неизмеримый свет

а небо настолько изящное

где бы ты ни упал вырастет трава я подаю тебе руку – вставай ты все проебал

Годжо появился незаметно, выскользнул из-за деревьев и зашагал к нему, размахивая в воздухе руками. Нанами вздрогнул, но не от неожиданности, а будто от холода, от дуновения ветра в бывшей до этого закрытой комнате, хотя, конечно, находился на улице, бегая по кругу на поле для тренировок. Он замер и вдруг задохнулся, сбив себе дыхание этой остановкой. Годжо был одет в шорты и футболку, которые выглядели так, будто он только недавно поднялся с кровати, а волосы его только подтверждали эту гипотезу. — Привет, Кенто-кун, — дружелюбно улыбнулся тот, подходя ближе, — сильно занят? Нанами задумался на секунду, но мотнул головой, мол, не занят вообще. Разговаривать ему не хотелось, но, во-первых, от Годжо всегда было сложно отвязаться, а, во-вторых, Нанами и правда был совершенно свободен на ближайшую вечность. Утром он понял, что всё это не имеет никакого смысла. Ни смерти шаманов, ни смерти простых людей — ничто не приближало сошествие Чистой земли, с таким же успехом можно было бы бормотать имя Будды Амиды ежедневно по двенадцать часов. Возможно, это было бы даже полезнее. От такого редко умирают. Проснувшись, Нанами осознал это с какой-то новой ясностью, и стеклянное это понимание преследовало его весь день до тех пор, пока он не выполз побегать, чтобы больше не думать. Зачем думать, если так ни к чему и не приходишь? — Не занят, — пробормотал он и выпрямился. Годжо смотрел на него из-под темных очков и щурился на закатное солнце. — Замечательно. Не знаешь, где Сёко? — Годжо поморгал и улыбнулся. Кажется, солнечный свет раздражал его даже вечером и даже через темные очки, то ли из-за техники, то ли просто так исторически сложилось. — Я тебе за этим нужен? — вздохнул Нанами. — Сёко нет. Она на выходные уехала к отцу, если ты не помнишь. Годжо выглядел растерянным, но тут же фыркнул. — Ага, точно. Это тот отец, который в школе работает? Как будто у Сёко было много отцов. — Нет, — Нанами пожал плечами. — В университете. Что ты хочешь, Годжо-семпай? — В университете, — тот протянул и фыркнул. — Понятно. Без разницы. Хочу показать тебе кое-что, раз уж Сёко от нас сбежала. Нанами поморщился. Сбежала. Ну да, на целые выходные в соседний район. Недалеко убежала, получается. — Что? — Кое-что, — лучезарно улыбнулся Годжо и похлопал Нанами по плечу, а потом потянул за собой в сторону общежитий. Нанами пошел. В какой-то мере ему было любопытно. За последнее время Годжо для него превратился из раздражающего старшекурсника в раздражающего старшекурсника, с которым было непонятно, что делать. После ухода Гето, тот как будто не изменился, не перестал исчезать на миссиях, не перестал быть придурком, возможно, эта его часть даже усилилась, но Нанами старался не обращать внимания. Каждый справляется по-своему. Все мы люди, все мы человеки. Но было странно. Странно не видеть рядом с Годжо второго, странно то, как пусто стало в общежитии, хотя, казалось бы, их и так было мало, но смерть Хайбары и уход Гето разлили в помещении такую густую тишину, что её невозможно было разрезать даже проклятым оружием, не то, что словами. Да и что тут скажешь. А главное — кому? Годжо молча тащил его за собой, как будто Нанами не знал, где находится их общага, как дети тащат друзей, что показать смешного червя в луже. Вечерний свет поджигал его волосы изнутри оранжевым светом, и Нанами на секунду засмотрелся на то, как лучи яркими полосами падают на Годжо словно всполохи габаритных огней на ночной трассе. Вечер был теплым и ярким, темные фиолетовые тени ползли от каждого дерева и здания вперед, становясь все длиннее с каждой секундой, грозясь съесть все границы и цвета. — В мою комнату пошли, — кивнул головой Годжо, когда они зашли в помещение. Нанами вскинул брови. Он был потный и запыленный после пробежки, да и вообще. Раньше Годжо в свою комнату не приглашал, только заваливался в его, усаживался на стул и закидывал ноги на столешницу, чтоб всячески наводить страх и ужас на Нанами, пытающегося в одиночестве почитать или послушать музыку. — Что тебя так удивляет? — Годжо поморщился и сложил руки на груди, — я же сказал — покажу прикол. — Этого то я и опасаюсь, — ответил он, но послушно пошел в указанном направлении. Годжо фыркнул и хитро прищурился, сдвинув очки на переносицу. — Ты иди, иди, а я на кухню и обратно, — сказал он и подтолкнул Нанами вперед. Ничего хорошего тот не ожидал. Комната Годжо находилась в другом крыле относительно комнаты Нанами. Раньше между ними жили Гето и Хайбара, но теперь их разделяло только пустое пространство. Нанами постоял на пороге, а потом толкнул дверь и вошел. Закат вылизывал лучами пыльные полы, незаправленный футон и нагромождение какого-то мусора на столе, скрадывая естественные цвета предметов и превращая комнату в одно монолитное пятно золотого света. Годжо из коридора крикнул: — Проходи, садись, вещи кинь на пол. Но Нанами просто прошел чуть дальше и встал посередине, оглядываясь вокруг. У комнаты Годжо был одновременно и необжитый, и чудовищно жилой вид. Понятно было, что запихивать мусор под кровать хозяину мешало только отсутствие этой самой кровати, поэтому все, отжившее свой срок, было равномерно рассредоточено по полу и прочим поверхностям. Годжо вошел сам через пару секунд, заполз почему-то спиной и подозрительно захихикал. Нанами не обернулся, скорее слегка повернул голову, так, чтоб отслеживать перемещения хозяина комнаты краем глаза. Тот театрально потряс над головой руками, в которых держал какие-то бутылки. — Вот и сюрприз! — сказал он. Нанами все-таки обернулся и вздохнул. Гбутылдержал над головой бутылки пива и выглядел донельзя довольным собой. — Потрясающе, — заметил Нанами. Не то, чтобы он был таким уж поборником правил, на самом деле, ему просто казалось странным растрачивать душевные усилия на то, что можно было спокойно получить законно через несколько лет. А уж перспектива пить с Годжо вообще казалось ему так себе идеей, потому что мало ли. — Конечно потрясающе. Я потрясающий, — тот пожал плечами и прошел к футону, пихнул ногой подушку с одеялом и уселся на матрас. — Не стой, как истукан, садись. Нанами сел на пол напротив Годжо, подтянул колени к груди и уставился на пиво. Шесть бутылок. Годжо был настроен серьезно. — Ты как его купил, — спросил Нанами, не ожидая нормального ответа, и Годжо не подкачал. — О, ты думаешь, кто-то мог устоять перед моим бесконечным обаянием? Продали по щелчку, как только я улыбнулся. — Понятно, — пожал плечами невпечатленный Нанами. Годжо его реакцией, как водится, остался недовольным. — Конечно тебе понятно, ты же тоже не можешь устоять? И правда, какое украшение сумрачного вечера: великий и прекрасный Годжо Сатору позвал несчастного младшекурсника к себе в комнату и предложивший, как взрослому человеку, выпить с ним пива. Разве ж тут устоишь? Странно, что ты еще не рассыпался в благодарностях, Кенто-кун. — Годжо, — Нанами поднял на него голову. — А? — Называй меня по фамилии. Годжо поднял брови, стянул с лица темные очки и потер глаза. Потом пожал плечами. — Окей, Кенто-кун, как тебе угодно. Но это ранит меня, как твоего единственного друга. Если никто не будет звать человека по имени, то он же его забудет. Нанами отвернулся и глянул в окно. Иногда ему хотелось долго бить Годжо головой об стену до победного конца. В целях профилактики. Единственный друг, ну надо же. Он сдержался и не спросил, сколько друзей у самого Годжо Сатору, и кто зовет его по имени. — Хорошо, — только и сказал он. — Ты хоть закуску какую-то купил к пиву? Годжо встрепенулся и порылся рукой в недрах одеяла. — Хорошо, что спросил! — хохотнул он, — Есть чипсы и две пачки жареных каштанов. Но это только если я их найду. — Ты хранишь еду в одеяле? — Нет, — Годжо фыркнул, — просто кинул и забыл. Как можно забыть что-то шуршащее в своей постели, Нанами решил не уточнять. Возможно, на самом деле Годжо привык спать на потолке, а футон ему нужен был только для видимости человеческой жизни. Пиво они открыли ключом, хотя Годжо угрожал применить зубы в борьбе с металлической крышкой, но Нанами отбил у него бутылку, пока тот не отбил себе резцы. — Кампай? — как-то вопросительно сказал Годжо и поднял свою бутылку повыше. — Кампай. Пиво было кисловатыми и сладким одновременно, Нанами сделал большой глоток, и пена чуть было не полезла у него через нос, он отфыркнулся, как собака и посмотрел на Годжо. Тот пил жадно, как человек, только что пересекший пустыню и добравшийся наконец до большого бассейна с холодным мятным чаем. — Подавишься, — сказал ему Нанами и потянулся к чипсам. С водорослями, хорошие. — А сам то, — пробормотал тот и вытер губы тыльной стороной ладони. Что-то в Годжо было радикально не так. Не в смысле вообще — то, что с Годжо всегда что-то не так, Нанами понял и принял при первом знакомстве — а именно сегодня. Он двигался как ящерица: то замирал на пол секунды, то очень быстро выбрасывал свою длинную руку в каком-то жесте, и Нанами мог бы поспорить, что моргал Годжо тоже почти как ящерица. Допив в три движения всю бутылку, тот потянулся за второй, но Нанами перехватил его руку, и Годжо так и остановился. — Чего? — спросил он, наклонив голову к плечу. — Зачем так быстро? Разве люди не пьют пиво, чтоб насладиться его вкусом? Годжо пожал плечами. — Понятия не имею, зачем люди пьют пиво. Вот и пытаюсь выяснить. А тебе как? — Вкусно. Никак, если ты про опьянение. — Ну и хорошо, — вздохнул Годжо и откинулся назад, прижимаясь спиной к стене. Вторую бутылку он все-таки открыл, но пил теперь менее стремительно. И на том спасибо. Нанами тоже взял вторую бутылку через какое-то время. Он не чувствовал никакого эффекта, ни ваты в голове, ни проблем с координацией, да и что могла сделать одна бутылка? А вот Годжо, кажется, взяло. Он вдруг разом уронил руки на колени, и, посмотрев ему в лицо, Нанами увидел, что глаза его стали пустыми и блеклыми, потерявшими свой обычный яркий голубой цвет. Конечно, это так падала на лицо тень, но ему все равно стало не по себе. — Ты нормально? — спросил он Годжо, тот вскинулся и мотнул головой. — Отлично просто. Остальные бутылки Нанами технично задвинул себе за спину, но Годжо и не пытался полезть за третьей. Он сидел и смотрел себе куда-то в район колен, а рукой стучал что-то по матрасу и выглядел при этом не то, что расслаблено, а скорее снуло. Нанами подумал, если Годжо сейчас уснет, то он уложит его нормально, спрячет пиво и уйдет к себе читать. Годжо не уснул. — Эй, Кенто-кун, — сказал тот, и Нанами поморщился, но, кажется, Годжо бесил его не специально. — Ты думаешь, Сугуру прав? — Нет. — Я так и думал, — вздохнул Годжо. — Нет, — сказал Нанами, — но я не могу его осуждать. Годжо посмотрел ему в глаза и скривился в улыбке. — Понятно, — ответил он и допил пиво, а потом ткнул Нанами в лоб пальцем. Тот отпрянул на пару сантиметров назад и поморщился. — Мне всегда было интересно, что происходит в твоей голове. Что происходит в голове у Годжо, Нанами знать не хотел совершенно, возможно даже боялся узнать, но иногда ему казалось, что все-таки стоило. Он откинул его руку, но Годжо не дал ему этого сделать, перехватил ладонь, как для рукопожатия, и задержал так. — Нанами, — вздохнул он. — А как ты считаешь, стоит ли мне осуждать Сугуру? Такой долгий закат должен был когда-то закончиться. Последний огненный всполох погас в фиолетовой ночи раннего сентября, и комната погрузилась в густые сумерки. — Я включу свет, — сказал Нанами. — Не мне указывать тебе, что делать и что чувствовать, Годжо-семпай. — Не включай, — выдохнул Годжо и снова сжал его руку. — У меня глаза болят. Нанами остался сидеть. Они замерли в этой темноте как на секунду замирают листья, которые столкнул осенний ветер в сумрачном парке. Скоро ветер снова поднимет их в небо. Годжо неловко поменял позу, в которой сидел и качнулся, все так же держа Нанами за руку. Кажется, на него алкоголь действовал намного сильнее. — Убери руку, — сказал Нанами, но Годжо не пошевелился, лишь качнул головой, тогда Нанами сам попытался расцепить его пальцы, но тот каким-то хитрым движением, все так же похожим на движение ящерицы, притянул его к себе поближе и, вместо того, чтоб отцепиться, наклонился вперед и неловко упал Нанами на колени. — Ты пьян, Годжо, — Нанами вздохнул и отпихнул его от себя, но он не двинулся, а только повернул свою голову вбок и улыбнулся. — Нет. Если ты не пьян, то как я могу напиться быстрее? Очень легко можешь, подумал Нанами, но говорить ничего не стал. Выпендрежник. Годжо был теплый и тяжелый, как большая собака и пах сухой травой и пылью. Он вытянул руки и внезапно обнял Нанами. Тот дернул плечами и вдруг ничего не стал предпринимать. Когда Гето Сугуру объявили вне мира магов после массового убийства, Нанами думал, что это, наверное, самый странный день в его жизни. Худший был тогда, когда умер Хайбара, так что расстраиваться Нанами просто больше не мог. Он не был для Гето другом, потому что всегда остро чувствовал иерархии и не мог дружить с тем, кто был старше его и сильнее. Он и не хотел. Ему нравилось, что Гето спокойный, и что он умеет улыбаться так аккуратно, как умеют только самые хитрые из кошек. Ему нравилось, что Гето был добрым, и Нанами не перестал считать его таким даже после всего. Он знал, что у того должна быть веская причина. Смысл. В Гето всегда был смысл, а в Нанами — нет, и это тянуло его, как тянет друг к другу разные полюса. Ему хотелось спросить Годжо, что он думает на счет смысла, на счет Гето, на счет смерти, в конце концов, но это было бы жестоко, поэтому он просто положил свои руки ему на голову и зарылся в волосы. — Гав, — как-то очень грустно засмеялся Годжо, будто прочитав мысли Нанами о пыльных теплых собаках. — Возможно я все-таки пьян, Кенто-кун. Нанами не стал его поправлять. Вместо этого он открыл для себя третью бутылку и очень быстро опрокинул в себя содержимое, пока Годжо тянулся своими клешнями, чтоб отобрать себе. — Ты пьяный, — напомнил ему Нанами и потрепал по голове. Годжо согласно кивнул и вернул руки на талию Нанами. — Я сильнейший, — ответил он, — и могу победить что угодно. В том числе и алкоголь. Нанами закатил глаза, а Годжо трагически икнул и тепло выдохнул Нанами куда-то в район бедра так, что ему сразу сделалось как-то неловко и он остро почувствовал, что сидит в темноте в чужой комнате общежития с пьяным Годжо Сатору на коленях и пьет дурацкое пиво, которое даже не особо мешает ему думать. — Годжо, чего ты от меня хочешь? Тот зашевелился, выдохнул еще и поднял голову. В темноте его глаза мерцали неровными кругами, как будто алкоголь как-то влиял на его пользование техникой, а может и правда влиял. Нанами замер, то ли завороженный этими глазами, то ли поняв вдруг, что движет оленями, замирающими в свете фар. Ты просто ждешь, когда машина уже размажет твое тело по трассе. К худу ли, к добру ли. — Душевного тепла, — Годжо улыбнулся кривой, но широкой улыбкой и подтянулся на руках, его лицо оказалось вдруг на уровне лица Нанами, и тот закрыл глаза. — Эй, — ему откинули челку со лба, — ты чего? — Что ты хочешь? — еще раз спросил Нанами, но глаз не открыл. Годжо покачнулся, с трудом удерживая себя одной рукой и ткнулся ему в шею. — Не знаю, — вдруг честно ответил он. — Но чего-то точно хочу. Не могу объяснить. — Причем тут я? — Не знаю, — снова вздохнул Годжо куда-то в переход между шеей и плечом. — А ты чего хочешь? Нанами знал, что ответить. Хочу, чтоб ты отлип от меня, убрал руки и уполз, чтоб проспаться, а я пошел бы в свою комнату. Хочу, чтоб в моей жизни образовался хоть какой-то смысл, хочу перестать чувствовать бесполезность каждого дня. Хочу, чтоб Хайбара был жив, а Гето никуда не уходил. У него было множество вариантов, поэтому он сказал: — Я тоже не знаю. Можно тебя поцеловать? Это было самое странное, что могло вылететь из его рта, и кажется, Годжо тоже так почувствовал. Он снова неловко зашевелился, подтянул свои длинные ноги и уселся рядом, покачиваясь и неравномерно моргая. — Наверное, да. Как хочешь. Нанами его поцеловал. Нелепо, наверняка нелепо. Он ткнулся своими губами в губы Годжо и почувствовал вкус пива, один на двоих. Годжо приоткрыл губы и осторожно выдохнул, их дыхания смешались и рассеялись в темноте. Нанами положил руки ему на шею и почувствовал, как бьется пульс, какая теплая у Годжо кожа, какие смешные волоски идут по ней от затылка до ворота футболки. Он не знал, что должен чувствовать в таких обстоятельствах. Годжо, кажется, тоже. — Ты уже с кем-то целовался? — спросил он почему-то шепотом прямо в губы Нанами. Тот отлепился, оставив руки там, где они лежали, и покачал головой. И правда. Получается, это его первый поцелуй. Как нелепо получилось. — И я тоже нет. Нанами почему-то хихикнул. Они находились в наиболее дурацкой ситуации для первого поцелуя из возможных. Никто из них не был влюблен в другого, в этом Нанами был уверен на все сто процентов, но тем не менее, они целовались, осторожно сминая губы друг друга в неловком подобии прикосновений. Годжо сунул руку ему под футболку и судорожно провел рукой по животу, его движения, которые сгладил алкоголь, снова сделались ящеричными, быстрыми и каким-то ломкими, то ли его отпускало, то ли наоборот — кто его разберет, этого Годжо Сатору. Подростковый секс, подростковый алкоголизм и курение Нанами рассматривал как вещи одной категории, но сегодня им, вероятно, придется проникнуть в комнату Сёко и свистнуть пачку. Чтобы быть последовательными. Он не чувствовал возбуждения, скорее, его ощущение собственного тела просто сузилось до тех мест, где его касался Годжо, а остальной Нанами вроде как и не существовал, растворившись в душном воздухе комнаты, которую за день нагрело солнце. Он откинулся назад, оперся на руки и дал Годжо свободу действий. — Чего ты хочешь? Проклятый вопрос. Лейтмотив вечера. Годжо посмотрел на него совсем бешеным взглядом, его голубые глаза в темноте казались глубоко синими, как ляпис-лазурь. — Я не знаю, — он выглядел, как человек, проваливающий свой самый главный экзамен, но при этом продолжал что-то там нащупывать у Нанами под футболкой. Тайны мироздания. Терракотовую армию номер два. Сокровища Цинь Шихуанди. Но там был только Нанами. — Я тоже не знаю. На том и порешили. Когда Годжо перестал ощупывать ему ребра и убрал руки, Нанами вдруг почувствовал, что без них ему быстро становится холодно, но тут Годжо дернул его за футболку, уронил на пол спиной и попытался раздеть. Пришлось ему помочь. Они разобрались и с этим. Снять с себя штаны Нанами не позволил. Годжо возмущенно буркнул что-то и в отместку снял шорты с себя, оставшись, как идиот, в футболке, трусах и носках. — Слушай, — на выдохе спросил Нанами, — почему мы лежим на полу в полуметре от матраса? Годжо засмеялся. Он сел на пятки и никак не мог перестать смеяться, держа себя за ворот футболки так, будто та мешала ему дышать. — Потому что я идиот? — проговорил он сквозь смех, и Нанами переполз на футон, потому что кто-то же должен был держать себя в руках. Годжо без штанов уселся ему на бедра и снова проникновенно посмотрел в глаза, но Нанами закрыл лицо рукой. На матрасе ему стало вдруг очень неловко и стыдно. Пока они валялись на полу, это было похоже на возню, ибо что только не случается с пьяными людьми. Мало ли. Годжо беспокойно заерзал, и Нанами почувствовал, что у них обоих стоит. Он потянул Годжо за футболку и тот послушно подался вперед, почти падая сверху и тут же целуя Нанами, судорожно и бестолково тыкаясь губами, как слепое животное. — Убери руку от глаз, — сказал он. Попросил он. — Нанами. Убери, пожалуйста. Нанами так и сделал, но глаз не открыл, и тогда Годжо поцеловал ему веки, и это было последним, чего Нанами ждал, потому что все происходящее стало верхом интимности, и он снова прикрыл лицо, но теперь обеими руками. Годжо понял, что ничего тут не поделаешь, и зловредно сунул руку под резинку спортивных штанов. Нанами вздрогнул и прижал руки к лицу еще сильнее, чувствуя, как краснеет в темноте так сильно, что скоро сможет освещать одну отдельно взятую комнату в общежитии магического техникума. — Не хочешь на меня смотреть? — фыркнул Годжо, но голос его звучал так себе. Отчаянно звучал, неподходяще. — Ну и пожалуйста. — Годжо, — прошипел Нанами, — ты хоть иногда затыкаешься? — Нет, — выдохнул тот и неловко положил свою ладонь на член Нанами поверх белья. — А ты слишком много молчишь. Мог бы брать пример с меня. Сейчас Нанами говорить не хотелось особенно. Он укусил себя за ладонь, когда Годжо что-то такое сделал своей рукой, что, как у Лавкрафта, не поддавалось внятному описанию, хотя конечно было математически представимо как уравнение рука+член. — Убери руки, Нанами, — голос Годжо прозвучал прямо над ухом. И Нанами руки убрал. Годжо сверкнул глазами из-под упавшей на лоб челки и снова задвигал рукой, оттянув трусы и обхватив пальцами его член, как будто пытался через это вытащит из Нанами душу. Другой рукой Годжо откинул ему волосы назад и зарылся в них пальцами, перебирая аккуратно, и такую аккуратность Нанами не мог даже предположить. — Тебе идут волосы, убранные от лица. Красиво выглядишь, — заметил он, и Нанами задохнулся, потому что ему вдруг стало горячо в груди, горячо в голове, горячо везде, он судорожно вздохнул и выгнулся в спине, и Годжо подсунул свою ладонь ему под поясницу и провел по позвоночнику. Когда Нанами кончил, ему показалось, что это все было большой глупостью, начиная пивом и заканчивая рукой Годжо в его нижнем белье, но тот не дал ему подумать еще о чём-нибудь, потому что улыбнулся во все зубы и полез целоваться, под шумок вытирая свою ладонь о голый живот Нанами. — Я могу… — проговорил тот и потянулся к трусам Годжо, но тот перехватил его руку и фыркнул. — Забей, мне не очень надо. Я гений дрочки. Ты и сам это понял, я так думаю. На этих словах Нанами захотелось его задушить. Годжо задумчиво пошарил рукой по матрасу и хрюкнул, то ли смеясь, то ли давясь воздухом. — Ты мои очки раздавил, — сказал он, вытаскивая из-под Нанами и сбившегося постельного белья остатки оправы. — Ну и черт с ними. Все равно не помогает. Глаза болят от света, как будто капли залили. За раздавленые очки Нанами стыдно не было. Он неловко сел и пожал плечами. — Извиняюсь? — сказал он. — Попробуй что-то, что будет закрывать глаза целиком. — Извиняю, — Годжо похлопал его по бедру, — куплю себе маску для сна и буду ходить в ней по улице. Наверное, им стоило поговорить, или до, или после. Или Годжо стоило сразу же после пива позорно отрубиться, как он и сделал, когда допил-таки свою третью бутылку, а потом уснул прямо на Нанами, не дав ему поправить штаны или надеть футболку. В этом был бы смысл. Но, если говорить честно, их смысл был не в этой комнате.