Милан - это только начало

***

Сынмин лежит в джакузи на огромной веранде номера Феликса и лениво таращится по сторонам. Хозяин номера вместе с Хенджином и Чонином ускакал по магазинам, Чан, словно нашкодившего щенка, схватил Джисона за шкирку и куда-то уволок с собой, предположительно писать новую песню, но вид Чана был такой недовольный, что Сынмин не слишком-то в этом уверен. Так что их свободных и ленивых осталось всего трое, а Феликс благородно отдал ему ключ от своего номера. Минхо и Чанбин разгуливают в одинаковых белых трусах с черной широкой резинкой, и Сынмин вздыхает, пытаясь не пялиться. — Как вообще можно было плавки забыть? — А ты не зубоскаль давай, то-то ты тоже в трусах гоняешь. Сынмин снова вздыхает и молчит, потому что не хочет, чтобы в этом бесполезном споре они дошли до него и начали обсуждать, во что он одет. Точнее раздет. Он пришел к Феликсу с полной уверенностью, что будет тут один, поэтому разделся полностью и теперь сидит в теплой бурлящей воде в одних скромных плавках, как у спортсменов, исполняющих прыжки в воду. Знал бы, что эти двое тоже придут, сидел бы у себя в номере. — О, Сынмин-щи, а ты, кстати, неплохо тут устроился и выглядишь хорошо, — Минхо скалится, подходя ближе, а Чанбин пихает его в плечо. — Отстань от него, хен. Сынмин прикрывает глаза и делает вид, что ему не интересно. Минхо с Чанбином продолжают переругиваться, но весьма слаженно приносят к джакузи столик, бокалы и вино. — Схожу за закусками, тебе все равно ничего доверить нельзя, — ворчит Минхо и скрывается в номере, а Сынмин наконец открывает глаза и разглядывает Чанбина. Белые боксеры плотно обтягивают его задницу, не оставляя пространства для фантазии. — Если я тебя сейчас сфоткаю и выложу в баббл, то буду иметь успех. — Себя выложи, умник, — Чанбин ухмыляется, глядя на него, а потом подходит близко-близко и, возвышаясь над Сынмином, щурится и разглядывает его лицо, — спорим, моя задница будет не так популярна, как весь ты в таком виде, м? Сынмин честно старается смотреть ему в лицо, но глаза неминуемо сползают вниз на внушительную выпуклость в трусах. До Сынмина только сейчас доходит, что боксеры белые, а значит, как только Чанбин, да и Минхо тоже, залезут в воду, то он окажется в первом ряду на бесплатный внеплановый стриптиз. Сынмин отмахивается от Чанбина и отворачивается. В этот момент из номера выползает Минхо с огромной тарелкой сыра и фруктов и, сладко напевая под нос и пританцовывая, идет к ним. Они разливают вино в два бокала, Сынмин отнекивается и бормочет, что он сегодня трезвенник, а потом они оба, чокнувшись и сделав по глотку, лезут наконец к Сынмину в джакузи. Минхо с кряхтением первым садится в воду, Сынмин одаривает его изучающим взглядом и отворачивается, теряя интерес. Зато Чанбин садится прямо перед ним, деланно медленно погружаясь в бурлящую воду, и Сынмин, даже не пытаясь скрываться, смотрит за тем, как намокает и темнеет белая ткань. Чанбин вытягивает ноги под водой, и они сталкиваются с Сынмином, и тот, не придумав ничего лучше, просто закидывает свои ноги на бедра Чанбина. — Ни в чем себе не отказывай, щеночек, — фыркает Чанбин, но не прогоняет, а лишь лениво тянет вино из бокала, который все еще держит в руках. — Какие планы на вечер? — спрашивает Минхо. — Планирую валяться в своем номере и отдыхать. — С тобой все ясно, Сынмо, я у Чанбина спрашиваю. — Еще не придумал, — Чанбин все же отставляет бокал и ежится, а потом, сощурившись, глядит на солнце, — черт, я так сгорю. Хен, намажешь своего младшенького кремом? — Еще чего, — фыркает Минхо, но все же встает и опять уходит. Возвращается он с кремом от загара в руках и швыряет его Сынмину, — я сходил, ты мажешь, все честно. Сынмин беспокойно крутится на месте и задевает пальцами ноги промежность Чанбина. — Аккуратней, щеночек, — тихо бормочет Чанбин и привстает, чтобы подсесть к Сынмину ближе и повернуться спиной. Этих секунд вполне достаточно, чтобы Сынмин разглядел все, что хотел. Мокрая ткань обтягивает мягкий член и крупные яйца, и даже так сразу понятно, что Чанбин делает эпиляцию абсолютно на всем теле. Чанбин плюхается прямо перед ним, и Сынмин заторможенно щелкает колпачком крема, выдавливает вязкую субстанцию себе на руку и аккуратно начинает втирать ее в гладкую горячую кожу. — Фу, смотритесь отвратительно, — комментирует Минхо. — Это еще почему? Тебя что, никогда кремом не натирали? — Чанбин шлепает его по голой груди, и Минхо возмущенно восклицает и отползает подальше. Сынмин злобно хихикает, но не вмешивается — себе дороже. — Я вас сейчас засниму и в баббл скину. — Почему меня сегодня все хотят заснять и куда-то отправить? Может, это потому, что я такой очаровательно-сногсшибательно-прекрасный? А, Сынмин-а, что скажешь? — Чанбин играет плечами и, Сынмин, не удержавшись, шлепает его открытой ладонью по спине, заставляя крем разлететься в разные стороны. — Боже, Ким Сынмин! — Минхо быстро моргает, смахивает с носа каплю крема и поднимается, — вы мне надоели буквально за пятнадцать минут. Кошмар какой-то. Он уходит под ор Чанбина и облегченный вздох Сынмина. Как бы то ни было, чтобы ни происходило, внимательный и доебывающийся до каждой мелочи Минхо — это всегда опасно, особенно, когда у Сынмина слегка подрагивают пальцы, когда он все еще размазывает крем по спине Чанбина. — Если ты вдруг решил сделать мне массаж, то я не против. — Ага, размечтался. Ползи в свой угол, ты теперь под защитой. Чанбин встает на четвереньки, чтобы, в пусть и в ограниченном пространстве, но все равно проплыть несколько десятков сантиметров, и Сынмин не сдерживается и звонко бьет его по заднице. Ощущается просто охренительно. Задница Чанбина такая упругая, и влажная ткань делает шлепок особенно забористым. Сынмин замахивается и бьет еще раз, а потом гладит, стягивая мокрую ткань и прощупывая мышцы. — Хорош меня лапать, Сынмо, — поет Чанбин и ложится так же, как и несколько минут назад — прямо напротив Сынмина, и тот также закидывает свои ноги на Чанбина и ухмыляется. Он чувствует себя опьяненным, хоть и отказался от вина, и поразительно смелым — у Чанбина хорошее настроение, он явно не собирается никуда сваливать, а значит, Сынмин невозбранно сможет глазеть на него и, возможно, даже лапать. Он водит ногой по бедру в опасной близости от промежности и смеется, что-то рассказывая. На самом деле, он не хочет обострять ситуацию и придавать ей серьезность — меньше всего на свете он хочет, чтобы они поругались на эту тему и Чанбин ушел. Поэтому Сынмин играет, но в пределах разумного, и из-под сощуренных ресниц лениво следит за перекатыванием мышц под гладкой кожей, наслаждается сильным мощным телом, упирается пяткой Чанбину в живот, чтобы тот картинно напряг пресс и покрасовался. Они болтают и смеются, и Сынмин крадет фрукты с принесенной Минхо тарелки, а Чанбин подзуживает его и несколько раз предлагает выпить вина. Сынмин отказывается и понимает, что Чанбин тоже отставляет бокал в сторону и больше к нему не прикасается. Чанбин не любитель пить один, а Сынмин и рад бы его поддержать, но он и без вина чувствует себя слишком воздушно и безнаказанно, так что решает не нагнетать. На столике звенит телефон Чанбина, но ему слишком далеко до него тянуться, и он просит Сынмина помочь, но тот игриво лишь отодвигает его дальше. Они препираются и толкаются, и Чанбин со вздохом поднимается и тянется за своим смартфоном. Сынмин сглатывает вязкую слюну. Белые мокрые боксеры не просто не скрывают, они лишь четче обрисовывают чужое возбуждение, крепкий толстый член, изогнутый вбок. Сынмин смотрит и тяжело дышит открытым ртом, а Чанбин, коротко что-то ответивший Чану, бросает телефон обратно и снова садится. Они смотрят друг на друга, не отводя глаз. Сынмин хочет смутиться, хочет разорвать зрительный контакт, но не делает этого, а Чанбин смотрит прямо и просто, и по его лицу непонятно, злится он, забавляется или смущается. Сынмин думает ровно секунду, а потом закидывает ноги обратно — в который раз оказываясь у Чанбина на бедрах в опасной близости от того, на что он даже сейчас бесстыдно пялится. Под бурлящей водой видно плохо, зато фантазия у Сынмина работает очень хорошо, так что следующие полчаса он разговаривает скорее с членом Чанбина, чем с ним самим.

***

Сынмин наскоро прибирается в номере Феликса и идет к себе. Он старается ни о чем не думать, когда залезает в душ, чтобы подготовиться и растянуть себя. Это действие привычное, и он просто расслабляется, раздвигая тугие стенки и готовя себя к чему-то большему. Он видел член Чанбина, и, если вдруг все получится, ему точно нужно быть готовым. Тело потряхивает, а губы пересыхают, но он надевает плавки на завязках, женские, и натягивает сверху шорты, чтобы после шумно сглотнуть, пригладить волосы и пойти в номер к Чанбину. У того в номере обнаруживается громко работающий телек и совершенно потрясающе выглядящая пицца. Сынмин проглатывает заготовленные слова и соглашается попробовать угощение. Он молча жует и удивленно смотрит в камеру, когда Чанбин вальяжно расхаживает по номеру и комментирует обстановку. Он, очевидно, снимает влог, и Сынмин ему не мешает, покорно дожидаясь, пока все шутки Чанбина не иссякнут и он не отложит камеру в сторону. — Это так тяжело, знаешь ли. О чем я должен говорить и что снимать, если выйти с камерой нам нельзя, номер показывать нельзя, а про джакузи я вообще молчу, тут уж я не согласен ничего показывать и тем более видео снимать. Чанбин неловко смеется, и Сынмин понимает, что тот все же стыдится за свою несдержанную реакцию. Это всего лишь тело, и эрекция могла появиться как от глотка вина, которое Чанбин пил с Минхо, так и от теплой бурлящей воды. Или от взгляда на обнаженных коллег. Или от осознания, что они будут выступать на большом фестивале. Вариантов на самом деле много. Но Сынмину на руку Чанбина смущать, потому что так легче добиться своего. Поэтому Сынмин, сидя в кресле, тянет шорты вниз и отбрасывает их в сторону. Он остается в этих самых плавках на завязках, и он знает, как выглядит в них, знает, что это провокационно, и что Чанбин будет таращиться на него в шоке. Но во взгляде Чанбина прямо сейчас он еще улавливает нескрываемый интерес и его дернувшийся кадык выдает Чанбина с потрохами — его возбуждает увиденное. На самом деле Сынмин уже давно понял, что очень многих возбуждают мужские костюмы на женщинах и женские кружевные изящные вещи на стройных подтянутых мужчинах. Он знает это, знает, что выглядит потрясающе, что его ноги теперь кажутся еще длиннее, а задравшаяся футболка, которая Сынмину в кои-то веки по размеру, делает весь образ трогательным и волнующим. Сынмин встает и подходит к Чанбину, смотрит прищурившись и дышит приоткрытым ртом. Он собирался изображать это, но выходит само собой, естественно, правильно. — Я видел тебя, Чанбин, — шепчет Сынмин тихо и томно, зная, что его голос может быть низким, — видел и хочу почувствовать тебя в себе. Чанбин обалдело моргает, и Сынмин подходит еще ближе, комкая футболку в руках и обнажая еще больше кожи. — Я предлагаю тебе трахнуть меня, если ты вдруг не понял. — Я понял, — тут же так же низко, как и он сам, отвечает Чанбин, и Сынмин уверен — он не играет, его голос и правда просел от возбуждения и смятения, — дашь мне немного времени? Мне нужно в душ. Сынмин смеется тихим грудным смехом и повелительно машет рукой сторону ванны. Конечно, он даст Чанбину время. И пока тот решительным шагом уходит от него, Сынмин даром времени не теряет — он боится передумать, боится сбежать, боится наконец включить мозг и понять, что все это значит и что именно он вытворяет. Но пока азарт и предвкушение терзают его тело, он быстро вытаскивает из шорт небольшой флакон со смазкой и презервативы. Он давно привык закачивать в себя смазку специальным шприцем, если точно знал, что его ждет секс, так что он готов сейчас ко всему, но вспомнив размер Чанбина, все же решил взять с собой еще. Он не уверен, что Чанбин будет обращать внимания на такие тонкости — все же спать с парнем сложнее, чем с девчонкой, хотя, справедливости ради, внимательным надо быть и с девушками. Сынмин знает, что парни часто на это забивают и ведомые инстинктами, жаждой и похотью, берут свое, даже не задумываясь о чужом комфорте. Не из злости, а просто так. Поэтому несмотря на то, что он почти не думал над тем, что делает — глобально, — в мелочах он все же старается быть аккуратным. Чанбин справляется за пять минут и выходит из душа взъерошенный, с влажной кожей, но все же полностью одетый. Сынмин фыркает, потому что по все еще обалделому взгляду понимает — Чанбин оделся не потому что передумал, а потому что не придумал, как вообще себя надо вести. И Сынмин вновь позволяет ему раствориться в собственном смятении и зарождающемся желании. Он показательно потягивается, соблазнительно изгибаясь, и теснит Чанбина на кровать. Он падает сверху и смеется, потому что ему и правда весело оттого, как выглядит лицо Чанбина в этот момент. А потом ему становится не до смеха, когда он чувствует чужой крепкий стояк, когда Чанбин легко и ласково, но все же уверенно кладет свою руку ему на талию, прижимая крепче. Там лишь небольшой кусок ткани и горячая бархатная кожа, и Чанбин ведет по ней с нажимом и трепетом. Сынмин опирается рукой в подушку позади Чанбина, слегка возвышаясь над ним, изгибаясь, обхватывая бедрами его торс. Он выше Чанбина, но даже так он чувствует себя в его власти, потому что ни длинные ноги, ни рост не спасают его оттого, что он сам себе кажется маленьким и распластанным на груди у Чанбина. Он улыбается и наклоняется ниже, просто чтобы подразнить, разогреть страсть до предела, но в итоге не сдерживается, касается губ Чанбина и, не услышав воплей и проклятий, больше не думает вообще ни о чем, и целует его. А тот поощрительно гладит его по обнаженной спине, слегка задрав футболку, а влажные звуки их поцелуев звучат оглушительно в тишине номера. Сынмин отрывается лишь на секунду, заглядывает в глаза и видит там желание, неприкрытое, неразбавленное, и целует вновь. Чанбин лишь слегка сжимает ладонь на ягодице, но тут же отпускает, снова поглаживая, и Сынмин снова улыбается в поцелуй. Они меняются местами, и Чанбин встает у края кровати, угловато и неуклюже пытаясь снять с себя шорты и белье, вслед за откинутой прочь майкой, и Сынмин, сидящий задницей на пятках прямо перед ним, не выдерживает тянет к нему руки, тянет его на себя и снова целует. И Чанбин отвечает на каждый его поцелуй, хотя Сынмин предлагал ему вовсе не это, но Сынмину некогда анализировать чужое поведение, когда Чанбин наконец справляется с одеждой, демонстрируя ему тяжелый твердый член, раскачивающийся между его бедер. Сынмин подсаживается поближе и сразу берет его в руку, мягко проводя по всей длине. Его ладонь скользкая от силиконовой смазки, которую просто так не смоешь водой, и Чанбин сладостно выдыхает ему в губы от этого простого движения. Чанбин тянет его футболку наверх, заставляя Сынмина поднять руки, выпустить свою добычу ненадолго. Чанбин отбрасывает вещь так же, как и все остальные, и Сынмин тут же тянется к его члену, а Чанбин — к его губам. Он кладет ладонь на щеку, и весь Сынмин изгибается в подчиняющемся жесте, картинно мычит, словно пытаясь вернуть им элемент игры. Он гладит Чанбина, и все его невеселые мысли о том, что он сейчас разрушает сам себя, приставая к этому парню, смывает восторженное ощущение твердой напряженной плоти под рукой. У Чанбина большой член, длинный и толстый, и стоит крепко, как будто ему не внезапно предложил потрахаться рандомный чувак, а как будто он наконец получил что-то желанное, что-то, что хотел очень давно. Сынмин гонит от себя эти мысли, потому что они тоже разрушительны своей надеждой, а Чанбин в это время переходит с его губ на подбородок, заставляя Сынмина запрокинуть голову и выгнуться еще сильнее. Чанбин облизывает его, жадно касается и губами, и языком, и пальцами, и Сынмин чувствует, как еще сильнее напрягается и подрагивает плоть в его руке. А потом Чанбин властным уверенным движением тянет завязку на плавках, и те изящно ползут вниз, открывая ему возбуждение теперь уже Сынмина. Чанбин придвигается ближе, обнимает оглаживает руками его задницу, проводит между ягодиц, только намекая и даря чувство яркого предвкушения. И он снова целует, влажно толкаясь языком и прикусывая губы Сынмина. Ткань мешается, зацепившись за член Сынмина, и он раздраженно отбрасывает ее в сторону. Он хочет чувствовать Чанбина полностью, без остатка. А потом он выгибается, едва сдерживая себя, когда рука Чанбина обхватывает его — и он сильно меньше, но Чанбин страстно его гладит, почти надрачивает, заставляя томно вздыхать и ластиться. Чанбин рычит и валит его на кровать, забираясь следом. Он раздвигает ноги Сынмина в стороны и опускается, чтобы поцеловать бедра, чтобы втянуть в рот тонкую кожу и оставить следы. Сынмин горит изнутри и не может терпеть, он гладит Чанбина по рукам, чтобы привлечь его внимание. — Ты можешь хоть сейчас, во мне смазка и тебе не нужно… готовить меня. Чанбин придвигается ближе и, будто бы собираясь проверить, легонько стучит головкой по его входу, а потом давит и также легко проникает внутрь. Сынмин и правда хорошо постарался, чтобы этот момент не был неловким. Он постеснялся бы растягивать себя при Чанбине, а тот вряд ли бы смог сделать это сам, да и не факт, что согласился бы. Чанбин тянется к брошенному на кровать презервативу, раскатывает его по члену, ухмыляется, пустив тонкую струйку слюны вниз, размазывая влагу, и аккуратно толкается снова, входя все глубже. Он приподнимает и сгибает ноги Сынмина, упираясь ладонями ему в заднюю поверхность бедер, раскрывая, выставляя напоказ то, как он движется внутри, заполняя собой сантиметр за сантиметром. Сынмин вертит головой на подушках и тяжело дышит. Для него это много, Чанбин больше, чем кто-либо побывавший в нем, но он двигается так, что не приносит дискомфорта. Ему хочется отдаться. Сильнее, быстрее, грубее. Чанбин сидит задницей на пятках, широко расставив ноги, и подтягивает Сынмина ближе, вынуждая лечь на спину, заставляя его закинуть ноги на свои бедра. Он обхватывает член Сынмина ладонью и начинает ласкать, пока Сынмин сам насаживается до упора, придвигаясь максимально близко. Сынмин из-под полуприкрытых век видит, как Чанбин жадно разглядывает его — его худобу и пластичность, его острые ребра и гибкую изящность. Сынмина часто стебали за внешность, пока он был в одежде, но еще ни один любовник не смел сказать ему, что он некрасив, когда эта одежда спадала на пол. И Чанбин смотрит, жадно ловит тяжелые вздохи и дрочит ему, пока Сынмин сам двигает бедрами, насаживаясь и раскачиваясь на чужом члене. Чанбин гладит его по груди, проводит пальцами по впалому животу и Сынмин кладет руку на пальцы Чанбина, ласкающие его член, чтобы задать ритм, а может, чтобы просто переплести их. Он двигается и впервые тихо стонет, и отворачивается, утыкаясь лицом в подушку. А потом не выдерживает, поднимается, опираясь на руки позади, и почти садится Чанбину на бедра и, приблизившись, крепко целует. Чанбин обнимает его за спину, помогает сесть удобнее и толкается сам, жарко отвечая на поцелуй. Он насаживает Сынмина на себя, держит в своих руках, и Сынмин мечется, не зная, куда деть руки, то опирается ими на кровать, то хватает Чанбина и стонет, громко отчаянно, стонет, когда Чанбин задевает в нем простату, когда двигается чуть резче, правильнее. Он стонет так громко, что звенит в ушах, изгибается, а Чанбин выцеловывает его ключицы и ласково шепчет: — Тише, тише. А Сынмина будто прорывает, он мычит и стонет, и Чанбин, прикусивший и оттянувший его губу, совершенно ему не помогает. Они двигаются вроде вместе, но вразнобой, но все же оба притираются друг к другу, даря наслаждение. Чанбин помогает ему, подхватывает под ягодицы одной рукой, а другой держит за спину и помогает насаживаться ритмичнее, выбивая очередные громкие звуки. — Шшш, тише, чаги-я. Их могут услышать. Прямо за этой стеной номер Хенджина, а с другой стороны должен быть Чонина, и Сынмин понятия не имеет, где они сейчас, и понимает, что если в номерах — то им прекрасно слышно его стоны. Его стоны из номера Чанбина. Сынмин срывается на быстрый темп, а потом валится на кровать и извивается, все еще насажденный на чужой член, мотает головой и прячется в простынях и подушках. Чанбин держит его за талию и двигает его тело на собственном члене, будто он игрушка, но Сынмину так хорошо от этого, что он улыбается, бездумно глядя в потолок. — Тебе нравится? Это хорошо? — порывисто спрашивает Чанбин, увеличивая темп, заставляя вытекающую из Сынмина смазку хлюпать между ними и лишь добавлять шума. Сынмин ничего не отвечает, потому что все связные мысли покинули его разум, его удел — только стоны и вскрики, и горящий взгляд, прожигающий Чанбина насквозь. — Я хочу поменять позу, — хрипит тот, — если тебе такое не нравится, просто скажи. Сынмин, внутренне улыбаясь, думает, что же такое придумал Чанбин, что считает это таким грязным, что может ему не понравиться? — Если я буду сзади, ты не обидишься? Сынмин фыркает, думая о том, что на такое обижаются только девственники, полагающие, что такая поза означает нежелание партнера видеть чужое лицо. Сынмину нравится, когда его берут сзади, потому что в первую очередь это приятно, стимуляция получается острее, ярче, а еще так удобнее держать за волосы или за горло. Он, конечно, не говорит это Чанбину, легко похлопывая его по бедру, призывая отстраниться. Он встает на четвереньки, задом к Чанбину, и соблазнительно прогибается. Он слышит, как Чанбин гладит себя, а потом направляет член в его раскрытое жаждущее отверстие, входит туго, вновь заставляя Сынмина захлебываться стонами. Чанбин двигается медленно, меняет темп, прижимается вплотную, а потом достает член почти полностью. Сынмин воет от такого, падает лицом вниз, обнимая подушку. Ему чертовски хорошо, Чанбин заполняет его правильно, распирая изнутри сильно, на грани, но его движения, хаотичные, неритмичные и все равно нежные, заставляют Сынмина плавиться и пылать. Он завидует тому виду, что наверняка открывается для Чанбина — хороший крепкий член растягивает тугое отверстие, влажно поблескивает, исчезая в нем. Сынмин тоже хотел бы видеть это, но ему не нравится быть сверху. Чанбин прерывает ход его мыслей, когда наваливается и быстро двигает тазом, стимулируя его глубоко внутри, почти не выходя. Сынмин воет на одной ноте, окончательно прощаясь с возможностью смотреть мемберам в глаза, а Чанбин вдруг замедляется, наклоняется к нему и влажно выцеловывает позвонки на шее. Он звонко причмокивает губами, а потом оставляет засосы, заставляя щеки Сынмина пылать от стыда и удовольствия. Чанбин выпрямляется и мерно начинает двигаться в нем, тихо проговаривая: — Наверное, я не так хорош, как ты хотел бы? У меня давно не было практики. Сынмин смеется вполне искренне, потому что Чанбин — лучший… Он гонит эти мысли подальше и тихо отвечает: — Ты отлично справляешься. Покажи мне всю свою страсть. — Я так кончу. — Да, — соглашается Сынмин и вскрикивает от обрушившихся на него быстрых толчков. Чанбин опирается на его ягодицы, держит и входит почти на всю длину, и Сынмин так раскрыт для него, готов принять, готов обслужить. Чанбин томно вздыхает и вытаскивает из него член, срывает презерватив, а потом Сынмин чувствует горячее тепло, растекающееся по копчику и спине, и влажные звуки, пока Чанбин ласкает себя, продлевая удовольствия. Сынмин смеется почти с облегчением, потому что ему нравится слышать, нравится чувствовать и знать, что Чанбину хорошо с ним. Что он и правда получил удовлетворение, что его оргазм был ярким, отчего он так хрипит и дрожит сзади, влажно постукивая членом Сынмину по заднице. Чанбин тоже посмеивается, часть его спермы стекает ближе к пояснице, а часть капает вниз, скользя по мошонке. Чанбин же берет свой член в руку, надавливает и толкается внутрь, резко, глубоко, выбивая из Сынмина полный удивления и удовольствия протяжный стон. Он думал, что на этом они закончат, но Чанбин двигается, размашисто, ритмично, и Сынмин почти кричит от его толчков. — Ты можешь еще? — задыхаясь, спрашивает он. — Пока да, эрекция не всегда спадает быстро. Они разговаривают так, как будто они собираются изучить друг друга, познать тела и особенности, чтобы научиться дарить любовь и наслаждение правильно. Сынмина выламывает от этой мысли, и он взвивается вверх, но Чанбин давит ему на спину и увеличивает темп. Он трахает его, теперь просто трахает, быстро, целенаправленно, раздвигая ягодицы руками и рассматривая внимательнее. Сынмин скулит в подушку и тяжело дышит. Ему хорошо, чертовски хорошо, но ему как будто недостаточно. Как будто ему нужно что-то другое, чтобы достичь разрядки. — Как ты хочешь? — словно догадавшись, спрашивает Чанбин. — может, нужно что-то особенное? Сынмин бы разрыдался, если бы был чуть сентиментальнее. Чужой член выскальзывает из него на очередном резком толчке, и Сынмин поднимается, все еще оставаясь на коленях и тянется рукой назад, притягивая к себе голову Чанбина, изгибаясь и властно целуя его. Сынмин держит его за волосы, когда чувствует чужие пальцы, пробирающиеся по его спине, собирающие семя и заталкивающие его внутрь. Чанбин метит его собой, и это грязно, небезопасно, но Сынмин будто сходит с ума, двигая тазом и призывая Чанбина толкаться активнее. В нем, кажется, сейчас сразу четыре пальца, и рука у Чанбина немаленькая, чтобы это можно было не ощущать ярко и почти болезненно. Сынмин сейчас растянут как никогда, но он сжимается и пульсирует, чувствуя, как он близко, когда пальцы шевелятся внутри и касаются простаты, а потом давят на нее, массируя. Чанбин меняет положение, садится сбоку от него, целует, толкается пальцами внутрь, а другой рукой, которой до этого просто обнимал и поддерживал, тянется к члену и проводит несколько раз, тягуче, крепко. Сынмина трясет в этом оргазме, он кричит и матерится, изливаясь в чужую руку, дергается, пытаясь соскользнуть с пальцев, но ему не позволяют, гладят и дальше, давят на комок нервов так, что хочется взвыть и заплакать. Это не больно, но это слишком, все это слишком, но если раньше Сынмин боялся словить передоз эмоциональный, то сейчас его коротит от чисто физических ощущений. Чанбин размазывает его тонким слоем, разрушает и дарит ощущения такие, каких не было у Сынмина ни в первый раз, когда было неловко, жарко и странно, ни в десятый, когда он понял, что такое секс, ни в двадцатый, когда впервые переспал с парнем, который знал, что делает, и явно хотел Сынмина в ответ, не стесняясь своих желаний. С Чанбином все по-другому, все иначе, все запредельно. — Пожалуйста, — хрипит Сынмин, пока Чанбин все еще касается его губ, — пожалуйста, я больше не могу, не вынесу. — Но это хорошо? — Это потрясающе. Лучше, чем когда-либо. Сынмин не должен этого говорить, но он говорит, потому что думать и фильтровать свои слова сейчас не получается совершенно. Он отстраняется, отрывается от Чанбина, чувствует фантомную рану там, где они касались друг друга, и уходит в душ. В голове будто бы проясняется. Им не следовало этого делать. Сынмину нельзя было этого предлагать, нельзя было заигрывать, соблазнять и требовать. Ему надо было держаться от Чанбина подальше, как можно дальше, не отсвечивать, не высовываться, довольствоваться малым. Что скажет Чанбин сейчас, когда заметит, что Сынмин не только страстный любовник, но еще и влюбленный в него болван? Что расскажет Чанбин о нем своим многочисленным друзьям, как будет описывать Сынмина? Назовет ли он его покорной на все готовой шлюхой? Или скажет, что Сынмин просто глупый мальчишка, который не смог добиться девчонок, поэтому пошел предлагать себя мемберам? Горячая вода смывает с него пот и сперму, а еще вымывает надежду. Начисто. Он выходит из душа, смотря четко перед собой и стараясь к Чанбину не подходить. Он все еще голый, потому что его вещи раскиданы по номеру, и он не подумал собрать их и взять с собой в ванну. А теперь он бестолково мечется и с сомнением смотрит на плавки. Какой же он идиот. Как он вообще додумался в таком прикиде прийти к Чанбину? А если бы тот сразу заржал над ним, сфоткал и отправил бы в общий чат, чтобы все посмотрели, какой он жалкий? «Он бы не сделал этого, не сделал!» — отчаянно кричит внутри привязанность к этому человеку. Сынмин шипит, вдыхает, раздувая ноздри, и советует ей заткнуться. Он натягивает шорты, как есть, на голое тело, сгребает клятые плавки в кулак и поворачивается на выход. Чанбин ловит его, оплетает руками, улыбается и разве что не мурчит, а еще тянется к губам. Но мозги Сынмина уже встали на место, поэтому он уклоняется и застывает каменной статуей, не решаясь бороться с Чанбином, чтобы вырваться. Каждое лишнее движение — лишнее прикосновение кожи к коже, а Чанбин все еще голый. — Что дальше, щеночек? — выдыхает Чанбин, подцепляя его за подбородок и поворачивая лицом к себе. Он явно чего-то хочет, на что-то надеется, но Сынмин уже не осознает ничего происходящего вокруг, погружаясь все дальше и дальше в пучину самобичевания и разочарования. — Ничего, — коротко говорит он и отталкивает Чанбина от себя, заставая того врасплох, и спешно покидает номер.

***

Сынмин проверяет сообщения в телефоне и раздраженно дергает плечами. Феликс закидал общий чат новыми мемасиками и тик-токами, Джисон методично ставит лайк под каждым, Чан скинул расписание на завтра уже четыре раза, а потом переслал каждому в личку, а еще в ту же самую личку все пишет и пишет Чанбин и не думает успокаиваться. Сынмин избегает Чанбина и делает вид, что они не знакомы. Он не знает, почему именно он так поступает, хотя в глубине души прекрасно понимает, что просто Чанбин ему нравится и он боится того, что Чанбин может сделать, когда поймет это. Что они не просто хорошо потрахались. Что Сынмин хотел этого не членом, а мозгом или, скорее, даже своим глупым сердцем, и что стоит надавить на него, и он рассыпется, растечется под ногами у Чанбина, будет обнимать и доверчиво тыкаться носом. Сынмин сжимает зубы и нажимает кнопку электронного звонка. Он никогда не опустится до этого. Он будет скалиться, рычать и избегать Чанбина столько сколько надо, пока тот не отвалит сам. И спустя десять минут он лежит под Енхеком с разведенными в разные стороны ногами и полной задницей смазки и задумчиво кривится, глядя куда-то вбок. — Что с тобой сегодня? — голос Енхека звучит буднично. Также буднично он толкается внутрь Сынмина, с присвистом вдыхая воздух. — Не знаю, настроения нет. Енхек — танцор их группы, а еще он гей и спит с многими трейни и другими танцорами, и Сынмин знает, что у него не единственный, но их обоих это устраивает. Когда ты популярен и тебе нравятся парни, наличие кого-то, кто готов на отношения без обязательств, становится почти спасением. У Енхека почти что собственное комьюнити. — Я переспал с парнем и теперь не знаю, что мне делать, — зачем-то говорит Сынмин, почувствовав, что член вошел до основания. — И он тебе нравится? — Откуда мне знать? Я вообще не знаю, нахрена я в это влез, — Сынмин врет лишь отчасти, потому что зачем он все это сделал, он и правда не знает. — Тогда почему внутри тебя прямо сейчас он, хотя, вроде как, должен быть я? — голос насмешливый, потому что Енхек старше и он не дурак. Наверняка он многое знает про глупые влюбленности тех, с кем делит постель. Сынмин отталкивает его, встает и на чужой укоризненный взгляд хмурится и отворачивается. У него нет желания продолжать, он не получает никакого удовольствия. — Может, тебе поговорить с ним? Или уже в конце концов взять у меня номер того красавчика, про которого я тебе рассказывал ранее? — вальяжно говорит он, пока Сынмин одевается. Сынмин лишь шипит и бросает гневные взгляды, заставляя парня хихикать. Он уходит от Енхека, проходит несколько остановок пешком, а потом звонит менеджеру и просит его забрать. Он понятия не имеет, догадывается ли кто-нибудь, что он спит с Енхеком, ведь уже много месяцев перед танцевальной практикой просит забрать его из одного и того же места, расположенного в нескольких остановках от дома танцора? Плевать.

***

Спустя час Сынмин ругается на танцевальной практике с Чанбином. По-глупому, совершенно необязательно, шипит на него и говорит обидные слова. Сынмин видел, как Чанбин по очереди обнимался то с Феликсом, то с Хенджином, а потом усадил к себе на колени сопротивляющегося Чонина и уткнулся носом ему в волосы. Сынмин закипает, знает, что не должен, знает, что нужно засунуть в задницу и гордость, и ревность, и просто отойти и не лезть. И он молчит, молчит, пока Феликс, смешно морщась, жамкает в очередной раз бицепс Чанбина, отворачивается и трясет головой, когда Хенджин заводит свою песенку о Чанбине-женушке. Сочувственно кивает вырвавшемуся наконец из лап Чанбина Чонину. Он нормальный, адекватный, и он не наделает глупостей. А потом Чанбин задевает его в танце, раз за разом касается руки, раз за разом смотрит в глаза, когда не нужно. Сынмин орет на него и отталкивает. И Чанбин вдруг вспыхивает и надвигается, хватает за предплечье так больно, что Сынмин морщится и не успевает удержать вырвавшийся изо рта писк. Он видит, как Енхек отделяется от толпы притихших танцоров и пытается подойти и защитить его, но брыкается, выдергивает наконец руку из захвата Чанбина, бьет его в плечо, орет уже на всех и уходит. В туалете на пятом этаже прохлада и темнота, потому что Сынмин сам выключил здесь свет. Окантовка зеркал горит и придает ему зловещий вид, и Сынмин не жалеет воды, брызгает ее себе на лицо, а потом засовывает голову под кран, мочит волосы и трясет ими, смахивая лишние капли. Вода с его коротких волос летит во все стороны, и они топорщатся ежиком, делая его одновременно и забавным, и каким-то агрессивным. Он знает, что проебывается и знает, что нельзя себя так вести. Нельзя смотреть на Чанбина, нельзя с ним говорить и уж точно нельзя ревновать. Последнее сделать легко, стоит только начать с первого. Сынмин понимает, что Чанбин шел за ним следом, только когда дверь с легким шипением открывается и Чанбин заходит, а потом застывает позади. Это не лучшее место, чтобы выяснять отношения, но сегодня воскресенье и сейчас уже вечер, так что компания опустела, за исключением некоторых продюсеров, которые заперлись по студиям и пишут шедевры. Скорее всего никто сюда не зайдет, только если мемберы не прибегут их разнимать. — Извини за то, что сильно схватил. Болит? — В жопу себе извинения засунь, — шипит Сынмин, моментально превращаясь в оголенный провод. Он надеялся, что раз уж Чанбин пришел, то по крайней мере устроит ему скандал, отчитает, напомнит про его место. Но не будет спрашивать, как он себя чувствует. Чанбин молча подходит к нему и тянет за руку в одну из кабинок. Сынмин не знает, почему идет. Слова застревают в горле, когда Чанбин закрывает дверь на замок, а потом прижимается к нему и обнимает. Он теплый, большой, от него пахнет потом и дезодорантом, и Сынмин старается не дышать, чтобы не сдаться и не уткнуться носом в шею. Он хочет уткнуться носом Чанбину в шею. Чанбин гладит его. По плечам, по спине, по животу, пальцы расстегивают замок олимпийки, собирают ткань футболки, проникают под нее. Сынмин дышит загнанно и не может, просто не может его оттолкнуть. Он мечтал о близости с этим человеком. Фантазировал по ночам, прикасаясь к себе. Как он может его прогнать, если он сам пришел и сам лезет? Чанбин крадется рукой все выше и сжимает сосок в пальцах. Сынмин стонет, а потом, опомнившись, замолкает, легонько бьет Чанбина в плечо и умоляет. — Прекрати, хватит. Чанбин его игнорирует, но сосок отпускает, а потом опускает руку вниз и гладит промежность. Его смех, тихий и низкий, словно раскат грома звучит для Сынмина в тишине. — Ты ведь хочешь меня, да? Сейчас? — Нет. — У тебя есть смазка? — Да пошел ты. Чанбин тянет руки под резинку спортивных штанов проникает дальше в ложбинку, чувствует влажность и растянутость Сынмина. Он даже не принял душ, когда сбегал из квартиры Енхека, а силиконовая смазка просто так не смоется. Чанбин фыркает и тянет штаны Сынмина вниз, помогает снять и их, и обувь заодно. Сынмин не сопротивляется, только кривится и злится, а еще рассерженно выплевывает: — Ну и каково тебе знать, что другой мужик постарался, чтобы я был растянут для тебя? Чанбин затыкает его. Он приподнимает одну ногу Сынмина, подхватывая ее под бедро, и толкается внутрь, одновременно приближаясь и вторгаясь в рот языком. Сынмин мычит, но позволяет и себя целовать, и себя же трахать. Теперь все по-другому. Еще несколько часов назад ему казалось, что все тлен и его либидо упало до нуля, но сейчас, рядом с Чанбином он снова стонет и снова дрожит от прошивающих тело ощущений. Это странно, это немыслимо, но он расслабляется в руках Чанбина, позволяет войти ему на всю длину и прижаться тесно, не отводит взгляд, когда Чанбин на него смотрит. Он ниже, и Сынмин должен чувствовать превосходство, но он распят, нанизан на чужой член, и его щеки горят от стыда, злости и явного желания, которое невозможно скрыть. Его член зажат между их животами и есть всего лишь жалкая надежда, что Чанбин этого не чувствует — какой он твердый, как он пытается дернуться, но не для того, чтобы вырваться и гордо уйти, а чтобы потереться, чтобы получить еще чуть больше стимуляции. Его маленькая глупая надежда рассыпается в прах, когда Чанбин приподнимает майку, проезжаясь грубой тканью по нежной коже ствола и головки. Сынмин шипит, а потом облегченно вздыхает, когда следующее его движение — между их теперь уже голыми животами. Чанбин взмок от усердия, его дыхание сбито возможно от возбуждения, а может, все еще от тренировки, на которую им обоим придется вернуться. Зато так намного удобнее — скользить по обнаженной влажной коже. Чанбин подходит вплотную и пытается подхватить Сынмина под второе бедро, чтобы поднять, и Сынмин испуганно вскрикивает: — Нет! — Не бойся, я не уроню тебя, — голос Чанбина низкий, томный и властный, и Сынмин смотрит на него потерянно и отчаянно, не скрываясь скулит, когда Чанбин все же осуществляет задуманное. Сынмин перебирает руками, хватаясь за уходящую в пол трубу и молится, чтобы она оказалась достаточно крепкой. — Держись, — шепчет Чанбин ему в самые губы, прежде чем вновь поцеловать и начать размашисто вбиваться. Сынмин громко стонет в чужие губы, стонет и дергается, потому что теперь Чанбин входит еще глубже, заполняет его еще сильнее, и давление на простату становится просто невыносимым. Таким же невыносимым, как и осознание, что он вновь оказался с Чанбином, вновь насажен на его член и его сильные глубокие толчки вновь заставляют его тело пылать, а сердце заходиться в безумном ритме. Он не должен был позволять этому случиться, еще в первый раз должен был думать головой, а не опьяневшим от итальянского воздуха глупым сердцем. Он не должен был подпускать к себе Чанбина, не должен был загадочно уходить от него в закат, не должен был довести до такого — не получивший ответов Чанбин зажал его в туалете и трахнул. Какая ирония. Сынмин обнимает его за плечи и тянет к себе, замедляя поцелуй, пытаясь хоть немного сбавить обороты и получить нежности. Он уже попал в эту ситуацию, а Чанбин уже наверняка думает, что он шлюха, раз уж его не то, что растягивать, даже использовать смазку не пришлось. А если так, если потом только презрение и отвращение, пусть хоть сейчас он подарит Сынмину немного тепла. Как если бы они были не просто двумя слетевшими с катушек парнями, приходящимися друг другу никем. Сынмину не нужно себя трогать, он и так чувствует тугой узел внизу живота и легкое покалывание в кончиках пальцев. Он знает, что еще немного и он кончит, и он очень хочет запомнить этот момент — то, чем это завершилось, а не как началось. Он с силой разрывает поцелуй и откидывает голову назад, вытягивая шею. Чанбин тут же проводит по ней языком, и Сынмина трясет оттого, как это грязно — Чанбин слизывает его пот и рычит так, как будто он дикое животное, налакавшееся крови своей жертвы. Еще пара резких толчков, и Сынмин протяжно мычит и всхлипывает, удовольствие острое, почти болезненное, а мышцы, сжимающие член внутри, большой член, заставляют их обоих застонать только сильнее. Чанбин раскачивается в нем и замирает, хрипло дыша и ругаясь. Он аккуратно ставит Сынмина на ноги и, убедившись, что Сынмин не планирует падать, идет к лотку с салфетками и несет их Сынмину. Он садится на корточки и вытирает стекающее вниз семя, и Сынмин чувствует себя еще хуже, чем несколько минут назад. Это такая стыдная забота, так нельзя, нельзя с теми, кто просто попался под руку, чтобы удовлетворить свою похоть. — Это тот танцор? Енхек? Я прав? Столько вопросов, и все, блять, правильные. — Пошел в жопу. Сынмин зло хватает свои вещи и натягивает их почти с ненавистью. Чанбин ведь мог бы и промолчать, мог сделать вид, что у этого всего не было предыстории, мог бы позволить Сынмину забыть, что еще пару часов назад он лежал под другим. — Сынмин, почему ты… — Отвали от меня! — орет Сынмин в ответ и, распахнув дверь так, что она шарахает об стену с другой стороны, быстро уходит в танцевальный зал. Лучше уж выслушивать упреки от Минхо за долгий перерыв, чем обсуждать с Чанбином, сколько и с кем он еще спит.

***

Я приеду сегодня к вам в общагу И останусь Сынмин, вытаращив глаза, смотрит на сообщение в телефоне и вздрагивает, когда лежащий у него на коленях Феликс возбужденно подпрыгивает. — О, Чанбин-хен сегодня к нам придет. Сынмин-и, помоги мне перетащить приставку в гостиную, сегодня я ему устрою матч-реванш! Пока Феликс носится по комнатам и готовится к вечерним соревнованиям, Сынмин сначала сидит в тишине своей комнаты и смотрит в стену, а потом идет в душ. Он не знает, зачем это делает, не знает, что конкретно имел в виду Чанбин, когда написал сообщение не только в общий чат, но и ему отдельно, но… Если вдруг они опять окажутся вдвоем в двусмысленной ситуации, Сынмин не хочет тратить время на подготовку, тем самым сбивая им обоим настрой. Он не собирается ничего Чанбину предлагать и ни за что сам не станет инициатором, но если Чанбин сам этого захочет… Что ж, Сынмин не станет упускать этот шанс. Он смотрит на свои дрожащие руки, пока сидит перед зеркалом и пытается художественно растрепать волосы, чтобы и на укладку не было похоже, но и чтобы они совсем соломой не висели. «Для Енхека я так не старался», — насмешливо думает про себя Сынмин. Он позвонил танцору сразу после окончания танцевальной практики, когда выбежал из компании быстрее остальных, сиганул в такси и уехал к реке Хан, гулять и думать о произошедшем. Сынмин сказал, что им лучше на какое-то время перестать видеться, и Енхек, фыркнув, согласился. Сынмин знал, что он спит со многими, со всеми, кто был готов раздвинуть перед ним ноги, но при этом не хотел отношений и огласки. Это скорее была взаимопомощь, и он не раз предлагал Сынмину познакомить его еще с кем-нибудь из таких, как они. Обычно в такие моменты Сынмин злился и уходил в себя, а встречи сокращал до минимума, и тот перестал предлагать. Он был коренастым, сильным и смешливым. Он не был совсем уж похож на Чанбина, но Сынмин прекрасно понимал, почему был охотно готов трахаться с ним, но при этом не хотел знакомиться с другими, возможно, вполне симпатичными парнями. Потому что он бы и с Енхеком не спал, если бы у него был выбор. Если бы у него был реальный шанс получить того, кого он хотел на самом деле. Италия, Милан, итальянская еда, сладкое вино, дорогой отель и вкус свободы. Сейчас, спустя время, Сынмин понятия не имеет, что толкнуло его предложить Чанбину переспать. Так дерзко, так самоуверенно. Предложить себя и смотреть томным, жарким взглядом, гипнотизировать и мягко смеяться, когда пораженный Чанбин кивал ему болванчиком и попросил время на то, чтобы сходить в душ. Зачем он это сделал, если все что он смог потом, это зарыть голову в песок, засунуть язык в жопу, но не смог хотя бы из вежливости придумать какое-нибудь объяснение, раз правду сказать духу не хватило? Сынмин вздыхает и откладывает в сторону уже взятую со стола подводку. Он не будет краситься для Чанбина. Особенно учитывая, что в гостиной соберутся почти все мемберы и засмеют Сынмина до кровавых соплей, если он в таком виде из комнаты выйдет.

***

Вечер проходит на удивление мирно, Чанбин с азартом и воплями играет с Феликсом, Чонин меланхолично за ними следит, одновременно разглядывая в смартфоне модное шмотье и советуясь с Минхо и Сынмином насчет новых луков. Сынмин сидит тихо и не отсвечивает, Минхо засыпает, развалившись в кресле. Все мирно и спокойно. Пока все не разбредаются по домам, а Чанбин не оказывается у Сынмина. Так Сынмин обнаруживает себя под ним, придавленный им к кровати, не способный двинуться и тихо вздыхающий от медленных глубоких толчков. Чанбин тяжелый, и он видимо намеренно лег на него, чтобы ограничить ему возможности путей отхода. Он давит на шею и ключицы плечом, а Сынмин скребет короткими ногтями его руку, плотно обхватывает бицепс и жмурится от ощущений. Когда он поворачивает голову набок, Чанбин целует его шею, а Сынмин закидывает ему ноги на спину и скрещивает их, заставляя Чанбина прижаться крепче и толкнуться еще глубже. — Как ты хочешь? — тихо спрашивает Чанбин и осторожно целует его за ухом. Сынмин отталкивает его, встает, озирается, а потом подтягивает подушку и валится на живот, приглашающе хлопая себя по ягодице. Теперь уже он думает, что ему так будет легче, не смотреть в лицо, не чувствовать аромат парфюма. Забыть, что это Чанбин, не думать ни о чем. Он думает, что будет легче, но на самом деле, руки Чанбина ложатся на его талию, сжимают и растирают кожу, он легко толкается внутрь и заполняет собой, заставляя тихо вскрикнуть. — Если кто-то услышит нас сейчас, не будет возможности сказать, что это были другие посетители отеля, — тихо шепчет Чанбин, и Сынмин в ответ скалится и фыркает, потому что он и так это прекрасно понимает, но просто не может ничего с собой поделать. Он хочет стонать, хочет извиваться, хочет, чтобы Чанбин видел и слышал, как ему хорошо. Чанбин снова придавливает его собой, мерно двигается, кладет одну руку на основание шеи и слегка сдавливает, а второй все еще гладит Сынмина по боку. — У тебя безумно красивая талия, Сынмин-а, — хрипит он, и Сынмину хочется рассмеяться. «Давай, скажи, что я худой, как девчонка, и что талия у меня, как у девушки, и что, если только закрыть глаза и напрячься…», — Сынмин не успевает додумать озлобленную болезненную мысль, как Чанбин стонет так же громко, как и он сам секундой назад. — Сынмин-а! Ааах! Черт, какой ты красивый, какой ты… Чанбин зарывается ему носом в волосы, двигается жестче, и Сынмин скулит и прячет голову в подушку, когда понимает, что Чанбин приподнимается и раздвигает его ягодицы в стороны, чтобы разглядывать, как его член исчезает внутри, растягивая края отверстия. — Это красиво. — Прекрати так говорить, — ноет Сынмин и судорожно сжимает пальцами простынь. Он не выдержит долго. — Почему это? Приподнимись, — Чанбин ставит его на колени, обхватывает член ладонью и дрочит в такт своим толчкам. Судя по звуку и ощущениям внутри, он кончает, но не останавливается, пока Сынмин, тряся головой и ругаясь не изливается ему в кулак. Он падает на кровать и тяжело дышит, смотря перед собой. Чанбин выходит из него и отходит в сторону. Сынмину требуется пара минут, чтобы понять, что звуки, которые он слышит — это Чанбин вытирается салфетками, поднимает с пола свою одежду и одевается. — Ты просто уйдешь? — А что еще я должен сделать? Действительно. Дыхание с просто тяжелого становится загнанным. Ну не идиот ли? Чанбин явно чего-то хотел, когда они были в Милане, возможно, был настроен поговорить, когда они трахались в туалете компании. Но сейчас… Сынмин роняет голову вниз и так замирает. Кровь в ушах стучит набатом, и Сынмин искренне надеется, что Чанбин уйдет тихо, а потом ему повезет и он провалится в беспокойный сон, чтобы, когда наступит пробуждение, можно было принять все за дурной сон. В прошлый раз Чанбин позаботился о нем. Сынмин мычит, ругается и бьет кулаком в кровать. Он не хочет этих непрошенных мыслей, не хочет признавать, что он сам вел себя как скотина и убил даже потенциальную возможность нормальной коммуникации. На самом деле, он все это знает, просто так легче — упереться рогом и стоять на своем до последнего. Сынмин всегда считал, что выглядеть гордым взбалмошным упрямцем гораздо лучше, чем показать свою слабость и уязвимость. Да, он обхамил Чанбина и был с ним до крайности жесток. Но это лучше, чем если бы он проявил свою мягкую сторону, ластился к Чанбину и получил бы по носу. Он просто не перенес бы, если бы Чанбин обсмеял его, а потом еще ходил припоминал его стоны, его поцелуи, его открытость. Пусть лучше Чанбин обижается и не понимает его, чем смеется над ним. — Ну почему ты такой колючий, Сынмин-а? Теплая ладонь ложится на ранее взмокшую, а теперь прохладную спину и легко гладит. Сынмин поворачивает голову и видит перед собой Чанбина, усевшегося на корточки и смотрящего на него с щемящей нежностью во взгляде. — Убирайся! — орет Сынмин и взвивается вверх, скидывая руку, хватая одеяло и заворачиваясь в него как в кокон. — И ты правда этого хочешь? Чтобы я убрался? А потом чтобы пришел и молча трахнул еще раз? И снова ушел? Ты именно этого хотел, когда две минуты назад спросил, собираюсь ли я просто уйти? Сынмин молчит и буравит его взглядом. Какого хрена Чанбин такой понимающий и проницательный? Почему не обиделся и не свалил к себе? — Ты был не таким там, в Милане. Ты был искренним, — задумчиво тянет Чанбин, и рука его ложится на торчащую из-под одеяла лодыжку Сынмина и бездумно гладит, — а потом вышел из душа и тебя как будто подменили. Я что-то сделал не так? Обидел тебя? — Я… — голос срывается, и Сынмину приходится прокашляться, чтобы собраться с мыслями и продолжить, — я попросил тебя меня трахнуть, а потом вел себя как твоя маленькая сучка. Я просто устыдился и не хотел, чтобы так продолжилось дальше. — Дело правда в этом? — Чанбин заглядывает ему в глаза, и Сынмину становится натурально плохо. — Да! Нет… — Сынмин кривится и с силой отворачивается, — черт! — Что не так, Сынмин? Расскажи мне правду, пожалуйста. У тебя кто-то есть, да? Ты изменил кому-то со мной, а потом пожалел? Чанбин ползет к нему ближе, замирает в пяти сантиметрах от лица, касается пальцами обнаженной кожи на шее. Сынмин не знает, плакать ему или смеяться. Енхек растянул его и по привычке залил полную задницу смазки перед тем, как трахнуть — так Сынмин от него и ушел, а теперь Чанбин думает, что у Сынмина есть постоянный партнер, а сам Чанбин был всего лишь разовым развлечением. Чанбин думает, что он изменил кому-то с ним. Какая нелепость. Но почему Чанбин продолжает за ним ходить? Сынмин лишь качает головой и опускает глаза. Чанбин подкрадывается к нему ближе, обнимает и вжимает его голову себе в шею. Он гладит его осторожно, лишь слегка касаясь волос, опускает пальцы на шею и тихонечко массирует, пробегается по плечам, и снова по тому же маршруту. Он сама нежность, и Сынмин просто умирает в его руках. Чанбин бы этого не сделал. Не стал смеяться, не начал бы издеваться, никому бы ничего не разболтал. Да если уж на то пошло, Чанбин и вовсе бы не согласился все это начинать, если бы посчитал неприемлемым для себя. Чанбин не такой человек, он не злодей, каким в своей голове его сделал Сынмин, чтобы легче было принимать собственную трусость. И подумав об этом, Сынмин прижимается в ответ, обхватывает плечи Чанбина и трется носом о шею, с трудом сдерживая тяжелые вздохи и всхлипы. — Прости меня. — Я и не обижался. Я видел, что что-то не так, так что понял, что тебе просто тяжело. Можешь рассказать мне, если хочешь. А если нет, то… просто не гони меня, Сынмин, пожалуйста. Это Чанбин сейчас думает, что все это время Сынмин мог прогнать его? Не наоборот? Сынмин слабо фыркает и прихватывает губами кожу на шее, а потом на пробу проводит языком. Чанбин дергается и издает изумленный звук. — Я трус, Чанбин. Не изменник и не гордец. На самом деле, я самый обычный трус. — Не говори так. — Это правда. Вот, что со мной случилось. Я провел с тобой просто потрясающее время, а потом испугался, что надо будет что-то тебе сказать, как-то объяснить свое поведение. Я так сильно струсил, что решил, что лучше буду изображать из себя недовольство, чем честно признаюсь, что ты мне просто нравишься и я не смог совладать со своими желаниями и предложил тебе себя. А потом не смог держать себя в руках и растекся под тобой стонущей пускающей слюни лужей. Сынмин замолкает, тяжело сглатывая. — Это единственная причина, почему ты был таким? Сынмину хочется заорать — а разве этого мало? Он кивает, не в силах снова заговорить, а Чанбин как-то расслабленно выдыхает и вдруг лезет рукой под одеяло, и касается его обнаженной груди. — Больше не будешь? — Я не… что ты имеешь в виду? — Если я буду приходить к тебе, буду касаться тебя, буду доставлять тебе удовольствие, буду говорить, когда ты захочешь, и молчать, если ты об этом попросишь — ты больше не будешь сбегать? Не будешь грубить и отталкивать? Сынмин молчит, а Чанбин, воспринимая отсутствие сопротивления за приглашение, тянет вниз одеяло, обнажая плечи, грудь, а потом живот. Он разматывает этот кокон и отодвигает в сторону, а сам осторожно укладывает Сынмина вниз. Его руки останавливаются на талии, и Чанбин вновь смотрит на нее, смотрит и улыбается, сжимая Сынмина в своих руках. — Ты очень красиво сложен. Я всегда это знал, но касаться тебя всего, видеть полностью обнаженным — это совершенно другое. Я… мне так это нравится. Сынмин изумлен, но молчит и не дергается, когда Чанбин приближается к нему и целует в уголок рта, а потом спускается поцелуями ниже, прихватывает сосок растирает его между пальцами. Сынмин разводит ноги в стороны, и, уже успевший натянуть штаны Чанбин, лишь приспускает их и легко толкается в растянутое влажное отверстие. — Как будто тебя во мне было мало, — сипло комментирует Сынмин, а Чанбин фыркает и целует его в висок. — Хочу тебя. Можно? — Ты уже ведь. Поздно опомнился с вопросом. — Если ты не хочешь, я уйду. Сынмин судорожно вцепляется в его руку и опаляет негодующим взглядом. Чанбин смеется и шепчет в паре сантиметров от его лица. — Поцелуй меня, давай же. Я сошел с ума, когда ты меня впервые поцеловал. У меня будто мир внутри перевернулся, я никогда ничего такого не чувствовал к другому человеку. Сынмин сжимается и жмурится, чувствуя стыд и заливающую лицо краску. Он храбрился и вел себя развязно, целуя Чанбина впервые и думая, что это поможет ему дальше быть более раскрепощенным. — Пожалуйста, Сынмин. Чанбин движется плавно, легко скользит внутри, и Сынмин думает, что такой секс ему нравится больше, чем животные толчки и грубые пальцы на его коже. Ему нравится нежность, он хочет быть понятым, хочет быть любимым. — Я поцелую тебя, — обещает Сынмин, обхватывает Чанбина руками за шею и тянется наверх. Чанбин садится на задницу и помогает Сынмину сесть сверху, — я поцелую. Но что потом? — Все, что захочешь, все, что ты мне позволишь. Я обещаю, что это не будет нашим последним разом. Что у нас будет много-много всего хорошего впереди. Милан был только началом. Ярким, страстным и скомканным, но все же началом. Хочешь пойти со мной дальше? Сынмин не спрашивает, зачем это Чанбину, что он чувствует и когда это началось. Ему любопытно, конечно, но он не хочет услышать ответ, который может быть ему не по душе. Поэтому он просто кивает и целует Чанбина, плавно раскачиваясь на нем и сладко вздыхая от заполненности и наслаждения. Может быть, он ошибся, устроив эту драму и обидев Чанбина своей холодностью, но сейчас видя, как тот счастливо улыбается, как заглядывает в глаза и ерошит непослушную торчащую челку Сынмина, ему кажется, что все, что могло случиться хорошего с ним — все случилось. — Я больше не буду сбегать, — шепчет Сынмин, — обещаю. Резкие толчки заставляют вскрикнуть и схватиться за Чанбина как за спасательный плот, они двигаются синхронно, цепляются друг за друга, стонут и целуются. — Ты будешь моим, Сынмин-а, и обещаю тебе, я сделаю все, чтобы ты хотел оставаться, а не сбегать.

***