу: — Ты изменился.

***

Только эти два слова. Без укора, без оттенков. Как факт. Как отметка на шкале... В квартире стояла тишина. Та особая тишина, которая не глушит, но делает звуки особенно слышимыми. Капли воды в раковине, треск обогревателя, глухой стук, когда Альва закрыл за собой дверь и опёрся на неё плечом, будто сбрасывая с себя чужое присутствие. Он снял пальто, повесил шарф, поставил ботинки ровно. Всё абсолютно без спешки, почти ритуально. Ведь за этой размеренностью скрывалось единственное, что ещё можно контролировать. На кухне он включил свет, поморщился от яркости лампы, но не стал приглушать. Налил воду, поставил чайник, достал пачку кофе. Движения были неторопливыми, как у человека, давно выучившего все свои привычки до автоматизма. Сахар всегда был ровно три ложки. Чашка всегда белая, с тонкой трещиной по ободу. Он всегда брал именно её. Пока варился кофе, он разогревал овощи на сковороде, потом добавил немного курицы – остатки ужина, приготовленного накануне. Стеклянная крышка запотела, пар осел на очках, пришлось их снять, отложить сторону. Было не очень комфортно, очки своего рода тоже эдакий контроль. Жить без которого, нелегко также, как без Луки. В какой-то момент Альва отвлекся, посмотрел на руку. На том месте, где раньше было кольцо, кожа выглядела чуть светлее, словно всё ещё хранит память о недавнем металле. Он поднёс руку ближе, повертел, будто впервые увидел. Потом отвёл взгляд. Снял сковороду с огня. Распределил еду по тарелке. Сел за стол. Есть хотелось мало. Скорее – просто быть в этой тишине, среди привычных стен, где каждый предмет стоит на своём месте и не требует ни объяснений, ни решений. Чайник щёлкнул, оповестив, что закипел. Он налил воду в чашку с кофе, аккуратно размешал. Тёплый пар поднялся вверх, обдав лицо. Альва прислонился плечом к спинке стула. За окном шел снег, струился медленно, беззвучно, как пленка, пущенная в замедлении. Подобный вечер мог бы казаться уютным, если бы не его усталость. Лоренц потянулся за книгой с полки – старый том с закладками и исчерченными полями. Но не открыл. Просто держал в руках, глядя в обложку. Потом, наконец, поднялся. Помыл посуду, вытер стол, выключил свет. Принял душ, прошёл в спальню, переоделся в домашнее. Все одинаково и последовательно, без единой свободной секунды на мысль. В той же бесстрастной ритмике, блондин улёгся спать, не включая ночник. Под головой шуршала подушка. Снег за окном продолжал идти. И тишина, наконец, поглотила всё остальное. Сон подступил быстро. Он стоял в коридоре. Не в том, что был в больнице, и не в своём доме, а в каком-то странном, стерильном пространстве без окон, с бесконечно уходящими вдаль белыми стенами. Свет лился отовсюду, но не давал тепла. Здесь не было ни одного звука только отголоски собственных шагов, гулко отражающихся от пола. На повороте коридора показалась тень. Фигура, расплывчатая, как старый негатив. Она стояла неподвижно, но Альва чувствовал, как от неё исходит что-то тяжёлое. Сначала он хотел отвернуться, но ноги сами сделали шаг вперёд. Потом ещё один. С каждым шагом фигура становилась чётче. Черты лица знакомые до боли. Лука. Только глаза его были темнее обычного, зрачки расширены, взгляд пристальный, колючий. Он стоял в рубашке, чуть расстёгнутой у горла, волосы сбились в беспорядок, на лице заметно напряжение, не гнев, но будто накопленная жажда чего-то, что уже невозможно назвать. — Вы знаете, — сказал он, но голос его прозвучал совсем рядом, хотя расстояние ещё оставалось. — Я думал, что вы боитесь говорить правду. Но всё оказалось проще. Лоренц остановился. Во рту пересохло. Он хотел сказать, что всё не так, что он защищал, что спасал, что не хотел терять, но слов не было. — Вы боитесь меня, — продолжил юноша, подходя ближе. Теперь они были почти на расстоянии вытянутой руки. — Потому что я знаю. Всё. Всё, что вы пытались стереть, подменить, забыть. Я чувствовал. Всегда чувствовал. Альва не двигался. Парень на молчание, в ответ протянул руку, касание было почти нежным, пальцы скользнули по вороту халата, коснулись шеи. Но за этой мягкостью чувствовалось напряжение, как в канате, натянутом до предела. Его глаза не отпускали, в них плавала странная смесь жалости и власти. — Вы ведь знали, чем всё закончится, — тихо, почти с печалью. — Всё равно шли туда. Всё равно брали меня с собой. Альва хотел отвернуться, но руки Луки уже легли на его плечи. Мягко, но с той решимостью, от которой невозможно было увернуться. Он придвинулся ближе, и дыхание коснулось его лица. Лоренц резко очнулся, сердце стучало в бешеном ритме. Он тяжело дышал, лежа на боку, сжимая рукой простыню. Комната была тёмной, лишь слабые лучи солнца за окном резали тени на стенах. Альва приподнялся, провёл ладонью по лицу, пытаясь прогнать липкое чувство, оставшееся после сна. А затем посмотрел на свои пальцы, будто ища на них что-то что, может быть, доказательство того, что всё это не было реальностью. Но кожа была сухой, тёплой. Только в груди пульсировала та же тревога. Не сразу, но он встал. На кухне включил свет, достал стакан и наполнил его. Сделал глоток, слабо нахмурившись от ледяной воды, точно такой же, как воздух снаружи. Он подошёл к окну, глядя на восходящее солнце. Снег уже не шел. Мир казался отстранённым. Лука. Юноша стоял перед ним в этом сне так, будто знал больше, чем в реальности. Говорил словами, которые Альва сам себе запрещал. И это было хуже всего – не сам сон, а то, что он чувствовал: будто не Луке приснился он, а сам Альва позволил себе увидеть его таким. Слишком настоящим. Мужчина тихо выдохнул и опёрся лбом о холодное стекло. "Почему ты не выбрал меня, когда я ещё верил тебе?" Фраза билась в голове, как капля о камень. Вновь и вновь. Лоренц не стал включать свет в остальных комнатах. Вернулся в спальню, но не лёг. Просто сел на край кровати, ссутулившись, прижав ладони ко лбу. Он не хотел больше спать.

***

Слабый свет лампы едва освещал груду деталей на столе: обломки камер, сломанные игрушки, провода. Трейси сидела на полу, ловко разбирая внутренности старой камеры наблюдения. Её лицо было сосредоточено, пальцы двигались с точностью часового механизма. — Ты всё ещё работаешь? — раздался голос Эзопа, появившегося в дверях почти беззвучно. Трейси не подняла глаз. — А ты всё ещё жив. Уже прогресс. Он усмехнулся и вошёл, слегка прихрамывая. — После сегодняшнего сеанса с Джозефом, сам удивлен что жив. Другие придут? Не спят? — Хочешь сказать, что раньше кто-то спал? — фыркнула она. — Здесь бессонница единственное, что стабильно. Карл хмыкнул, в чем то она была права. Хотя нет, действительно права. Эта больница стала частью ее жизни, как и его собственной. Не учреждение – организм. Дышащий, следящий, откликающийся на каждый шорох. Ночью особенно. Тут не существовало полного сна – только урывки, ловушки дремоты, в которых не отдыхал ни мозг, ни сердце. Даже когда глаза были закрыты, под кожей скользило что-то тревожное, как электрический ток под плёнкой воды. Больница не просто запирает. Она переваривает. Потихоньку. Сначала исчезают привычки, потом – привязанности. Потом забывается как звучал собственный голос. Все до самых мелочей. И все это знали. Трейси щёлкнула отвёрткой. Искра проскочила между проводов. — У нас все получится, — вдруг сказала она. Голос её был спокойнее, чем обычно. — но вот если бы эта дрянная штука заработала! — она указала подбородком на собранный ею механизм, стараясь все сделать как можно аккуратнее. Эзоп усмехнулся, внезапно переводя взгляд на дверь. — Кто-то снова лазил по вентиляции... — встревоженно произнёс Нортон, появившись на пороге, и тут же захлопнул за собой двери. — Вверху... вверху, над моей комнатой! Я слышал шаги... и это был не пациент. Трейси подняла голову: — Проверил? — Я слышу вещи, — резко продолжил Нортон. — Я не слепой. Пока вы тут играете в спасателей, они перетасовывают карты. Что-то будет. Скоро. Эзоп наклонился вперёд, сжав руки. — Нортон тише. Я понимаю тебя, мы скоро уйдем, но знаешь это не так легко как кажется. Мы всё ещё не знаем всех деталей, не знаем как скоро закончит Герман. Но он здесь, и это значит, что Джозеф вот-вот перейдет к следующему этапу. Трейси щёлкнула пинцетом, доставая крошечный винт. — Верно. Но все всегда начинается с наблюдения. Они смотрят, кто заговорит первым. Кто дрогнет. Кто начнёт действовать. Мы должны действовать тихо! Хватит паниковать. — П-паниковать? Но я правда слышал! — выпалил Кэмпбелл, скосив брови домиком. Наступила неловкая тишина. Эзоп хотел было его успокоить, убедить что все будет хорошо, но вдруг раздался звонкий смех Резник. Карл нахмурился и словно теряя терпение, резко выдохнул: — Трейси! Нортон удивлённо посмотрел на двоих поочередно, не понимая, что происходит.

***

Так и проходили дни – в тревоге, растерянности и ворохе проблем. Лука, как и многие, старался избегать их всеми возможными способами. Иначе как быть? Не хотелось свихнутся окончательно, не хотелось... Чувствовать себя больным. В холле было тепло, даже чуть душно. Лампы под потолком светили матовым светом, приглушённым, словно прошедшим сквозь вату. Пациенты сидели у низкого столика, разбирая карточки настольной игры – кто-то неторопливо объяснял правила, кто-то, как Лука, просто молча наблюдал. Он сидел на диване, поджав ноги, с лёгкой ленцой перебирая в руках фишку такую гладкую, деревянную, почти тёплую от прикосновений. Смех Лили поблизости – звонкий, беззлобный, пронёсся над столом. Маттиас склонился вперёд, задумчиво двигая по полю жетон. Кто-то спорил о правилах, но Бальза не слушал. В последнее время ему было тяжело смеяться по-настоящему. Всё напоминало игру, не только на столе, но и в лицах, голосах, движениях. Как будто он сам стал фигуркой, которую время от времени кто-то передвигал по чужому полю. В углу, у стены, тихо работал телевизор. Его редко кто смотрел, он был их фоном, лишь бы не сидеть в тишине. На экране шел какой-то выпуск новостей или интервью, голоса сливались в однообразный шум. Лука от скуки посматривал выпуск, почти каждый раз, когда завершал свой ход. "Иногда, если не помочь вовремя, человек возвращается к тому, что разрушает. Иногда к тому, кто разрушает. В некоторых случаях это помогает. Так утверждал..." — говорил морщинистый мужчина, чьи слова дальше он слушать не стал. Лука не сразу осознал, что застыл. Фишка в его руке сжалась, он смотрел в экран, но не видел картинки. Только слышал эти слова, как будто они были сказаны не диктором, а кем-то гораздо ближе. Кем-то, кто знал. Кто смотрел на него. Что-то зашевелилось внутри. Не страх, не злость, наверное, воспоминание о пустоте, которую он пытался не замечать. Она сидела в нём глубоко, так тихо... Парень медленно поднялся с дивана. Никто не заметил. Даже Лили которая в данный момент энергично спорила с одним из игроков. Лука выпрямился, на мгновение задержался, и пошёл – прочь от холла, прочь от света. Он шёл по коридору, не торопясь, но и не колеблясь. Шаги звучали приглушённо, ковролин заглушал звук, а больница, выдохнув вечерние заботы, теперь словно спала. Здесь, на четвёртом этаже, было особенно тихо. Дальше была лестница, один пролёт вниз, затем второй. Лука не жалел что припрятал дубликат, знал, что когда-нибудь пригодится. Знал, как тот оставляет дверь кабинета чуть приоткрытой, если спешит. У выхода из основного крыла дул слабый сквозняк. Пациент остановился у окна. За стеклом зима, мелкий снег оседал на землю. Он ложился на бордюры, сбивался на капоте машины, которую он уже видел однажды – серебристая, с помутневшими фарами. Машина Альвы. Лука коснулся ладонью кармана. Нервно нащупывая ключи, на всякий, если вдруг потеряет. Затем прошёл вперёд, мягко минуя место где чаще всего проходят санитары. Воздух был застоявшимся, пахло кофе и чуть-чуть табаком. Он знал, как устроены вечерние маршруты. Знал, что охранник сейчас у заднего выхода, что дежурная смена только что ушла на короткую проверку в верхние палаты. Все это было заученно за долгие месяца. Лука не спешил. Он шагал почти бесшумно, в тени стен, избегая зон под потолочными светильниками. Не из страха, скорее из внутреннего чувства, что сейчас нельзя шуметь. Парень добрался до нужного поворота. Дальше была знакомая дверь. И ещё парочку рядом. Кабинет управляющего, Джозефа, Джека. Вот только среди них не единого шороха, лишь едва слышный скрип тележки вдалеке. И снова тишина. Пациент снова стоял в ступоре, затем неуверенно толкнул дверь. Та поддалась, мягко, без скрипа. Щель раскрылась, пропуская его внутрь. Внутри пахло бумагой и чем-то тёплым, человеческим, не медицинским. Лампа на письменном столе всё ещё горела, отбрасывая мягкое, едва тёплое сияние на край кресла, стопку папок, сложенный плед. В комнате было слишком спокойно, настолько, что даже тревога, с которой Лука шёл сюда, стала глухой. Он стоял в дверях, глядя на это утомлённое пространство, словно впервые увидел его по-настоящему. Кабинет Альвы, без самого Альвы. Юноша плавно шагнул вперёд, проводя взглядом по стенам, по знакомым очертаниям: книгами на полке, папке с надорванным корешком, цветку стоящему на подоконнике. Это было место, где его лечили. Где его… держали. Где к нему, может быть, были добры. Но сейчас, здесь было пусто ничего кроме чувства ностальгии. Жаль ненадолго. Он не услышал шагов. Только почувствовал, как воздух сзади дрогнул. И прежде чем успел обернуться, резкое движение чья-то рука на плече, толчок, не грубый, но решительный. Дверь за спиной захлопнулась почти в тот же миг, как и голос прозвучавший так близко, что сердце отозвалось судорожным толчком: — Что вы здесь делаете? Лука обернулся, резко, почти виновато. Альва стоял прямо перед ним, лицо напряжённое, волосы чуть растрёпаны, в руке папка с бумагами. Те же очки на переносице. Бальза взволновано похлопал глазами. — Я… — начал Лука, но не закончил. Ведь губы предательски дрогнули. Он будто только сейчас понял, что действительно зашёл слишком далеко. Что могло быть иначе. Что могло быть хуже. — Вам нельзя здесь быть. Альва, с долей раздражения открыл входную дверь, бросив быстрый взгляд в сторону коридора, затем обернулся к нему с холодной, но тревожной сосредоточенностью, как врач, который не имеет права показывать испуг перед раненым. — Вас не должно здесь быть, — повторил доктор, говоря каждое слово по отдельности. — Это нарушение режима. Кто-нибудь мог видеть. Но никто не видел. В этом-то всё и дело. — Но... — Выйдите, — снова чётко, почти машинально. Он отступил в сторону, делая пациенту проход, но сам в этот момент едва удерживал равновесие. Лука не двинулся. Словно не услышал – или не хотел. Он не был похож на пациента, устроившего побег. Не был и на того, кто пришёл из каприза. На лице не было ни мольбы, ни оправданий – только что-то затаившееся, сжавшееся в груди, как запоздалый страх или неоформленная просьба. — Вы ведь знаете, что я не просто так пришёл, — сказал Бальза. — Я не сбежал. Я... Я просто не знал, куда ещё. Он сжал пальцы ведь только так мог удержаться от того, чтобы не схватить Альву за плечи, не встряхнуть. В конце концов не навредить. — Я... Я пытался. Сегодня. Целый вечер. Он запнулся. Слова ломались. — Я не знал, куда ещё... Пауза. — Это глупо, да? Приходить вот так, ночью, как... как будто вы спасёте. Я сам ненавижу себя за это. Просто... Лука выпрямился, стиснув зубы. — Просто скажите, что мне делать. Чтобы это исчезло. Чтобы я снова стал собой, или хотя бы кем-то. Только не... не гоните меня. Не вы. Альва смотрел молча. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах – лёгкое, почти незаметное сожаление, что заставило Луку вспыхнуть. — А знаете что? Чёрт с ним. Забудьте. Он шагнул ближе, дрожи в голосе теперь было не скрыть. Юноша ненавидел выглядеть слабым, ненавидел унижаться, но часть его всё равно тянулась – к теплу, к добру, к той самой иллюзии, что всё можно исправить, если просто подойти, прижаться, если просто сказать: "не уходи". Он так долго этого ждал – чьей-то заботы, чьих-то рук, тишины без упрёков. Но стоило сделать шаг, и что-то внутри него начинало выть – от стыда, от острого ощущения, будто он распадается, теряет лицо. Он не знал, как просить... Ласку хотелось так сильно, что становилось больно, но просить, значило признаться, что ты сломан. А это было невыносимо. Бальза казалось жил в вечной ловушке между жаждой любви и страхом оказаться ничтожным в глазах того, кто, быть может, протянет руку. — Вы всё это время притворялись! — выпалил пациент. — Смотрели так, будто я важен. Говорили, будто я нужен. А потом... Потом просто вычеркнули. Убрали. Как ошибку в диагнозе. Я же ошибка да? Ваша ошибка которую вы хотели исправить... Он дёрнулся вперёд ещё на шаг, голос стал резким, резаным. — Зачем вы делали вид, что вам есть дело? Зачем вообще... всё это? Чтобы потом оставить? Чтобы я снова начал думать, что кто-то может остаться, а вы просто закрыли дверь? В горле стоял ком, но теперь не от боли, от ярости. Беспомощной, бессильной, той, что не находит выхода. — Вы думаете, что я слабый? Что я цепляюсь? Хорошо. Пусть так. Но тогда скажите: зачем вы были добрее, чем должны были быть? Почему позволяли мне... хоть на секунду поверить, что вы... что я... Он осёкся. Тишина между ними на миг стала осязаемой. Альва опустил взгляд, отложил документы, не пытаясь скрывать что запутался сам. — Потому что вы мне были не безразличны, — произнёс психиатр тихо, — Вот зачем. Пациент не моргая застыл, отрицательно качая головой. Лоренц продолжил: — Но я не должен был, ни на секунду. Не имел права. Вы исключительно мой пациент, а я должен был вас лечить. А не... быть рядом, когда вы просили чего-то, что я не мог, и не имел права дать. Врач осторожно шагнул ближе, заметив как судорожно парень сжимает края одежды. — Вы думаете, я не понимаю, что сделал? Что позволил себе стать кем-то, кем не должен был? Что нарушил всё, что сам же считал правильным? Я... я пытаюсь исправить это, Лука. Каждый день. Тот вздрогнул, едва заметно, как от пощёчины. Словно имя, впервые произнесённое так — неформально, без "Бальза", без врачебной дистанции, оказалось слишком обнажённым. Лука поднял на него глаза: в них сквозила неуверенность, почти испуг. Ощущение что этот один, короткий слог пробил брешь в том, что он так отчаянно строил. — Вы... — попытался он снова возразить, но голос предал его. Имя всё ещё эхом звучало внутри, больно, пронзительно. — Я не знал, что можно к кому-то тянуться и не быть за это наказанным, — выдохнул он. — Пока не встретил вас. А теперь... теперь вы делаете это наказанием. Юноша отвернулся, будто хотел уйти. Но шаг не сделал. — Я пытался быть сильным. Вы этого хотели, да? Сильным, самостоятельным. Но мне плохо, — голос его дрогнул. — Мне плохо, и я не знаю, к кому ещё можно идти. Мне плохо без вас. Альва стоял молча. Долго. Достаточно долго чтобы поселить в чужой головушке сомнения. Он смотрел на него не как на пациента, не как на того, кого должен был бы спасти, удержать, оттолкнуть, а как на человека, в котором откликалась каждая трещина собственной вины. Он шагнул ближе. Медленно. Осторожно, словно под ногами тонкий лёд, и любое резкое движение может всё разрушить. — Лука... — произнёс он, снова, тише, чем прежде. Парень не двигался. Только глаза которые скользили по врачу. В них всё ещё стояло что-то нерастраченное, почти детское, беззащитное. Что-то, что рвало Альву изнутри сильнее любого обвинения. Врач поднял руку, несмело, будто бы сам не верил в то, что делает и, осторожно коснулся щеки Луки. Тепло поглаживая пальцами, как щенка. Тот замер, но не отпрянул. — Простите... — выдохнул Альва почти беззвучно. И склонился ближе. Нежно касаясь устами чужих, будто бы это подносил как извинение, как последнюю нежность, на которую он был способен. Как если бы этим можно было что-то вернуть. Лука не ответил сразу. Но не отстранился. Его пальцы дрогнули, вцепились в лацканы халата Альвы, будто тот всё ещё мог уйти, исчезнуть, раствориться. Комната вокруг казалась запертой в дыхании. Мир – суженным до одного жеста. — Мне плохо без вас, — прошептал Лука снова, уже тише, почти в губы. Лоренц не ответил. Его дыхание смешалось с чужим, руки дрожали, но не от страха, от того, что внутри всё рушилось и складывалось заново, прямо сейчас, здесь, в этом касании. Лука прижался ближе. Губы чуть дрогнули, он поцеловал Альву в ответ. Осторожно. Почти так же мягко, как тот сделал мгновением ранее. Но лишь сначала. Внутри будто что-то сорвалось с цепи. Жар, который слишком долго копился, вдруг хлынул, поцелуй стал жаднее. Лука снова и снова тянулся к нему, будто боялся, что его отнимут, вырвут, исчезнут. Он дышал прерывисто, губы приоткрывались с каждым новым касанием – всё глубже, всё настойчивее, всё ближе. Пальцы его вцепились в ворот халата, притянули старшего к себе сильнее, не оставляя уже ни сантиметра воздуха между ними. Тело дрожало, от напряжения, от желания, от долгой, мучительной жажды. — Не выгоняйте меня, — прошептал он между поцелуями. — Не делайте вид, что это ничего не значит. Альва не смог бы ответить, даже если бы захотел. Голос утонул в этом касании, в губах, в руках, в прикосновениях, которые наконец стали настоящими. Альва больше не отстранился. Он чувствовал, как дыхание Луки обжигает кожу, как жадные поцелуи заставляют сердце стучать громче, чем разум успевает что-либо понять. Как будто весь холод, сдержанность, принципы, всё рухнуло под натиском его дрожащей, упрямой фразы. Он прижался к нему сильнее – не как врач к пациенту. А как человек, потерявший берега. Бальза снова потянулся к губам, теперь с коротким, почти глухим стоном, в этих прикосновениях было что-то жизненно необходимое. Его пальцы скользнули вдоль щёк Альвы, за шею, сжимая, притягивая, будто он мог удержать не только человека, но и всё, что между ними вот-вот треснет, если отпустить. — Мне казалось, вы ненавидите меня. — в моменте прошептал младший. Губы снова встретились, резче, глубже. Альва ответил сдержанно, но достаточно, позволяя себе то, в чём отказывал месяцами. Его руки легли на талию Луки, осторожно, но неуверенно, он до сих пор борется с мыслью, что не должен. Но Лука не отступал. Напротив – продолжал, с нарастающим напором, с пульсирующим в крови желанием быть услышанным телом, дыханием, поцелуями. Он больше не прятался. Он целовал, будто хотел переписать всё, что когда-либо было между ними: страх, обман, отчуждение. И новым языком, телесным, неумолимым, живым. И Альва, впервые позволил. Поцелуи стали глубже, жаднее. Лука, словно ведомый каким-то неотвратимым порывом, резко наклонился вперед, нажимая телом на Лоренца. Тот не успел отступить – спиной уперся в край стола, холодный, твердый. Дыхание сбилось, сердце забилось быстрее, пока руки невольно сжались сильнее, не столько от сопротивления, сколько от желания не упустить этот момент. Бальза по прежнему не отступал, его губы сливались с кожей, пальцы впивались в ткань одежды, а тело настаивало, требовало быть услышанным без слов. Сдавшись под напором, врач едва заметно наклонился, позволяя близости стать неизбежной. Теснота кабинета, холод поверхности стола и горячее дыхание парня – всё смешалось в едином ритме, где отступать было невозможно. Мужчина едва успевал следить за каждым движением возлюбленного. Тело его было в плену, горячее, жадное, но вместе с тем осторожное. Лука крепко прижал его к себе, пальцы скользнули по спине, будто стирая границы, и халат, мешавший близости, соскользнул с плеч. За ним резкий, уверенный жест, следом звякнул ремень на поясе, Лука расстегнул его. Руки обвили старшего, притягивая ещё ближе. В воздухе повисла густая смесь напряжения и желания. Теснота кабинета перестала иметь значение, здесь и сейчас существовали только они двое. Двое... Дыхание стало прерывистым, а легкие будто наполнились свежестью и теплом одновременно – сливая в себе тревогу и любопытство. Ему хотелось сопротивляться, но куда сильнее хотелось позволить.