Зима в середине августа

Юнги долгое время не мог признаться себе, что использовал его. Одно неуместное, лишённое фантазии оправдание вставало за другим, яро пытаясь доказать презумпцию его невиновности. Эти попытки избежать наказания больше смахивали на дохляков с ветром в голове (им, определенно, мало платили и кормили без особой заботы). Сидя теперь за рулём своего автомобиля, с бьющими по лобовому стеклу каплями дождя и бегающими по нему же дворниками Юнги наконец понял: виноват. Подсудимый вышел из дома в семь тридцать утра и направился на работу по адресу, не указанному в попытке исключить совпадения. Он слушал ту же музыку, что и обычно, жевал тот же круассан с слабо-копчёным лососем и каперсами. День, определённо, не блистал своей оригинальностью (чему парень даже успел огорчиться, с досадой переключая истасканные треки), за исключением одного «но». Мимо, недолго задержавшись на соседней полосе дороги, диктуемый красным сигналом светофора, остановился он… Чон Хосок. Всё в той же своей маленькой нескладной машине оттенка томатного соуса, на вид напоминающей игрушечную, с жёлтым миньоном прыгающим под зеркалом заднего вида и в той же толстовке цвета… какао сорта Тринитарио. Хосок всегда говорил, что какао давно и с заметной удачей проявило себя в ингибировании раковых клеток, а Юнги был уверен лишь в том, что оно устраняет запоры. Окна были закрыты, но даже отсюда, из салона своего подаренного родителями новенького авто, он слышал излюбленные Хосоком утренние новости: где-то что-то кого-то в множестве интерпретаций на бесконечной, уже до жути приевшейся пластинке, и понял, что собственная игравшая до этого перекрёстка музыка застыла. Хосок бросил озадаченный взгляд на панель управления, брови потянулись друг к дружке. Музыка Юнги… она, судя по всему, по привычке подключившись к чужой системе, заиграла в чужом автомобиле, сопровождая чужое раннее утро. Игрушечный автомобиль, не желая разбираться в аномалии, тронулся с места. Какое-то время Юнги яро сигналили в спину, и он даже видел в зеркалах заднего вида, как другие водители, не сдерживая нелюбовь к будничным утрам, крутили пальцем у виска. Бедное утро, оно ничего зазорного ведь не сделало. Круассан обиженно запаковался в хрустящую бумагу и, возомнив себя стаканчиком, прилёг в соответствующий держатель. Во втором, выпуская лёгкие облачка пара из квадратного разреза-для-питья, разместился лёгкий-лёгкий латте на миндальном молоке. Юнги же отпустил несчастную педаль тормоза и, проехав десяток метров, остановился на бесплатной парковке ботанического сада. День был обычный: обычно плелись вдоль тротуара забитые школьниками автобусы, обычно для раннего октября неистово хлестало небо по земле. Казалось, ливень стоял столбами из соляных отложений, и не было ясно, поднялось ли за ним солнце. Может, всё дело именно в том, что звёздный гигант сегодня не вышел на работу? Нет, всё же солнце где-то там было. В зеркале по правую руку через тяжеленные тучи пробивался бледный, как латте Юнги, диск небесного светила. Всё как всегда, очередной, надо полагать, внезапный остракизм — прямиком как в древних Афинах, когда жители выбирали самого неприглядного обществу человека и изгоняли того на десять лет. Всё просто. Голосовали жители «черепками» — осколками глиняных тарелок и ваз. Единого стандарта надписи на остраконе не было, и многие афиняне считали необходимым не только написать имя, но и добавить эмоционально-экспрессивный комментарий с использованием обсценной лексики и иллюстрацией к ней. В случае Юнги, как бы это сказать… было бы: «Пусть проваливает» или «Вот урод, да ещё и курильщик. Бывший курильщик? Бывших курильщиков не бывает! Урод!». Что же, Юнги на таком своеобразном суде черепков — самый частый подсудимый. Хоть считать себя ничтожеством было как-то негуманно, но иногда иначе просто не получалось. В защиту обвиняемого скажем, что он не виноват в том, что не любил, но не исключаем того факта, что, вероятно, виноват в том, что этого не сказал. Для всех в компании они неожиданно подписались на один студенческий проект, так же неожиданно устроились на одну подработку: Хосок договорился за Юнги, тот недолго воротил нос, но пришёл на собеседование и сразу же получил место. Платили им на руки, платили прилично (потому что в какой-то степени нелегально, но в суде это упоминать нежелательно). А всё началось с того, что Юнги поддержал Хосока в болезненном расставании. — Слушай, давай сойдёмся, чтобы заглушить мою боль? — спросил Хосок, очевидно шутя, но что-то в его интонации было похоже на немое «пожалуйста». — Не получится, — отбивался он. И не более. Дворники без устали дёргались из стороны в сторону, время от времени открывая Юнги обзор на каменные своды в саду. Недолго думая, он заглушил мотор и откинулся в кресле. В салоне пахло кожей и въевшейся в коврики землёй, а в крышу над головой барабанил дождь. Странные они, эти капли дождя: отрываются от неба и несутся вниз, чтобы безжалостно разбиться; и ведь обязательно разбиваются. Юнги впервые за долгое время пожалел, что бросил курить. В конце концов, затянуться как следует ему сейчас совсем не помешало бы; даже если этим он пойдёт наперекор прошлому самосуду… Даосисты, конфуцианцы и прочие гиганты мысли, облачённые в ядовито зелёные униформы, словно яркие мячики для игры в теннис, разбросались со своими лопатами и метлами под навесом какой-то забегаловки и курили-курили-курили; безбожно и смачно сплёвывая накапливающуюся во рту смолу. Дым поднимался, протискиваясь меж капель и сливался с небом. Будь у Юнги зонт, то, может, стрельнул бы у них сигаретку, разделив время с великими умами коммунального хозяйства — не зря ведь двенадцать человек на место. Холод проник в салон — становилось зябко, и он на минутку задумался о всемирном потеплении и его полном несоответствии погоде. Пытался так избежать другой навязчивой мысли: он знал, что его любят и продолжал этим нагло пользоваться. Бредом величия он, стоит заметить, не страдал, но побаловать себя им хотелось ужасно. Хосок преодолевал километры, чтобы не оставлять Юнги одного на работе в компании того засранца техника-оператора и его нездоровой тактильности; Хосок возил его до дома и обратно, когда Юнги забывал проездной (даже когда забывал его намеренно); Хосок оплачивал ему непосильно мясистый бургер с двойной порцией халапеньо и тройным ударом по печени. Хосок покупал его любимые сигареты — «Ну, разве это не любовь?», иногда думал он. Все знали, что Юнги Хосоку нравится, а вот путь обратно беспощадно замело. — Просто признайся, что тебе понравился тот парень, разливавший пиво в Доджес, — зачем-то обвинял его он. — Нет… вот кому-кому как ни тебе об этом знать. Видели бы присяжные с каким выражением лисьего лица Юнги отвернулся после этого к окну, оставляя в отражении себя полным довольства. Его самолюбие мурлыкало и трепетало. Отчего-то он особенно ярко запомнил вечер пятнадцатого августа, когда из-за давления у Хосока из носа хлынула кровь; прямиком под цвет его машины. Свидетель на слушании бы сказал: «Все ведь шутят про неизлечимые болезни», и судья бы, определённо, кивнул в подтверждении. Вот и Хосок тоже шутил. — Спасибо, — произнёс Юнги по приезде домой, поняв, что благодарит его впервые. Именно в тот самый день ему стало по-настоящему жаль его. — Я ещё не умер, — ответил Хосок. — Для благодарности никогда не поздно. Дождь постепенно умолкал, как если бы на небе медленно сбавляли подачу воды, и Юнги бросил взгляд на часы — опаздывал. Он ненавидел опаздывать, как ненавидел катастрофическое отсутствие дисциплины и халтуру. Хосок опаздывал постоянно. Наверное, стоило ждать, по меньшей мере, апокалипсис, если Хосок приехал вовремя, не ссылаясь на километровые пробки, избитые дороги и заполонивших их хамов подстать тем, что сверлили собственные головы позади парня полчаса назад. Юнги и Хосок обязательно ругались: он видел, как во взгляде напротив копится бессильное напряжение и складываются в баулы обиды, но ничего не мог с этим поделать. Его эмпатия на этом безжалостно ограничивалась. В последний вечер они сидели в полночь под песни из позабытого плейлиста после дурацкой ноябрьской вечеринки, где успели выпить всего-то чуть-чуть водки с примесью давно выдохшегося спрайта и сока за сто тенге (и то на спор). Они сидели: Юнги — совсем пьяный, сказывалась выкуренная в компании малознакомых ребят с другого факультета пачка, Хосок — не совсем, всё-таки за рулём и Юнги ещё везти на другой конец города. Скрываясь в радио, исландка Бьорк отправляла им тайные послания. Хосок всё вспоминал о фильме Триера, в котором она сыграла слепую танцовщицу, хотя танцовщицей не была вовсе. Говорил он так, как если бы рассказывал о лучших днях своего детства, но Юнги, слыша лишь удары пенистых волн о скалы, думал о фьордах и чёрных пляжах с непроизносимыми названиями; что сниматься в фильмах Триера — проще простого, достаточно страдать букетом ментальных болячек, и совсем немного о том, что для Хосока в Исландии всё же холодновато. Они долго прощались, и то была единственная ночь (из сотни друг с другом проведённых), когда что-то могло получиться, но Юнги легонечко принюхался к салону автомобиля и не воодушевлённый запахом бессмертного никотина вышел. Дверца захлопнулась, песня умолкла, ночь перестала быть ночью. Если бы что-то получилось, Юнги, наверное, уговорил бы тогда Хосока не бросать университет, и она, эта ночь, наверное, не стала бы для них последней. Но, несомненно, дверца захлопнулась, песня умолкла, а ночь перестала быть ночью. Он ещё долго сидел на холодной скамейке, уговаривая уже себя закурить и думая, что, наверное, если бы с Хосоком тогда всё получилось, он всё равно бы его бросил. Он всегда всех бросал. Всегда делал больно. Он и Хосоку сделал. Только признаться в этом пока не мог. Ни себе, ни ему. Поэтому и не курил. Бросил. Хосок оставался Хосоком — немного нескладным, нелепым и потерянным. Хосок был парнем с миньоном под зеркалом заднего вида. Совсем не его, Юнги, человеком. Всё-таки, судись, не судись, но когда неподходящие друг другу люди изо всех сил пытаются делать вещи, свойственные подходящим, выходит игра без права на ошибку. Присяжные вынесли свой вердикт, что виновных нет; как нет и обвиняющих. Впрочем, сложнее всегда вторым, ведь все бремя доказательства чужой виновности лежит именно на их осунувшихся плечах. Что-то отдавая, мы всегда (и нет тому исключений) получаем взамен, даже если то — лишь тёплый взгляд или брошенное невпопад слово приятного слуху голосом. Что-то получая, мы всегда (и нет тому повода для спора) отдаём, будь то бургер с двойной порцией халапеньо или доступ к стереосистеме. Вечный взаимообмен, как сменяющие друг друга на дорожных полосах автомобили и люди в очереди за круассанами. Юнги откровенно запутался в этих «да» и «нет», в минусах и плюсах, в списках «за» и «против», он знает лишь одно: они больше не сядут в один салон, как знает и то, что у него есть автомобиль и, что у Хосока он тоже есть, и если бы они ну уж очень-очень того хотели, то обязательно бы настроили свои маршруты в одном направлении. Палец стряхнул с дисплея блокировку и незамысловатыми движениями погрузился в настройки. «Забыть устройство «Hoseoklovesprite»?» «Вы, действительно, хотите забыть устройство «Hoseoklovesprite»? «Устройство забыто». Остракизм… он ведь не о лишении или наказании — он о профилактике. «В смешном положении оказался бы тот, кто стал пытаться сочинять для них законы», — высмеивал этот суд Аристотель… впрочем, Аристотель высмеивал многих. Хосока с Юнги он бы высмеял тоже. Несомненно, они с Хосоком прошли через многое и утверждение это не нуждается в подтверждении и в вещественных доказательствах. Это, ни много, ни мало — аксиома, с которой судья не станет спорить. Такая же, как-то, что полоса, по которой ехал Хосок, уходила лишь прямо, а та, на которой застрял Юнги, влево. Иначе бы это значило нарушение правил дорожного движения, а Юнги ничто так не уважает как правила. Остаркизм присущ хваленному обществу и сейчас. Особенно сильно им попахивает в игнорировании людей, которые, как некоторым кажется, не заслуживают уважения, как официанты из Доджес и дворники… не те, что автомобильные, а в неоновых униформах. Хосок под заботливым взором своего миньона уедет опаздывать и будет судорожно выискивать в карманах пропуск, хотя, как пить дать, он снова в портмоне, небрежно брошенном на пассажирское сиденье. Его унесёт зелёными вспышками светофоров и указателями поворотника, а новости будут таять, выпадая из приоткрытого окна вместе с выпарившимся глицерином. Юнги же, запивая круассан с лососем остатками кофе, заведет мотор и выедет с парковки. Уже два раза звонили с работы.