мои маленький кошмары

Илья входит в свою квартиру, в которой сегодня почему-то подозрительно тихо. Заглянуть на кухню не выходит — мешает перегордока между ней и коридором, но он видит приглушенный свет оттуда. Осипов оставляет ветровку на вешалке в маленькой гардеробной и движется вглубь квартиры. За столом на кухне сидит Даня. Он выглядит необычно — в его плечах нет былой расслабленности, он будто натянут, как струна. Пацан словно летает в своих мыслях, а когда слышит Илью дергается и поджимает губы. — Сядешь? Я хочу поговорить, — просит Крышковец и кивает на стул напротив. Илья напрягается каждой клеточкой тела, потому что абсолютно всё — поза Дани, идеально чистая квартира и даже атмосфера в воздухе — нагнетают. — Что-то случилось? — Осипов садится и тянется своими ладонями к Даниным, но тот сжимает их в кулаки и подтягивает к себе руки. — Да. Только не прерывай меня, — он останавливает, ждет кивка от Ильи, а потом продолжает. — Я долго думал об этом, поэтому это не из ниоткуда. Нам нужно расстаться. Сейчас мы стоим на месте, но если долго не двигаться в воде, то начнешь тонуть. Ну ты понял типа, — он нервно сжимает пальцы и теребит край кофты. — А я не хочу чтоб мы тонули. Между нами нет того что было, ни физически, ни в голове. Это мешает нам обоим, а от нас зависят наши тиммейты, как минимум. Поэтому вот так. Я собрал свои вещи по мелочи, сегодня уеду к парням, если что-то забыл, то либо приеду сам, либо придумаю что-то, — Даня завершает свою речь, хотя на последнем слове его голос срывается и становится выше обычного, а глаза становятся стеклянными. Илья, кажется, перестает дышать. Для него сейчас не существует ни кухни, ни этой квартиры, перед ним только Даня, который говорит это. «Нам нужно расстаться» набатом раздается в голове и не укладывается там же. Были ли проблемы? Да, были, Илья это признает и не бежит от этого, но он никогда не думал, что все настолько серьезно. Да, они виделись меньше обычного, но это из-за того, что то один, то другой пропадали то на буткемпе, то на каком-то шоу, то ещё где-то. Для Осипова все в жизни менялось, куда-то бежало и не останавливалось, а Даня стал константой, которую никуда не вырвешь. Он был гаванью спокойствия в океане страха и пучине неудач. Потерять его значило для Ильи потерять себя. — Я тебя услышал. Держать тебя рядом насильно я не могу, поэтому я не могу не согласиться. Если ты считаешь, что так будет правильно, то я приму твоё решение, — Осипов уже ничего не видит, перед глазами пелена из слез, так что все размывается и плывет. Он встает со стула, прикрывает глаза рукой, просит Даню не уходить и сам сбегает в ванную, где позволяет жгучим слезам брызнуть из глаз. Осипов не дает себе расслабиться, просит потерпеть ещё несколько минут, умывается, стирает все с лица и выходит к Дане, который уже идёт на выход с большим портфелем наперевес. Илья встает у стены и смотрит, как Крышковец в последний раз обувается в этой квартире, как завязывает белые шнурки, Осипову кажется, что его пальцы немного дрожат, но он отбрасывает эту мысль подальше, куда-то на задворки своего сознания. Крышковец выпрямляется, сильнее обхватывает лямку и не знает куда себя деть. Илья первым приходит в себя, подходит ближе и заключает пацана в крепкие объятия, стараясь проглотить новый ком в горле, чтоб не расплакаться прям здесь. Даня обнимает как обычно крепко, а Осипову от этого ещё больнее. — Спасибо тебе за все. И удачи. Ты знаешь, ты всегда можешь ко мне обратиться, если понадобится помощь, — говорит Илья, когда отстраняет от себя пацана, а тот тупит взгляд в пол. — Тебе тоже спасибо. И удачи, — он поджимает губы в полуулыбке, а потом дергает за ручку и навсегда переходит порог квартиры Ильи, теряясь в темноте подъезда. Осипов закрывает дверь и только сейчас дает волю эмоциям — его прорывает. Он начинает плакать и нервно сжимать кулаки. Голову сковывает ободок жгучей боли и злости к самому себе. Парень не может открыть глаз, потому что перед ними сразу начинают появляться картины воспоминаний: на кухне они с Даней вместе готовили и вместе завтракали по утрам, на диване засыпали после мелких ссор, в игровой проводили кучу время, пока издевались над Строго. Илья входит в спальню, падает на кровать и закрывает голову подушкой, наконец-то давая крику вырваться из себя. Он натурально воет, надеясь, что пух глушит все звуки. Спустя где-то двадцать минут истерики, Илью накрывает, и он засыпает в обнимку с той самой подушкой. Даня начинает плакать только в такси. Самое страшное не то, что водитель смотрит с волнением и непониманием, а то, что он не знает, почему. Решение расстаться было самым логичным, потому что это, блять, очевидно. Если отношения идут на спад или стоят на месте, то значит их нужно закончить. Это было настолько простой истиной в голове пацана, что он свято в это верил и был уверен, что после расставания станет проще. Проще не стало. Стало ещё хуже, потому что то, что раньше просто болело, сейчас разрывалось от настолько адской боли, что заставляло Даню сжимать зубы, чтобы не закричать. Крышковец скидывает это на жалось к Илье, потому что смотреть на его стеклянные глаза и подрагивающие губы было на самом деле невыносимо. В квартире все осталось на своих местах — она такая же светлая, хоть и небольшая, но очень уютная. На входе его встречает Мирослав, который видит все по Даниному лицу и сгребает пацана в охапку, не давая и шанса вырваться, крепко целует в макушку и просто стоит, успокаивая и делясь своим теплом. Через пару секунд он чувствует всего одного человека, который жмется со спины. Дима треплет за волосы, грустно улыбается, и Даня понимает — он переживет. Пусть болит, пусть в груди зияет огромная дыра, которая с каждой минутой больше и больше, но парни рядом, смотрят с сожалением, но большой добротой и пониманием, что парню совсем не страшно. — Мы заказали поесть, на тебя кстати тоже, — говорит Широ, когда уходит на кухню. — Сейчас будем как кокеточки делать масочки и обсуждать мужиков. — он специально вытягивает голос, пародируя девочку. Даня усмехается и смотрит на Мирослава, который в очередной раз треплет его по плечу. Даня искренне думал, что станет легче. Он в это свято верил, и в тот самый роковой вечер, и на следующий день, и через неделю, и через две, но легче не становилось. Чат с Ильей так и висел в закрепе в телеграмме, а на обоях там же стояла их совместная фотка. Широ на это цокал и косо смотрел, но рука пацана не поднималась убрать их обычную совместку в зеркале. Крышковец все ещё смотрел все интервью Ильи, ждал влоги на ютубе, реагировал на посты, смотрел все игры команды парня, пару раз порывался написать, но вовремя останавливался, закрывая диалог. Он не давал себе и шанса, хотя внутри разрушался от тоски и горечи, которые были словно соль на рану — они обжигали и заставляли морщиться от боли. Осознание того, что решение расстаться было неверным закралось, но Даня отбрасывал эту мысль куда подальше. Единственной отдушиной для него стала игра. Скилл парня сначала резко упал, слава богу этого никто не успел заметить, а потом вырос в разы. Даня начал показывать результаты, которые для него самого были слишком высокими. Халли хвалил, говорил много приятного, парни из команды давали мотивацию и поддержку. Все это в совокупности стало наркотиком для парня, который держал его в тонусе. Первым большим срывом для Дани стала Катовица, где состояние Ильи убило парня. Осипов мазал, не попадал, его вечно убивали, а тиммейты, скорее всего, не делали игру лучше. Когда парень ударил палец о стол, что потом сжал руку и прикрыл глаза, сделав глубокий вдох, Даня резко выдохнул. Этот жест был ему знаком — ещё чуть-чуть, и Осипов заплачет. Крышковец убеждал себя, что это связано с Нико в команде противников, потому что между теми была настолько крепкая связь, что Даня всегда поражался горящим глазам Ильи, когда тот говорил ему о Коваче. Даня запретил себе думать о том, что Осипов по нему скучает, потому что во время всех их пересечений и встреч парень вёл себя как обычно и не подавал виду. Он жал руку, улыбался, иногда подкалывал и шутил, но только пока рядом был ещё хотя-бы кто-то кроме них. Крышковец пытался что-то чувствовать к кому-то ещё, но от вида других людей ему становилось невыносимо. Он пару раз гулял с девочками, которые были очень приятными: у них звонкий смех, тонкая талия, иногда слишком короткая юбка, а пахнет от них сладкими духами, которые кружат голову, но это было не то. Они были нежные, светлые и хрупкие, ждали инициативы, накручивали волосы на наманикюренные пальчики и прикусывали губы. Это было не то. Дане нужны были горячие прикосновения под своей футболкой, которые доводили до иссупления, нужны были пальцы в своих волосах, которые с нужной силой оттягивают у корней, нужны крепкие руки на талии. Крышковцу нравится быть ведомым, отдавать себя на сохранение и чувствовать спокойствие от одного взгляда. Одного конкретного взгляда. После двух прогулок он понял, что новые знакомства даются ему с трудом, а после прогулок, после которых он снова падал в пучину воспоминаний, Даня решил, что стоит завязывать с этим. Он закрылся в себе, смотрел чужие демки, постоянно играл, то просто стрелял ботов, то на фейсите с друзьями. Его жизнь стала бесконечным днем сурка, который включал в себя контру, еду и сон. Илья думал, что он падает. После того, как в квартире перестал раздаваться звонкий смех Дани и его голос, стало тошно и одиноко. Осипов абсолютно отучился жить один. Приходилось покупать продукты и заказывать доставку на одного, самому делать дела по дому, а во сне обнимать подушку или мягкую игрушку. Однажды, он даже случайно после прогулки с утра купил два кофе, а потом тупо пялился на бумажные стаканчики в подставке. С игрой тоже были проблемы. Парень растерял спесь и не мог вернуть себя в тонус. Раньше рядом всегда был Нико, который крепко хлопал по спине, воодушевленно говорил «ебашь, Илюш» на своём кривом русском, и Илье хотелось порвать все ради Ковача. Сейчас рядом его не было, но он все равно звонит другу, долго и на кривом от слез английском объясняет ситуацию, а потом также долго говорит с Нико. Тот прилетает на следующий день. Они не говорят об этом никому, но проводят три дня друг с другом. Ковач водит Илью по барам, они вместе смотрят стримы, фильмы и турниры, много играют, так что парню становится проще, особенно когда в квартире снова есть кто-то ещё кроме него и печали, которая ходит за ним мрачной тенью. Нико долго пытался свести Илью с какой-нибудь «малышкой», отправлял фотки, и Осипов на самом деле ходил на свидания. Девушки милые, с пухлыми и блестящими губами, которые оставляют липкий след на щеке после прощального поцелуя в знак благодарности, у них длинные волосы, пышные ресницы, которыми они кокетливо хлопают, они все в узких платьях, которые недвусмысленно огибают талию и все остальное, на что по идее Осипов должен обратить внимание. Но ему все равно. Перед глазами — чужие карие, в которых бегает веселье, в голове родной голос, на руках все еще образ чужой талии, а на груди отпечаток вечно ледяных рук, из-за которых Крышковец стащил половину гардероба Ильи. Они бегают друг от друга, команды все знают и не дают пересечься. Они не ходят на одни и те же мероприятия, отказываются от совместных игр у стримеров, не видятся в баре на афтерпати после турниров. Даня перестаёт заказывать свою любимую еду, от которой теперь становится тошно, а Илья больше не ходит в ресторан, где они часто ужинали. Они сжигают мосты, безжалостно, без возможности отстроить их назад, хотя в груди что-то беспорядочно мечется и просит обратно. У парней все внутри в синяках и ранах, которые они старательно залечивают, пытаются дуть там где жжет, клеить пластыри где кровоточит, но дыра больше и больше, а тоска сильнее и сильнее. Они бегают так до декабрьского мажора. Встретиться снова там, после большого перерыва от игр — странно и нагоняет чувство дежавю. Они жмут друг другу руки, а по ладоням проходит ток, от которого дергаются, кажется, не только они сами, но и все остальные в помещении. Этих искр достаточно для того, чтобы зажечь жгучее пламя, которое уничтожает все живое на своем пути. Тренировка окончена, парни расходятся из комнаты для праков по номерам. Дане душно, ворот футболки сжимает горло, так что он не может сделать и вдоха, ему срочно нужно на воздух. — Дань, все норм? — Широ спрашивает друга, когда тот не выходит из лифта на нужном этаже. — Спущусь вниз, подышу. Все заебись, всем доброй ночи, — Крышковец отмахивается, не обращает внимания на переглядки тиммейтов и стремительно едет вниз. Он сбегает по экскалатору, бежит к заднему двору отеля, куда они спускаются во время перерывов между картами и курят. На улице Шанхая по ночам прохладно. Достаточно прохладно, чтоб Даня пожалел о забытой в тренировочной свою черную кофту, с которой он никогда не расстается. А ещё он жалеет о том, что не сдох от кислородной недостаточности, когда видит курящего Нико и стоящего рядом с ним Илью. Они все замечают друг друга, но Даня смотрит только на Осипова. Его голубые глаза сверкают в свете фонарей и яркой луны. Парень тоже смотрит не отрываясь, следит за каждым движением, впитывает в себя каждую частичку чужого тела. — Пойдем? — Нико прерывает тишину, дергает Илью за плечо. Тот приходит в себя, пару раз трясет головой, кивает, ещё раз смотрит на Даню и уходит в отель. Крышковец решает, что лучше пусть он умрет сегодня, прямо здесь, поэтому бежит за ними. Он хватает Илью за локоть и это для него настолько неожиданно, что Осипова бьет разрядом тока, дрожь пробирается под кожу и в считанные секунды добегает до сердца. Парень узнает лед чужой ладони из тысячи. Снайпер поворачивается на Даню, который замер по середине холла, не зная что сказать. — Может, поговорим? — спрашивает Крышковец, поглядывая на Нико, который порывается что-то сказать, но Илья мягко останавливает его ладонью, что-то тихо говорит на английском, после чего Ковач закатывает глаза, отдает парню свою электронку и уходит. — Пойдем на улицу. — Как ты? — первое, что спрашивает Даня, когда слышит шипение подика. — Как я? Серьёзно? Ты спрашиваешь у меня как я? — с истерическими нотками интересуется Илья, опуская руки. — Если ты позвал меня для легкого смолтока о жизни, то я пойду, — он снова порывается уйти, но Даня опять хватает за руку и не дает сбежать. — Илья, стой. Я хотел поговорить, — Осипов останавливается, тяжело вздыхает, поворачивается и кивает. — Тот разговор. Понимаешь, я был уверен, что если что-то, не важно что, не идёт вперед, то оно начнет тянуть назад, — аккуратно начинает Крышковец. — Да. Если долго не двигаться в воде, то начнешь тонуть, я помню. К чему ты говоришь это сейчас? — Илья нечитаем, но в его голосе слышится искреннее непонимание, а еще, Дане кажется, совсем немного надежды. — Я был не прав. Оказывается, иногда если что-то стоит на месте, то это не плохо. Оно просто ищет силы, чтобы сделать рывок вперед. Я думал, что наши отношения нас погубят. Но в тот день, когда мы расстались, я был самым несчастным человеком на свете, — признается Даня, не отрывая взгляд от ярких голубых глаз. — Поэтому я хочу извиниться. Я не знаю, сможешь ли ты простить меня, но я надеюсь, что да. — Когда ты ушел я хотел умереть, — все что говорит Илья шепотом на эту речь. — Я думал что меня не существует, что это все шутка. Если бы не Нико, то может, меня бы здесь не было. Мне было очень больно, Дань, — признается Осипов. У него на лице штиль, не дающий ни единого намека на печаль, но в груди что рвется на куски. — А сейчас? — Даня двигается ближе и смотрит своими карими глазами, в которых сейчас надежда вперемешку с огромным теплом и грустью. — И сейчас тоже, — еле слышно говорит Илья, отводя голову влево, чтоб не пересекаться взглядом с пацаном. Даня долго не думает, он приближается, обхватывает Илью за скулы, тянет на себя, прикрывает глаза и целует, говоря всё, что думает сейчас, своими действиями. Он мягко гладит чужую кожу, хотя внутри у него горит пламя слепой надежды и веры. Крышковец заканчивается как личность, когда на его талию ложатся теплые руки Ильи, а сам он отвечает на поцелуй. Осипов тянет на себя, сталкиваясь телами, целует остервенело и голодно, а Даня не дает слабины. У него тоже срывает тормоза, он трется бедрами к чужим, обнимает за шею, прогибаясь в спине, заставляя Илью нагнуться ниже. Он чувствует на губах у Осипова улыбку, которую мелко сцеловывает, отстраняясь. Дыра, которая сквозила холодом, порождала новые кошмары, которые мучили во сне и наяву, из которой выходили страхи и боль, уничтожавшие все внутри, вдруг исчезает. Она затягивается, сразу становится тепло, а на пустоши в душе словно снова растут цветы. В животе просыпаются бабочки, они бьют крыльями, создавая ураган чувств, который пьянит разум похлеще виски с колой. — Пиздец нахуй, — говорит Даня в чужие губы, глядя ровно в голубые глаза. — Я как будто снова ожил, — сквозь смех говорит Илья и крепко стискивает пацана в объятиях, хотя на глазах уже выступают слезы. — Я тоже, блять, Илья, — Даня шарит рукой по карманам, но вспоминает, что кофта в их комнате. — Ты без кофты, — Осипов только сейчас замечает, что Крышковец особенно холодный сегодня. — Да, — с грустью отвечает Даня. — Тогда забей хуй и пошли ко мне? — с надеждой просит снайпер. Даня приникает к его губам, утягивая в ещё один мягкий поцелуй. — Пошли, — он кивает, а в карих глазах снова горят звезды. Они уходят наверх, стараясь держать дистанцию, но то и дело переглядываются и, словно ошпарившись, тупят взгляд в пол. Крышковец хватается за рукав Ильи, и они оба спешат к лифтам, не обращая внимания на прохожих, оставляя их позади безликими силуэтами. Две девушки, шедшие им навстречу, а теперь оставшиеся за спиной вдруг резко останавливаются, оборачиваются, а потом переглядываются. — Мне показалось? — блондинка ещё раз хлопает глазами и хочет перепроверить свою догадку, но брюнетка поворачивает ее голову обратно на себя. — Не думаю, что мы хотим об этом что-то знать, — она подталкивает подругу в спину в холл. Илья припечатывает Даню к двери номера, снова приникая к чужим распухшим губам, сцеловывая с них шипение от удара. Он мягко подставляет руки под его спину, очерчивая лопатки и согревая холодную кожу руками. Пацан тянется ближе, двигая их вглубь комнаты, не отрываясь от губ Ильи. Они бьют друг друга током, ошпаривают кипятком, пытаются взять главенство на себя, потому что наконец-то дорвались. Дане не хватало парня рядом, не хватало тепла под боком, голубых глаз, в которых всегда читалась легкая улыбка, не хватало ладони в волосах, которая приводила в чувство и делала именно так, как нужно и как хочется. Крышковец наконец-то отдает себя в чужие руки, не переживая, что им воспользуются или обманут. Илье жизненно необходим Даня, потому что только он ставит все на свои места, именно так, как должно быть обычно. Крышковец выглядит как тот, для кого стоит стараться, идти вперед, расти и улучшаться. У него под сердцем тепло, когда он видит счастливого пацана рядом с собой. — У тебя кто-то был? — Даня отстраняется и облизывает искусанные губы. — Нет. А у тебя? — Илья медленно спускается ладонями на пояс парня, забираясь пальцами в шлёвки брюк. — Нет конечно, — шепчет Даня, а у Осипова, в который раз за вечер, падает сердце. Он тянет его к себе за пояс, позволяя уткнуться куда-то в грудь. — Мы две тупицы? — говорит Крышковец куда-то в ткань толстовки. — Есть такое, — Илья тычется своим носом в чужую макушку, перекладывая руки на острые лопатки. — Ты похудел, — не спрашивает, констатирует факт. — Ты тоже. Они снова встречаются в поцелуе, на этот раз в нежном и аккуратном, будто снова изучая друг друга, заново исследуют и учатся дарить только любовь и наслаждение. Илья подталкивает Даню к кровати, опрокидывает его на спину и опускается поцелуями на чужую шею, оставляя там влажные следы. Он чувствует даже сквозь одежду выпуклость на чужих брюках, опускает руку ниже, сжимая вставший член через ткань. Даню подкидывает на кровати, он выгибается струной навстречу прикосновениям, становится похожим на лужу в руках Осипова. Он нервно ерзает по кровати, приподнимает таз, позволяя Илье стянуть с себя одежду, а потом тянет его за капюшон выше и снова целует. — Дань, ты просто пиздец, — Осипов не может надышаться, он рассыпает поцелуи на шее, щеках, линии челюсти, губах и носу, пока Крышковец забавно морщится. Осипов приподнимается, стаскивает с себя толстовку и брюки, скидывает футболку с Дани. Они снова падают на кровать, Илья тянется куда-то под кровать и достает бутылочку смазки в уменьшенной версии, на что ловит пацана в замешательстве. — А откуда? — он не успевает договорить, потому что парень начинает смеяться и прикрывает глаза рукой. — Это Нико подкладывает мне эту хуйню, надеясь, что я подцеплю себе какую-то подружку на ночь, — закатывает глаза Илья и распаковывает лубрикант. Он опускается ниже, утягивая Даню в сладкий и долгий, словно мед, поцелуй. Крышковец отвечает, зарывается руками в светлые волосы и накручивает пряди на пальцы, а потом чувствует мокрое прикосновение к своему члену. Осипов сразу же набирает темп — надрачивает им обоим, рвано и тяжело дышит. Даня выгибается навстречу, сильнее оттягивая пряди у корней, что вызывает у Ильи долгий и протяжный стон. Крышковец толкается бедрами навстречу, помогает парню рукой, накрывая своей ладонью чужую, перехватывая инициативу и позволяя Илье плавится от своих уверенных движений. Осипов кончает первым, издавая звонкий стон и наваливаясь сверху. Даня догоняет его через пару секунд, его накрывает самый яркий оргазм за последние несколько месяцев, он пачкает спермой их животы, одеяло и постельное белье. Какое-то время они лежат в экстазе, не прерывая молчания, наслаждаясь теплом друг друга и приятной послеоргазменной негой. Даня скидывает с себя Илью, а сам укладывается ему на грудь. Темные волосы рассыпаются по бледной груди Осипова, на которой, неожиданно, появилось несколько новых засосов, которые пацан поставил, кажется, не замечая этого. — И что это значит? — спрашивает Даня, переворачиваясь на живот и утыкаясь острым подбородком в грудь. — Дань, — Илья приподнимается, садится на постели, подкладывая под спину мягкую подушку. — Мы можем попробовать ещё раз. Я этого очень хочу, ты знаешь. Все зависит от тебя, — он, словно они снова в том вечере, тянет свои руки пацану, но тот их не убирает, а вкладывает в чужие, мягко сжимая и переплетая пальцы. — Да. Мы попробуем ещё раз, — Даня улыбается, тянет Осипова за руки, заставляя парня утянуть себя в объятия, заваливается назад и снова целует. Мягко и нежно, извиняясь за все слова и за всю боль, которая уже давно испарилась, а мрачная печаль и грустная тоска, которые ходили за ними по пятам, в этот вечер остаются за дверью.