Зима в середине августа

Чимину всегда было интересно, почему Ким Намджуна не звали его настоящим именем. Вечер наступал незаметно, не спросив у дня разрешения; тот сполз за горизонт — в другие часовые пояса, к тем, кто ждёт подключения к общему сознанию заветного утра. Чимину же, его самому нежеланному гостю, нужно отяжелять улицы и существование прохожих своими моционами (словно им того мало); идти на идиотскую прогулку ради своего идиотского ментального здоровья. Верить в то, что делаешь, сопротивляясь строптивому сознанию, отключать питание… Верить необходимо в частности из-за того, что в последнее время он яро стремился к саморазрушению, как стремятся к финишной прямой бегуны на дальние дистанции. В «Сфере» тихо, это её отличительная черта, как Чимина, носить шапки, не прикрывающие уши или кольцо на большом пальце, на внутренней стороне которого потаённая надпись — сокровенное, никем ни разу не запятнанное. Ведь где-то же оно должно быть. Ему нравилась Сфера именно за отсутствие постороннего шума. Сюда приходили отдыхать морально… У Чимина, может, и вовек не получится, но он старался приблизиться, дотянуться, легонечко коснувшись кончиками пальцев того незыблемого успокоения. Может, удел у человеческого существа такой? Вечно блуждать в поисках гармонии. Даже если ее выдумали, как выдумали для ублажения штормов нездоровой души греческих богов? Вечно неспокойной души; вечно странствующей. На пятом этаже этой самой Сферы располагалась «Frei» — обитель ароматов, фестиваль в честь бога, чей запах в блаженных выкриках уносил за собой целые поселения. Рай и Ад Жан-Батист Гренуя в самой свежей из интерпретаций. Только, бегая глазами по местным изыскам, он никак не мог найти блоттеры. Они хранили запахи до двух дней и Чимин нередко грешил, нагло пользуясь этим преимуществом. — Где можно взять эти палочки для запахов? — Он говорил с людьми простым языком, приземленным, понятным, чтобы не оставлять зазоры, лишать двузначности и не давать повода родиться продолжению заведомо обреченного диалога. Немолодая женщина за стойкой медленно, с заметным нежеланием оторвала взгляд от монитора стационарного компьютера и посмотрела на Чимина сквозь свою близорукость. — Моло-одой челове-ек, — говорила она, казалось, с отбросом общества. — Запахи не нюхают, их слушают. Ее тон вызывал не более, чем усталость и, подправив шапку, он взглянул на стол за стойкой: алая губная помада недорогой марки, сосудосуживающие назальные капли и брошюра в Малый театр. — Запахи нюхают, это отголоски прошлого, — в голосе ни капли снисхождения. Ни к чему. — Сейчас это грамматически верная конструкция. Палочки она, стоит отметить, Чимину так и не дала, возмущённо помахав ими в воздухе. Стеллажи сверкали разнообразием предлагаемого парфюма. Проходя вдоль, ему думалось, как пахла настоящая китовая амбра, не вымученная годами странствий в океане — только-только выуженная. Парфюм на основе амбры стоил ощутимо дороже многих экземпляров, предоставляемых в Фрай, не оттого, что её сложно добыть, а оттого, что невозможно создать один и тот же аромат из двух похожих, но неминуемо разных кусочков сырья. Невозможно, как найти две одинаковые снежинки. Чимин остановился в своих привычных координатах — напротив одного из британских парфюмерных брендов — Пенхалигонс, аромат «Трагедия Лорда Джорджа»: Амбра, бренди и древесная нотка. Ароматы — пути. Особенно ценен путь, у которого есть цель. Он, обладатель этого запаха, постоянно повторял: «У самурая нет цели, у него есть путь. Но, — на этом «но» он неизменно скалился, — у его хозяина она есть». Он и его мания все контролировать, преобладать, быть выше. Он и его отличительная черта: курить, зажимая сигарету указательным и большим пальцами, носить бейсболки и всегда потрепанные, потому что так — стильно. Ароматы —ключи. Запахи и вкусы — то, что невозможно ни увидеть, ни услышать, но они гарантировано открывают дверцы в скрытые миры и неизученные галактики. Прошлого и будущего. Чимин знал его запах, как музыканты знают ноты отточенной наизусть композиции, как прожжённые кулинары составы любимых блюд, как автомеханики строение двигателя. Он знал его на вкус: вкус вязкой слюны после очередной выкуренной сигареты с толикой осевшей смолы; привкус шеи со спиртовым оттенком бренди и древесины. Либер. Бутылочка в руках чуть дрогнула, желая выпрыгнуть из хватки, жидкость ударилась о стенки и на поверхность взобрались аккуратные пузырьки — опасный манёвр, неподвластный карману. В них, этих жалких карманах лишь портмоне с водительским удостоверением, старая недействующая уже зажигалка фирмы Бик, беспризорный, оставленный без надобности презерватив… И совсем нет денег. Тем более на Пенхалигонс. Их связывала всего одна зима. Ким Намджун подошёл к Чимину на последнем году обучения в университете во время практики. Они в то бесцельное время браво служили на пользу инженерного центра Омса-Ри. Он напоминал старого бродячего кота больше, чем двадцатилетнего парня, Чимин же был его наглядной противоположностью. — Сигареты не найдётся? — спросил он, словно они были друзьями. Его ленивая манера общения, как у консьержа старого отеля, казалось, совсем ему не мешала заводить общение прямиком у окна в мужском туалете, давно приобретшем репутацию местной курилки. — Не курю, извини, — ответил Чимин честно; настолько честно, насколько мог, и тут же подумал, что хочет начать. Так, стоило думать, и становятся зависимыми. Будь ему собою дозволена свобода, то Чимин, несомненно, сказал бы: «Если хочешь, я куплю тебе Чапман. Ты ведь их куришь?». Но он молчал, и Намджун молчал тоже. Говорить, казалось, было не нужно. Что-то было в его внешности такое… — в выразительных глазах с тянущимися кверху печально- склеенными ресницами. Что-то определённо было. На оконной раме собирались, приклеиваясь друг к другу, махровые снежники. Пока сотрудники и практиканты — в том числе и одногруппники Чимина — плелись по запорошенной дорожке к выезду с территории, они провожали неспешное отступление осени. Намджун, раскуривая воображаемую сигарету. Чимин, за ним наблюдая. Ким не мог иначе — легкие начинало жечь, как от разлитой под альвеолам серной кислоты. Нестерпимо. Но как так вышло, что, не скурив за всю жизнь ни одной сигареты, Чимин знал это чувство? Знал до леденящего ужаса, до снежинок на подоконнике, знал до обморожения. Знал, вспоминая о нем. — Ты здесь ни с кем не общаешься, — заметил Намджун крайне проницательно. — Не нравится. — Что делаешь после практики? — Обычно или сегодня? — А есть разница? Могло показаться, что он издевается, но, действительно, разницы не было. — На свидание меня зовёшь? — Придурок, — гаркнул он, и на секунду Чимину показалось, что он все испортил, лишил себя чего-то еще неиспробованного. Но у самой двери кеды Намджуна замерли, колеблясь: переступать им порог или все же остаться, а он выдохнул себе в плечо: — Я буду ждать возле аптеки на перекрёстке. Какое-то время в воздухе ещё витал Лорд Джордж. Они встретились: Намджун — раскуривая уже настоящую сигарету, Чимин — сокрушаясь, представляя того, кто ему её, эту окаянную, все же одолжил. Ким повёл его в кино, именно повёл, ибо тот, казалось, было согласен на всё. Тогда заунывно крутили очередной сиквел к Звездным войнам. В очередной раз ситхи противостояли джедаям, а Чимин — своим силам взять Намджуна под руку — так ведь и делают на первом свидании — ловят на лице отражение выдуманной действительности, пока собственная плавится и плывет в разные стороны. — Я не гей, ты ведь понимаешь? — спросил он, прерывая безмолвие обратного пути. Останавливаясь у подъезда, почти обдумав, Чимин выдал: — Зачем позвал тогда? — Подтвердить. — Получилось? Намджун коснулся козырька бейсболки и сделал шаг в сторону, прячась в тени иного козырька, но уже подъездного — если не всматриваться, нельзя было точно сказать: прячется ли кто в ней. Но нельзя забывать, что кто-нибудь обязательно да прячется.

***

— Не хочет он, чтобы его так называли, и что с того? Тебе какое дело? — бубнил паренёк, с которым Чимин его чаще всего видел, закручивая под столом в лаборатории табак в папирус для самокруток. — Ты мне объясни? Пак откровенно не понимал, почему из всех людей Намджун считал близким другом именно этого придурка. — Мне нужны аргументы. — Краешек языка пробежался по нижней губе в, трепете вспоминая минувший вечер. — Нахуй тебе аргументы? — спросил он. — Либер — так Либер. Чимин не знал, что на это ответить. Сложнее всего бороться с человеческим безразличием. Это как бороться с радиацией или, пожалуй, со стихийным бедствием. Намджун сидел напротив Чимина в кафетерии на третьем этаже и разжевывал мятную жвачку из пластиковой упаковки фирмы Ментос. Говорят, таких полно в океане, плавают среди китов. — Моя мать была помешана на греческой мифологии, ее возбуждали Посейдоны, Зевсы и Аиды — изменщики и уроды, которых люди создали для потехи и усмирения собственного либидо. Люди создали богов, чтобы оправдать свои пороки и, насилуя наложниц, говорить: «Они такие же как и мы» или того хуже: «Я и есть бог». Тупая шмара, — плевался он, а затем долго и протяжно выл. — Я так люблю ее и так скучаю… так скучаю. Намджун отвернулся к стене и на Чимина не смотрел. Он знал этот миф. Все эти распиаренные энциклопедии по мифам Древней Греции выпускаются тиражами в миллионы экземпляров исключительно с коммерческими целями, чтобы люди поражались, сострадали, внюхивались в страницы. То, что действительно нужно знать, всегда остаётся на поверхности — в расстоянии одного нажатия на клавишу мыши. Знал он и то, что Либер — это куда менее известное имя того бога, о котором слагали великие песни, за которым неслись бьющиеся в истоме женщины; тот, кого возвели на алтарь. Имя бога Диониса. Чимину всегда становилось его жаль, ведь суть… вся суть была именно в том, что он знал этот миф. Вседозволенность богов их же и разрушала: они проклинали друг друга, разливая кровь в реки, отдавали своих детей на съедение, а те перерождались и мстители своим покровителям. Боги — худшее из отражения человека, чтобы смертным не претило их скромное существование. Казалось бы, сейчас религия себя дискредитировала, стала рудиментом. Каждый сам знает, как ему жить. Знает, но потом идёт на восстановительный моцион. У Либера был любовник. «Ягоды лозы срывая, упал и разбился Мальчик, но Либер его, павшего, к звездам вознес». Намджун всегда забывал, как звали того небесной красоты юношу. Чимин каждый раз напоминал. Пока Кимовы друзья напивались в не самых презентабельных клубах; напивались до стекающих слюней и несуразных выплесков, их уносило последним вагоном трамвая в другой край города — как можно дальше. Туда, где их не найдут и не узнают. Потому что Намджун боялся… боялся быть найденным и узнанным. Секс с ним был похож на бойню, на крестовый поход — необходимый и оттого желанный, а затем обязательно болезненный. Через него, прописывая внутри кульбиты, она, эта боль, проходила насквозь. Разумеется, после секса он курил. Он курил всегда, но именно после секса это было вульгарно, избито, истаскано, но неизменно притягательно. Огонёк искрился на конце жирных сочных Чапман со сладким фильтром — он давал попробовать, но затянуться у Чимина так и не вышло. — Ты слишком много куришь, — попробовал сказать Пак однажды. — Ты слишком много пиздишь. — И материшься, — пробовал он зря. — Ты свои сигареты любишь больше, чем меня. Рука до сих пор помнила, как из неё вырвали несчастную пачку, то с какой силой, безжалостно, бескомпромиссно, окончательно. Тогда Чимин понял, что Намджун его никогда не полюбит. Ни-ког-да. Он так же горько, как и всё остальное в этом мире, улыбнулся, притворяясь, что это ничего (совсем ничего) не значило, но, на самом деле, это раздавило его сердце. С тем же звуком, что сминалась в руках Либера пачка Чапман. Ближе к окончанию практики они сидели… Господи, где же они сидели? На очередной неудачной посленовогодней тусовке. — Я же должен как-то принимать вашу ориентацию, — крыл Чимин всегда удачно. Эта фраза имела успех в девяти из десяти случаев, и то с условием, что десятый имел место быть в обществе глухонемых. Тогда компания была вполне вменяемая и состояла в основном из сокурсников. Чимин с Либером сидели друг возле друга, слышали одну и ту же песню — «Rocking around the christmas tree», пили одно и то же пиво, даже кивали в такт, но у второго всё-всё было по-другому, и сам он был другой. — У тебя есть кто-то? — спросили из толпы. Чимин смотрел на всех, но на него взглянул по-особенному, как смотрят друг на друга заговорщики в известной игре для больших компаний. Он медленно водил головой из стороны в сторону, из-под козырька бейсболки не было видно глаз, но они точно смотрели в душу; куда-то в неизведанное Чимином самим. Иначе… как бы он это ощутил? Это всегда были разные бейсболки: Нью Эра, Ливайс, Каллоуэй, с патчами разных клубов. И тогда эмблемой Джайнтс он лишил Пака себя. Она ничего не сделала, покрывая его непослушные волосы, но вместе с тем решила всё. Они никогда не обсуждали того, что случилось. Либер бы вспылил, Чимин бы, вероятно, даже расплакался. Хочешь потерять кого-то — начни выяснять с ним отношения, но они бы, несомненно, пришли в тупик, ведь выяснять было нечего. Рука Чимина оставалась бесхозно брошенной и необласканной, когда он зарывался пальцами в женские пряди. Ведь в Чиминовы это… это так не принято. Он всегда оставался, потому что знал, что если уйдет, то никто не станет его искать. В отличие от Намджуна, ему это было необходимо, если надо — жизненно. Должно быть, Чимин взаправду беспомощен и страдал от отсутствия целостности, но его изъяны не были написаны на лице, они под кольцом — спрятаны от чужих глаз. Так ничего и не выясняя и никак не прощаясь, двадцать восьмого февраля они разошлись. А ведь когда-то, в самом деле, Чимину казалось, что разрыв его убьет. Но то было время глупостей, время грязных пошлостей, время безрассудства и полной вседозволенности, и потому в голове одни опилки, пепел от Чапман, навязанные влюблённости и прочие мелочи.

***

О его смерти Чимину сообщили поздней ночью. Все, что связывало спросонья его с миром — тяжелый женский голос, слишком ненавязчивый и без характерных ноток сожаления; уж для подобной новости. Складывалось впечатление, что ей приходилось обзванивать не меньше трёх, оказавшихся в той же ситуации, что и Чимин, человек за сутки, семь дней в неделю. Он так и не сумел разобрать, кем она ему являлась. О родственниках они говорили мало, но ни сестёр, ни тёток у него, насколько Пак мог припомнить, не было. Какое-то время они, Чимин и дама по ту телефонную линию, молчали. Вскоре он произнёс: «Спасибо», ничего лучше не придумав, и положил трубку. Уснуть, разумеется, не смог. Теперь стало очевидным: то была их последняя встреча, когда до звонка ещё теплилась надежда. Все эти письма, слова, ждавшие своего часа, они… стали до жуткого смехотворными. Он ушел, а у Чимина осталась всего одна его фотография: с запутавшейся в челке снежинкой. Что она, что он — уже давно растаяли, но продолжали жить на этой карточке. Эта была своего рода история ненависти. Ненависти к себе. Чимин смирился с нею, сделал ее частью себя, приручил, играя в прятки. То она спрячется, то он. Она делает это с неохотой, ныкаясь в самом заметном месте. Настолько, что не замечать ее становится невозможным. Но когда прячется он, то можно ненадолго, на ничтожный миг побыть человеком. Ненависть Либера не была похожа на Чиминову — глупого породистого карликового щенка. Его была агрессивная, больная разрушительным бешенством дворняга. Бешенство заразно. Таких усыпляют. Этот август ужасно холоден, безжалостен, если говорить прямо. Зима была крайне любима им, и сейчас… сейчас в середине августа ею веет особенно сильно. Снег выпадет не скоро и надолго, вероятно, не задержится, но Чимин видел этот вихрь из белых перьев на фоне бессмертно-светлого неба. Зима — то время, когда ничего неважно: ни то, что было до, ни то, что будет после. Его вечная маленькая зима, которую Чимин носил с собой, на большом пальце. Он любил Сферу за эту тишину. В ней можно думать и не свихнуться. Позволить себе вспомнить и отпустить, даже если отпускать придётся множество раз. Наверное, любил ещё и оттого, что белые ряды, подсвеченные легкой светодиодной цепью, так напоминали ему коридоры инженерного центра. Хотелось представлять, как он и Намджун выбирают здесь новый одеколон. Вот он Чимин: оставался тем использованным презервативом, человеком без имени, чьей-то противоположностью. Он снял кольцо, повертел его, бездумно наполняя ароматами своего дыхания — арктический холод ментоловой жвачки. Кольцо совершило пируэт и подставило свою изнанку под лучи лампы над головой. Буквы блестели, курсивом отдавая миру аккуратное: «Liber & Ampel».