Зима в середине августа

Тэхен ждал уже второй час, мучая несчастный двигатель автомобиля: включить-выключить, чтобы ненадолго согреться, затем снова впасть в оцепенение и не тратить остатки бензина в баке — там всего-то несчастных двадцать километров ходу, да и денег на эту дрянь из колонки уже нет. В пятидесяти метрах неоновым пятном издевательски горела эмблема заправки «Дизель», на которую он старался не смотреть. Хотя, и смотреть-то на парковке перед караоке-клубом было откровенно не на что. — Давайте дадим шанс новым эмоциям и группе Сандэй-пипл! — Лишь успело провозгласить радио перед тем, как снова вырубиться. Стоял третий час мерзкой ноябрьской ночи, особенно мерзкой в сопровождении нового освежителя воздуха, купленного по вселенской ошибке. Теперь у Тэхена под зеркалом заднего вида висело биологическое оружие массового (не совсем массового… скорее, конкретно его) поражения под прикрытием хвойного леса. Поражаемый объект дожидался свою маман (так он называл с детства), исполнявшую, по меньшей мере, сотую песню из сборника восьмидесятых на затянувшемся корпоративе. Очередное «Ещё пятнадцать минуточек, дорогой» как обычно растянулось в час. Он появился у двери в клуб незаметно, наверное, в ту самую секунду, когда Тэхен всё же отвлёкся на чертовый знак заправки. Он… Тэхен решил, что Ему подойдёт имя Сокджин, стоял, сложив продрогшие руки в карманы, и курил выпрошенную у друга (это Тэхен тоже придумал, будучи не обделённым фантазией) сигарету марки… допустим, Мальборо Голд. На нём была пухлая желтая парка и светлые джинсы, а ступни топтались на крошащемся льду в белых кроссовках с тремя узнаваемыми светоотражающими полосками. Сокджин на Тэхена не смотрел — для него был различим лишь откинувшийся в кресле силуэт. В одеянии курящего сложно было отличить от светлого панельного здания позади. Своей непоколебимостью он, судя по всему, пародировал бездушный манекен. И лишь то и дело сверкающая оранжевым пламенем сигарета в зубах и ловящие легкомысленные вспышки рекламного билборда напротив адидасы выдавали в нём живого человека. Высоко задрав голову, Сокджин всматривался в небо, в беззвёздное полотно с очертаниями облаков на нём. Смотрел он так, будто всё-всё в этом мире понимал. Ненадолго Тэхен вспомнил, что и ночью по небу плывут облака, но это показалось ему бестолковой мелочью по сравнению с тем, что происходило на Земле в эту самую минуту и с тем, кто на них, эти бледные ватные комья, смотрел. Сокджин… действительно, ему очень шло это имя, думал о чём-то с сосредоточенностью и жадно высасывал никотин из плотно забитого в папирус табака (сигарета-то одна). Казалось, он хотел выйти за рамки своего привычного мышления и найти ответ на какой-нибудь новый не придуманный ещё вопрос, но он был уже слегка пьян для таких открытий… Да и ему, и смотрящему на него Тэхену было понятно — ответ этот так и останется неясным. Зато Тэхен знал многое о нём, о своём незнакомце: утром Сокджин проспал (о чём свидетельствовали ореховые круги под глазами) и в попыхах неудачно побрился — под правой скулой покрывался корочкой неглубокий порез, днём торчал в офисе, а сейчас скучал на мальчишнике старого приятеля. Скучал без Тэхена в своей жизни, очевидно. А ещё он очень любил желтый цвет. С лёгкостью можно найти человека, чей любимый цвет, к примеру, чёрный, ведь он, без сомнений, входит в разряд непобедимой классики. Так же просто найти любителя красного, такого жгучего-жгучего, как перчик чили, горящее зарево, страстные розы и алая губная помада роковой красотки. Синий и зелёный выбирают непременно за самые любимые глаза, а кто-то превозносит розовый и фиолетовый за свою экстравагантность и эпатажность. Но чертовски… чертовски сложно найти человека, любящего желтый без каких-либо препирательств, так же сложно, как ночью на парковке перед заправкой "Дизель” найти смысл жизни в проплывающих над головой облаках. Тэхен знал, что монахи носят желтое, как символ кротости; желтая пресса частично именуется таковой из-за дешёвой переработанной бумаги, на которой печатали самые грязные сплетни светской жизни; желтым домом клиника для душевнобольных зовётся потому, что врачи верили в психологию цвета и покрывали стены палат толстым слоем желтого, а Ван Гог ел эту самую краску и в последствии к больным присоединился. Однако его это нисколько не останавливало. Он любил желтый всегда. Тот самый желтый, который далёк от когда-то бывших солнцем следов цветного мела на грязном асфальте, от дорожного знака «Дорога уходит в спиральном направлении» или «Осторожно, олень». Нет, конечно, они так не называются… Даже не похожий на сигнал поворотника, а желтый… как холодное свежее сливочное масло или молодые лютики, как воздушные кукурузные хлопья и первые несмелые лучи рассвета. Рассветы — Тэхен их тоже очень любит, даже больше, чем закаты. Хотя, и в закатах порой дребезжит этот самый еле уловимый любимый оттенок. Это тот самый желтый, который совсем как июльское воскресное утро, прогретое щебетом кенаров. Мимо пробежала группа из нескольких мужчин и, рьяно отстаивая права футбольного клуба «Манчестер Юнайтед», исчезла за поворотом. Они, как и многие другие, успевшие незаметно проплыть мимо, были совсем не в сравнение Сокджину, просто оттого, что это невозможно не заметить. Особенных людей Тэхен чувствовал. Сокджин, определённо, похож на того, кому предначертано нечто большее, нежели бесцельные офисные будни и одноразовые знакомые на фоне полного отсутствия единомышленников, а внешне ему бы подошёл и выросший из каскадной стрижки хвостик, и дурацкий ирокез из нулевых, и… Он вовсе выглядел как человек, которому подошло бы что угодно, даже сплошная нелепица по типу лягушачьего кигуруми или растянутого старушечьего кардигана. Вдвоём они (с Тэхеном, а не кардиганом, упаси боже) бы очень хорошо смотрелись, да так, что и не придраться. Вот они просыпаются под группу Сандэй-пипл (чтобы потом возненавидеть тех за нежеланное пробуждение), Тэхен бесталанно шутит, но Сокджин отчего-то искренне смеётся; ужинают в Батчерс, где подают самые лучшие стейки, колесят от одной заправки “Дизель” до другой; не помещаясь в отражении узкого зеркала, чистят зубы, и на предложенную Тэхеном помощь в бритье Сокджин непременно ворчит, но в итоге покорно поддаётся, как поддаётся уже на все авантюры своего… Своего… Не успел Сокджин швырнуть окурок в урну, как дверь клуба отворилась настежь, с усталостью выпуская наружу группу из пятидесятилетних женщин. Среди них Тэхен узнал и ту, что мог бы почти с уверенностью назвать своей матерью. В одночасье время стало неприятно ощутимым и сжалось до размера освежителя. Сокджин терпеливо дожидался, пока нетрезвая компания спустится по двум ступенькам (тем это никак не удавалось сделать без внезапных объятий и заливистого смеха) и в какой-то момент оказался крайне близко к матери Тэхена, придержав её за предплечье для благополучной балансировки. Ещё через секунду он уже юркнул за дверь, оставив за собой лишь дотлевающий в мусорном ведре окурок. Тэхен тоже кое-что потушил — свою фантазию, и снова завёл двигатель: заиграло радио, подул ещё не достаточно нагретый воздух из кондиционера, справа раздался щелчок и, смеясь со своих мыслей, на пассажирском сиденье разместилась мать. — Мы так хорошо посидели, — выдохнула она с удовольствием, разбавляя хвойный лес запахами спиртного и кальяна. — Попили, поели, попели — самое главное. Представляешь, Суён так замуж и не вышла, зато до сих пор вспоминает тот случай со своей несчастной короткой юбкой. — Представляю, — произнёс Тэхен, не имея ни малейшего представления об упомянутой юбке. И, думалось, слава богу. Помогая ей пристегнуться (все самостоятельные попытки успехом не увенчались), он легонько коснулся женской дублёнки в том самом месте, где за неё ухватился парень по имени Сокджин.