Плохой человек

Сеул, 1999 год

Это жаркая ночь. Шумная и полная безумия. В вечер пятницы Сеул всегда преображался, будто бы перерождаясь заново. Город загорался огнями, пестрил яркостью красок, пах густым дымом и пьяностью. О, эта гулящая молодёжь, которая не знает покоя. Им не нужно многого, чтобы почувствовать себя живыми, раскрепощёнными или радостными, — всего лишь алкоголь, сигареты и музыка. Большего и не требуется. Теснота подпольных клубов сближала, табак, гуляющий в лёгких, расслаблял тело, а ритмичные хиты отравляли разум, заставляя двигаться в сумасшедшем темпе. Ги-Хун — тоже студент. Он — неотъемлемая часть этой безумной толпы, сплочённой одним общим интересом забыться, и он рад быть здесь. Они с другом приходили в этот бар раз в несколько недель, чтобы отдохнуть от рутинной невозможности. Они молоды, полны энергии и готовы плясать хоть всю ночь, смеясь во весь голос. Они всего лишь студенты, и после выпуска им должны открыться все чёртовы двери, увлекая в ту самую взрослость, о которой так грезит каждый ребёнок. Их ждёт великое будущее, невероятные открытия, абсолютная свобода. — Ги-Хун, смотри! — кричит ему друг, пытаясь своим голосом пробраться сквозь стоящий внутри наполненного людьми помещения гул. — Этот парень на тебя уже минут десять пялится. Он оборачивается, встречаясь с распущенным взглядом незнакомца, в котором было что-то бесовское и привлекательное в своей самой извращённой манере. Тот улыбается почти мгновенно, не давая Ги-Хуну усомниться в том, что он и правда смотрит на него, смотрит долго и пристально, откровенно и прямо, потому что отвести взгляд уже не представляется ему возможным, — с той самой секунды, как он впервые заметил юношу в этой толпе. — Это как-то неправильно... — делится впечатлением Сон Ги-Хун, кусая губы в приступе нервозности. И только пунцовость щёк выдаёт внутреннее волнение, неторопливо растекающееся в груди обжигающим, как нагретая до ста градусов в звенящем чайнике вода, ожиданием. Чон Бэ закатывает свои глаза, упираясь о барную стойку руками в попытке восстановить дыхание после долгих, проведённых на не отличающемся своей просторностью танцполе, минут. Ему действительно смешно, а всё вокруг немного плывёт и шатается, вызывая неясную щекотку где-то в горле, раздражённом от непрерывных попыток перекричать музыку. — Неправильно — это продолжать отрицать очевидное, — он подмигивает, хлопая друга по плечу в поддерживающем жесте, а потом оттягивает воротник своей футболки, сгорая от нехватки воздуха. — Тебе нужно развеяться, Ги-Хун. Завтра подумаешь о том, почему у тебя член по-настоящему стоит исключительно на другие члены и почему это должен быть именно он, а сегодня забей на всё. Наслаждайся моментом, лови кайф. Отключи свой мозг. И Ги-Хуну отчего-то думается, что лучшего совета в своей жизни он ещё не получал никогда. Всё верно: завтра его жизнь снова станет серой и скучной, он вернётся в этот успевший надоесть день сурка и продолжит жить в режиме дом-учёба-подработка-дом, думая только о том, как обеспечить себе достойное будущее своей трехлетней дочке, имея так мало ресурсов для этого. Но сегодня... Хотя бы этой ночью... Можно ли ему выдохнуть? Он высушивает рюмку спиртного, сразу же зарываясь носом в сгиб локтя. Чон Бэ на этот жест смеётся звонко и говорит что-то глупое в знак искренней поддержки, когда Ги-Хун трогается с места, ускользая в толпу. — Привет, — говорит он на выдохе, добираясь до того самого парня, и гулко глотает накопившуюся от волнения слюну, зачёсывая назад свои взмокшие смолянистые волосы. Незнакомец демонстрирует свою самую обворожительную улыбку, на секунду закусывая нижнюю губу, и вместо приветствия произносит: — Потанцуем? Это кажется нереальным просто, нечестным, но сопротивляться он не может — на это просто нет сил. Он отчаянно жаждет раствориться в окружающей его атмосфере безрассудства, бессознательности и полного удовлетворения своих запретных желаний. Они танцуют, близко прижимаясь друг к другу, опаляют лица жарким дыханием и сходят с ума от накатившего восторга. Их руки пляшут в унисон, стекают по контурам тел друг друга, очерчивая силуэты, их губы находятся на расстоянии миллиметра, и от этого ведёт не меньше, чем от алкоголя. Глаза этого парня губят Сон Ги-Хуна, захватывая в плен, а прикосновения — охмеляют. Он решается спросить, хватаясь за единственную возможность вставить слово, когда музыка меняется на более тихую и спокойную, а вместе с ней меняется и движение их тел, ощутимо замедляясь: — Как тебя зовут? — Хван Ин-Хо, — хрипло произносит тот, и его грудь вздымается в попытках набрать побольше воздуха в ненасытные лёгкие. — А тебя? — Сон Ги-Хун...Меня зовут Сон Ги-Хун, — несмело отвечает он, замечая, как освещение в клубе меняется, и теперь их своеобразные объятия замечают все присутствующие, до этого увлечённые своими партнёрами и "играми" с ними, ведущими к логичному продолжению вечера. Эти взгляды пугали, потому что два парня, стоящие в такой провокационной позе, да ещё и посреди многолюдного зала, — это ненормально, отвратительно и смешно. Общество не принимает таких людей, как они, и Ги-Хун уяснил это ещё в подростковом возрасте, когда позволил себе утонуть в нежных чувствах к однокласснику, совершенно не подозревая, к чему может привести такая оплошность (к синякам, несмываемому клейму, выжженному на коже чужими ругательствами, и вынужденной мере вступить в отношения с женщиной, которую он совсем не любил, чтобы развестись практически сразу, после рождения дочери). От накативших вдруг воспоминаний становится дурно. Хван Ин-Хо, чутко замечая его перемену в настроении, предлагает практически незамедлительно, укладывая свои руки на талию Сон Ги-Хуна: — Хочешь уйти отсюда? — Отвези меня домой, — просит он, съёживаясь под ненавистными взглядами окружающих. — У тебя есть машина? Хочу домой, пожалуйста. Ин-Хо медленно кивает, осматриваясь, и выводит Сон Ги-Хуна на улицу, распихивая уставившихся на них студентов своими широкими плечами и глотая их колкие комментарии сквозь плотно сжатые челюсти. На парковке их ждёт оранжево-красная Хендай Пони и звенящая тишина спящего города. В машине Сон Ги-Хуну более чем комфортно — он сидит на пассажирском, прислонившись горячим лбом к холодному стеклу, и смотрит замучено на тёмные пейзажи за окном. Ин-Хо бросает на него внимательный взгляд, отмечая раскрасневшиеся щёки и слегка осоловевший от алкоголя взгляд. Ги-Хун выглядит разбитым совершенно, и Хван Ин-Хо вдруг становится неимоверно стыдно за то, что он позволил им обоим такую распущенность и подставил этого студента под удар, не заботясь ни о чём, кроме возникшего внутри собственного чувства глубокой меланхолии и отчаянной жажды прикоснуться именно к нему. — Я, наверное, не должен был... — начинает он, но врезается в прямой взгляд слезящихся глаз, которые смотрели на него с некой надеждой и со смертельно-тоскливым желанием довериться, и сдаётся, замолкая и продолжая после недлинной паузы со вздохом: — Просто ты такой красивый. — Правда? — устало интересуется тот, ни капли не смущаясь от услышанного комплимента, и, похоже, даже не замечает застывшей в своём прямом взгляде влаги. — Да, — сухо отвечает Ин-Хо, тарабаня пальцами по рулю. Ему нравится такая открытость, но он, по правде говоря, ею смущён. — Куда мы едем? — Дважды направо, потом прямо до упора и снова направо. Остановишься возле крайней многоэтажки, — Сон Ги-Хун проговаривает на автомате, продолжая пытаться распутать клубок собственных мыслей. — Разве это не странно — считать меня привлекательным? — мысли оказываются озвучены до того, как он успевает прикусить язык. Хван Ин-Хо усмехается, пожимая плечами: — Не знаю. Ты себя видел вообще? «И что это, мать твою, должно значить?» — в голове тупо бьётся мысль, а Ги-Хун лишь устало проводит рукой по лицу. Редкие фонари отбрасывают тусклый свет на мокрый после недавнего дождя асфальт, создавая причудливую игру теней. Ги-Хун украдкой бросает взгляд на профиль своего водителя, отмечая, как свет светофоров окрашивает его кожу то в красный, то в зелёный. Хван Ин-Хо кажется нереальным, словно персонаж из какого-то артхаусного фильма. А мысль, в это время красной строкой где-то меж висков Ин-Хо бежавшая, до невозможного проста: сегодня всё складывается иначе, по совершенно новому, не отрепетированному ранее сценарию. Впервые его пальцы не дрожат от сладкой нервозности в предвкушении финала, а этого паренька ему — почему-то — хочется именно успокаивать. Ги-Хун переводит взгляд на свои руки, сложенные на коленях, и думает о дочери, спящей сейчас у бабушки, о своей маленькой квартирке, где каждая вещь кричит о его одиночестве, о годах, проведенных в попытках соответствовать чужим ожиданиям. — Вот здесь, — тихо говорит он, когда машина подъезжает к его дому. Ин-Хо паркуется и выключает двигатель, погружая их в полную тишину. В темноте его профиль кажется высеченным из камня — идеальным, нечеловеческим. Он поворачивается к Ги-Хуну, и тот чувствует, как сердце пропускает удар. — Знаешь, — начинает Ин-Хо с мягкой улыбкой. — я мог бы подняться к тебе. Если хочешь. Мне просто кажется, ты себя не очень хорошо чувствуешь. В его предложении нет грубой настойчивости или пошлости — только спокойная уверенность человека, привыкшего получать то, что хочет. Ги-Хун сглатывает, чувствуя, как пересыхает в горле. Он должен отказаться. Должен выйти из машины, подняться в свою квартиру и забыть эту ночь как странный сон. Но что-то в глазах Ин-Хо — какая-то магнетическая сила — не позволяет ему этого сделать. Он знает, что глупо впускать к себе в квартиру парня, которого знаешь от силы час, но... — Я... — Ги-Хун запинается, глядя на свои дрожащие пальцы. — Да. Хочу.